Доза

…I need it, want it, you know I've got to have it.

      Один долгий глубокий вдох через ноздри. Одно простое движение тонкой трубочки из банкноты. Порошок исчезает с поверхности столика, сопровождаясь знакомым жжением слизистой носа. Энджел откидывается на спинку дивана, медленно выдыхает через рот. Глаза закрыты. Он сидит так какое-то время — неподвижно, прислушиваясь к ощущениям, но чувствует лишь разочарование.       Не берёт. Не вставляет. Не торкает.       Новая дорожка. Новый вдох. Даже сейчас не тащит. Даст кривится, фыркая сквозь зубы; раздражается, хотя подобное уже не должно вызывать эмоций. Для зависимого его уровня с таким же успехом можно вдыхать ёбаную сахарную пудру. Иронично, что здесь дурь распространяется именно что как пудра. Он так бесится ещё и потому, что невозможность легко достичь желаемого эффекта — довершение всех сегодняшних злоключений.       Конечно, проще вмазаться, но у Энджела нет желания ебаться с иглами. Он вообще не входил в число фанатов этих штук. Что, само собой, не мешало Валентино периодически пускать их в ход во время съёмок. Дёрганый гондон, блять, как ахуенно было бы однажды запихнуть их ему в глаза или куда пониже.       Даст хмурится, формируя третью по счёту белую линию. Нужно принять больше. Он должен ощутить это.       Вдох. Энджел снова замирает, снова смыкает веки. Он готов посекундно отсчитывать каждую минуту в ожидании прихода, как обычно люди считают каких-нибудь овец перед сном — с которым, кстати, у него всё чаще не ладится. Стресс? Кошмары? Побочки? Бинго, нахуй. В последнее время единственный верный способ заснуть — или, вернее, вырубиться, — просто наебениться.       Но прямо сейчас во сне, к счастью, нет необходимости.       Музыка, играющая в дешёвеньком клубе, становится чуть громче. Энджел приоткрывает глаза. Уголок рта непроизвольно приподнимается. Вот оно. Старый добрый пи-си-пи. Ближайшие четыре часа — а если повезёт, то дольше, — проблем не существует.       Взгляд лениво скользит по помещению в тщетной попытке выцепить из здешнего сброда кого-нибудь интересного. Впрочем, может, и хорошо, что тщетной: на сегодня с Даста хватит чужого внимания. Он занимается этим скорее по инерции. По привычке.       Неоновая надпись на стене кажется ярче обычного. Контур букв то и дело меняет толщину, становится полупрозрачным и чуть двоится. Наверное, из-за невозможности сфокусироваться. Энджел трёт веки; сухая густо накрашенная тушь колет слезящиеся глаза, сыпется, мелкими крошками оседая на белых щеках, оставляет грязные следы на подушечках большого и среднего пальцев.       Рабочий день сегодня длился четырнадцать часов. Потому что кто-то, судя по всему, задался целью запастись материалом на несколько месяцев вперёд и заодно бесконечно задрачивать едва ли не каждую сцену, так что под конец ощущения нельзя было сгладить никаким лидокаином. Дубль, два, три, другая поза, быстрее, затянуть обвязку крепче… нет, другой ракурс, — снова не то, переснимаем. Дасту казалось, что большинство всего, что с ним творили, творили только ради того, чтобы поиздеваться. И в очередной раз ловя затуманенным зрением хорошо знакомую широкую ухмылку, он понимал, что, блять, не ошибается.       Однако всё, что Энджел мог себе позволить, — сжать кулаки, оскалиться и материться. Может быть, вслух, но лучше — про себя или сквозь зубы, ведь если на его агрессию обратят внимание — будет хуже. За десятки лет в порноиндустрии он превосходно усвоил две вещи: первая — Валентино нельзя переубедить — только задобрить безоговорочным подчинением; вторая — в разговорах с ним любой ответ, кроме положительного, — неправильный.       «Сотрудничество» — бесконечный цикл пренебрежения и эксплуатации с редкими проблесками в виде фальшивой, приторной ласки, необходимой лишь для того, чтобы держать «товар» на коротком поводке. Даст отлично осознавал, что для Валентино он всегда был и будет расходным материалом, хотя и более ценным в сравнении с другими контракторами. Осознавал — и мог сделать целое нихуя. И всеми силами старался перестать осознавать.       Не осознавать — единственный способ терпеть происходящее. А потому для того, чтобы прожить ещё один день, ему нужна доза.