Красные пятна

      — И вот я и говорю ему, Осаф, что за чепуху ты написал в рецензии, а он так поджал губы, аж трясется весь от злобы, и усишки ходуном, и говорит мне: нет, я вам этого, мол, не прощу!       Мастер взмахнул рукой, в которой был бокал, но содержимое осталось внутри.       — Нет, ну вы себе это представляете, профессор? Он же образованный человек, критик со стажем, а на стишки Бездомного такую хвалебную рецензию выдвинул! Он, мол, двигает прогресс! Поднялся до небес, ха-ха, представляете! Нет, ну не в том смысле, но все же!       Мастер неистово и исступленно расхохотался, вскочил на ноги и принялся ходить по подвалу, то и дело салютируя себе бокалом. Мелкие красные капли брызгали ему на белоснежную рубашку.       Они пили уже несколько часов… не так: Мастер напивался, а Воланд потягивал второй бокал. Наблюдать, как с Мастера слетает вся шелуха вроде приличий и социальных норм, было забавно. Писатель все больше горячился, и Воланд бы его остановил, да только понимал, что если сейчас это сделает, то все эти слова могут быть сказаны совсем при других обстоятельствах.       — В’ы пр’иг’ласили мен’я в гост’и пор’ассуждать о низости и пр’одажности товар’ища Латунского? — спустя еще полчаса подобного монолога, Воланд все же решился сменить тему. Становилось невыносимо жаль Мастера, что так сильно переживал из-за какого-то неприятного типа, которому одна дорога после смерти — вылизывать слишком длинным языком котел.       — Нет, я пригласил вас с совсем другой целью, — Мастер опустился вдруг у его ног, бокал на полу, чудом не упал. — Я хотел вас спросить… профессор, вам когда-нибудь говорили, что у вас удивительной красоты глаза?       — Да уж навер’няка г’овор’или, — съехидничал он в ответ, но собственные губы почему-то немного не слушались. У Мастера иногда получалось сделать что-то такое невыносимо человеческое, что Воланда пугало, и он чувствовал потребность абсолютно замереть — вот как сейчас, когда пальцы Мастера зачем-то гладили его колени — равно ласково и больное, и здоровое.       — Будь я женщиной, вы бы захотели меня сопровождать? Представьте, вечер в кабаре, я в обтягивающем коротком черном платье, на голове шляпка…       — Лучше уж наобор’от, — Мастера совершенно не хочется представлять ни женщиной, ни с женщиной: только таким, какой он есть, с этими его чуть впалыми щеками, с болезненно-надорванным взглядом, пальцы все в чернилах, у уха тоже чернила, где спадает тонкая прядка длинноватых волос… — Я в таком платье вам б’ы понр’авился?       — Боюсь, у меня не было бы шансов устоять, — засмеялся Мастер, уже совсем не пьяно и очень легко. — Я бы станцевал что-нибудь с вами…       — На кончике иглы? Я б’ы охотнее пр’осто пос’идел, — он засмеялся в ответ, потому что невозможно было не смеяться рядом с этим человеком. Внутри что-то странное будто распирало ребра, от чего хотелось то заплакать и прижать Мастера к себе, то повалить его на роскошный, подаренный им самим ковер, и долго и мучительно целовать и проходиться губами по обнаженной коже, спускаясь до самого члена и…       Видимо, Мастер что-то такое прочел в его взгляде, и он порывисто встал, покачнувшись и сбив бокал. Красная лужица растеклась у его ног, оставляя уродливые пятна на потертом паркете, что не выведут еще четверть века, но это было сейчас не так важно, как то, что Мастер к нему нагнулся. Дыхание у него было пьяное, будто бы немного обжигающее, и Воланд вдруг упустил, когда именно к его губам припали уста писателя.       …Мессира в этом тысячелетии целовали множество мужчин и не меньше женщин, но никто — так требовательно и с полным осознанием своего права на эти поцелуи.       — Я вас позвал, чтобы наконец поцеловать, — прошептал Мастер, — а то вы бы никогда сами не решились.       Воланду внутри стало удивительно смешно и легко. Конечно, он бы поцеловал Мастера первым, но тот сначала должен был этого пожелать хотя бы в своих мыслях…       Мысли его Воланд последние дни изо всех сил старался не читать.

***

      Лежать на земле было ужасно неудобно: спину ломило от неудобной позы, но Мастер тут же, будто бы ожидая этого, подложил ему под спину скрученное в несколько раз одеяло.       Они расположились на теплом покрывале в саду ажурной дачки, где совсем не было слышно соседей: муж Маргариты Николаевны получил этот участок еще три года назад, и с тех пор доверил его посещение жене. В любом случае, сейчас он был в Ленинграде и не планировал вернуться до конца недели. Так что, говоря языком фактов, Маргарита Николаевна уехала на дачу с любовником — а тот привез своего любовника.       Всех все устраивало: Наташу, получившую внеплановый оплачиваемый отпуск. Маргариту, что просыпалась уже два дня кряду в объятиях Мастера. Мастера, что почти перестал вздрагивать, заслышав на дорожке автомобиль. Воланда… тоже все устраивало. Он знал, что муж Маргариты действительно не вернется раньше запланированного.       На грядках, разбитых Наташей, поспевала спелая клубника. Мастер с Маргаритой набрали целый короб, и теперь Мастер совершенно вульгарнейшим образом поедал ее. На его голубую рубашку капал сладкий сок, он струился медом по губам и пальцам. Воланд сглотнул, глядя, как Мастер деловито облизывает пальцы, а, почуяв его взгляд, обводит языком клубничку.       По телу пробежалась странная дрожь: ни один смертный не был так с ним расслаблен и так нарочито вульгарен. Губы Мастера приоткрылись — кажется, лишь для того, чтобы Воланд подался вперед, утопая в солнечных лучах, и поцеловал его.       Мастер под его руками застонал: низко, гортанно. Он полулежал на боку, но вместо неба мог видеть лишь Воланда, что принялся целовать настойчивее — то в шею, то в ямочку у ключицы, расстегивая попутно рубашку на его писателе.       Ошеломительно сильно пахло чем-то, что Мастер величал жасмином. Воланд знал, что к настоящему жасмину этот куст не имел отношения, и он бы отдал очень много за то, чтобы показать Мастеру все царства мира — и где растет жасмин, и где цветет сакура, и где живут диковинные звери вроде кенгуру и броненосцев, но время красным песком нещадно утекало из его пальцев.       Он терялся в своих мыслях, и только чужие цепкие липкие пальцы, что уже расстегнули его брюки и стянули белье, вернули Воланда в реальность.       Реальность была соблазнительной: губы Мастера, недавно обхватывающие клубнику, принялись двигаться вдоль ствола, облизывая головку так, что Воланд не мог больше сдерживать сдавленных стонов. Было так странно легко и удивительно томительно — по телу прокатывались волнами тепло и наслаждение, и почему-то в голове вдруг стало пусто. Остались только наглые глаза Мастера, что то и дело смотрели в упор, да его руки на бедрах, да ловкие губы. Язык его проделывал какие-то удивительные вещи и даже Воланду, искусному во всех придуманных на земле ласках, было удивительно хорошо.       Что-то в том, как это проделывал Мастер, было другим. Что-то было в его действиях, что заставляло Воланда хотеть их еще и еще.       Мастер резко прервался, дразняще поводя по стволу языком. Его собственный член изнывал от невнимания, и стерпеть это он больше не мог.       — Профессор, — задыхающимся голосом попросил он, — мне нужно…       Его пальцы легли на собственный член, мучительно быстро лаская. Воланд не мог смотреть на это без дрожи. Его человек был безбожно красив — и оттого он захотел скопировать его ритм. Мастер прикрыл глаза — лицо сосредоточенное, губы томительно приоткрыты, и Воланд вдруг ощутил порыв странной нежности, и от него внутри все перевернулось.       Мастер не выдержал первый — кончил прямо на живот Воланду, но и тот продержался совсем недолго.       Солнце нещадно палило с высоты: зуд по коже уже пророчил Воланду пренеприятный вечер. Мастер, с немного безумными глазами, с ледяной водой в ведре и мокрой рубашкой, заляпанной красными пятнами, принялся обтирать его кожу, смывая все следы страсти, и эти прикосновения отзывались огнем.       Несчастный, хотел сказать Воланд, кому ты омываешь ноги? Неужели стоит он этой странной заботы?       ...У Мастера оказались удивительно мягкие руки, когда они убирали с его лба прилипшие пряди. У Мастера оказались удивительно мягкие губы, когда они целовали его в обе щеки. У Мастера отчаянно билось сердце, и Воланд цеплялся за его ладонь, потому что впервые понял, что страшится того дня, когда оно перестанет.

***

      Воланд ненавидел вид человеческой крови. Терпкая и соленая, она окропила каменную мостовую под окнами лечебницы, и противнее всего было, что это была кровь его Мастера.       Тот, кто еще недавно мог смеяться вместе с ним над неудачными постановками и пить вино, лежал теперь изломанной куклой с переломанными позвонками и стеклянным взглядом. Конец человеческой жизни — проломленный висок, белые губы в брызгах вишневой крови…       Душа его помучается немного, дождется Маргариту и отправится в Свет, подумал Воланд тоскливо, поднимая глаза на надменную, ухмыляющуюся Луну.       Его писатель настрадался за двоих, и Воланд твердо знал, что в этом случае акт самоубийства не считается таким уж грехом… к тому же, он практически подтолкнул своего писателя к этому краю. Вина вся на нем.       Наверное, ему тоже было больно падать, подумал Воланд, но не сказал ничего вслух, только тихо выдохнул сквозь зубы. Заныло где-то в спине и еще, почему-то, между ребрами слева.       В романе Мастер отправлялся в Покой. Имел ли он право, в совершенно банальном настоящем, даровать Мастеру этот самый Покой? Куда должен направить он душу того единственного писателя, что впервые за сотни лет сумел его понять?       Гигантские часы на границе бытия отсчитывали время до следующей полуночи, и Воланд чувствовал: скоро явится к нему предсказанный Мастером проситель, а уже сегодняшней ночью к балу присоединится душа Маргариты Николаевны, и на новом рассвете компанию ей составит Мастер.       Под зданием лечебницы тусклым красным шелестели советские флаги. На шее засыпающей в объятиях нелюбимого мужа Маргариты Николаевны гранатами горели забытые бусы. На белоснежной больничной робе, этом варварском погребальном саване, остались капли остывающей крови.       Воланд стиснул трость до боли в ладони. Не смотреть. Не думать. Гнать такие мысли прочь.       Ничего не кончилось с кровью на мостовой. У Мастера еще оставался шанс получить Покой и Море, а у Воланда — попросить прощения. Может быть, теперь он наконец-то сможет собрать внутри себя по крупицам все те слова, что он так и не сказал Мастеру, пока был в обличии профессора. Может быть, еще не поздно?       Под движением невидимого маятника балкон опустел.