никому ни слова

О России много что говорят — и зачастую совсем неприятные вещи. Никогда не говорят в лицо, но ехидно перешёптываются у него за спиной, обливая тоннами прожигающего до костей язвительного яда, и смотрят. Смотрят снисходительно, свысока, с этим чёртовым высокомерием, которое будто бы должно быть незаметным, но Федерация всё равно видит, слышит, чувствует. И сгорает. Как бы ни было прискорбно, но ему важно. Важно знать, что о нём думают, как относятся, что говорят и делают. Ему важно мнение каждой страны, а осознание собственной ничтожности и насмешки всего мира над его слабостью, приносит глубокую, укореняющуюся в нём с каждым новым днём, печаль. И так всегда — он стал параноиком, впадающим в уныние от любого косого взгляда в его сторону, с постоянным страхом сделать что-то не то, допустить даже самую маленькую ошибку. Ведь мальчик знает: даже самая маленькая осечка может стоить ему репутации, и уважения — если таковое ещё оставалось — других стран. Всегда ли он был таким? Нет. Таким его сделал крах Советского Союза и нагрянувшая внезапно ответственность за огромную страну. Ему всего шестнадцать, и он не знает, как управлять государством с самой большой территорией в мире. Что нужно делать и что говорить, чтобы преподнести себя твёрдым и самодостаточным лидером? Как управлять территориями, совсем недавно принадлежащими Советскому Союзу? В голове лишь один вопрос: как, как, как, как, как, как… И ни одного ответа. России пришлось повзрослеть слишком рано. И это стало нонсенсом для всего мира — совсем ещё малыш, но уже управляющий страной с огромным ядерным арсеналом. Не знавший правил жестокого мира, не знавший абсолютно ничего. Безусловно, Советы безустанно работал, чтобы передать преемнику все знания, однако простой теории было недостаточно для того, чтобы вылепить из юнца уверенную в себе и сильную сверхдержаву. Этого оказалось недостаточно даже для того, чтобы сейчас Россия был в состоянии поставить страну на ноги и обеспечить ей какую--никакую стабильность. Россия сокрушался. Каждый день, каждый час, каждую секунду. Его душа горько ревела, но сам он сохранял холодное, безучастное выражение лица. В нём разрушались миры детских фантазий и целей, которые он когда-то там хотел достичь, стлевали его амбиции, разбивалось вдребезги его стремление достичь небывалых высот и оправдать имя отца. Зато у него появилось два очень надёжных друга — уныние и отчаяние, нежно принимающие в свои объятья, мурлыкающие на ушко заверения, что завтра точно станет лучше. Просто сегодня нужно пустить всё на самотёк, и завтра все проблемы решатся сами собой. Или послезавтра? А может, через месяц или через год… «Ты жди, жди, — сладко успокаивало его отчаяние, — Это просто дурной сон. Ты скоро проснёшься». Но он не просыпался. И всё продолжало идти под откос. Сколько бы розовых иллюзий он ни строил, все они сталкивались с жестокой реальностью, и рушились на миллионы маленьких осколков. В конце концов Россия перестал мечтать. Он страшно тяжело переживал смерть отца. Советы был для него единственной опорой и поддержкой — тем, кому нестрашно выговориться и поплакать в плечо в тяжёлую пору. Он был тем, кто давал ему всё, без чего невозможно было существовать: нежность, внимание, любовь и заботу. Был тем, кто яростно защищал его от влияния Штатов и Европы, был тем, на кого Россия хотел быть похож. Он был всем. А когда Советы рухнул, Россия, казалось, лишился половины души. В нём кричали голоса несчастных граждан страны, оставшихся без надежды на светлое будущее, оставшихся без СССР, который они любили, чтили и уважали. Вся страна ревела, и Россия молча плакал вместе с ней. Он как никогда хотел схватиться за штанину отца, и спрятаться под громкий басистый смех за его спину. А потом ластиться под грубую руку, как котёнок, и внимательно вслушиваться в его вкрадчивый, глубокий баритон. Но не осталось больше отцовского тепла. И только глубоко в сердце России всё ещё тлел тусклый огонёк горячей любви. Советский Союз всегда повторял одно и то же: «не опускай руки и встречай неудачи с высоко поднятой головой». Но Россия не справлялся со своими обязанностями, и прогнозировал себе донельзя мрачное будущее, в котором он бы прекратил своё существование, развалившись на сотню новых государств. Был ли он излишне пессимистичен? Нет. Это была реальность, к которой он шёл. Никто не стремился ему помогать. Россия понимал и принимал. Какое кому дело до страны, утратившей статус сверхдержавы, и теперь иронично прозвавшейся «страной-бензоколонкой?» Никому. А Штаты и Европа скалили на него зубы в преддверии скорого развала. Хотели одними из первых станцевать на его костях, и забрать его ядерное оружие, всё то, что осталось от СССР, себе. Тогда бы для них остался лишь один противник — Китай. Больше не было бы нужды ставить палки в колёса Российской Федерации. Потому что Федерации бы не было. Юноша глубоко вздохнул, сгорбившись над кипой документов, пытаясь сосредоточиться на тексте на бумаге, а не отвлекаться на терзающие его переживания. Винить себя он мог сколько угодно, но прежде всего ему нужно сосредочиться на том, что важно здесь и сейчас. Если конкретно — он должен найти эффективное решение по борьбе с коррупцией, способ восстановления экономики, которой теперь, можно сказать, не было, и армии, разворованной по основание. Понимая масштаб катастрофы, Россию брало неистовое отчаяние. Он всё проебал. Всё до единого. Его пальцы, сжимающие стержень ручки, мелко задрожали. Глаза предательски защипало, а дыхание сбилось по вине давящей горечи в глотке, становясь прерывистым и неглубоким. Парень стиснул зубы, откатившись от рабочего стола, утёр глаза, полные непролитых слёз, и откинул голову на спинку кресла, стараясь взять себя в руки и не поддаваться нарастающей истерике. Он больше не ребёнок, и от него ожидали взрослых решений. Как бы тяжело ни было, как бы не хотелось со всем покончить, он не имел на это никакого права. Отца больше не было, и это нужно было принять, стиснув зубы и пережив вселенскую боль потери. Сейчас он был разрушенной страной, потерявшей всё, и это нужно было принять, чтобы начать развиваться заново. США и Европа — враги, и это нужно было принять, чтобы стать сильнее. Как ни странно, но трезвый рационализм придал ему сил и прояснил затуманенный скорбью разум. В тот вечер он понял, что жалость к себе — это путь к самоуничтожению.

***

Россия безмерно благодарен себе за то, что в девяностые не сдался, а продолжил бороться за собственную независимость и отстаивать свои интересы. Именно собственный рационализм и принятие новой реальности, как сухой факт, сильно помог в становлении тем, кем он есть сейчас. Россия отстроил себя заново, собирая по кусочкам, медленно и верно пробивая дорогу через тернии к звёздам. Это было нелегко, порой отнюдь невыносимо тяжело — настолько, что хотелось добровольно сдаться. Но он прошёл путь, и теперь имел то, о чём не мог и мечтать в девяностые. О нём больше не говорили, как о страной-бензоколонке. Его стали воспринимать всерьёз, как крупного геополитического соперника, который мог дать отпор. Пусть экономика была маленькой, но она не шла в сравнение с тяжёлыми в девяностыми, когда всем казалось, что развал СССР — это начало конца. Он вернул страну с того света. Он вдохнул в неё новую жизнь. Безусловно, Российская Федерация не был таким великим, как Советы, но он был достаточно силён, чтобы зваться сверхдержавой. И все в мире это понимали. Никто и подумать не мог, что Россия сможет восстановиться после смерти СССР, но он смог. Смог, и сейчас с вызовом взирал на всех тех, кто жаждал его краха. Он не допустит своей погибели. Никогда и ни за что. Штаты злился из-за этого, что ожидаемо, больше кого бы то ни было. Ведь он представлял из себя гегемона, относящегося нетерпимо к любым другим конкурентам, и жаждал их незамедлительного устранения. Однако Россия был сверхдержавой, именно поэтому США применял политику сдерживания вместо традиционного вторжения в страну и установления там проамериканского правительства. Штаты был несомненно гадким и двуличным ублюдком, но умным, хитрым и расчётливым. Он не мог нападать на того, у кого был паритет по ядерному оружию. Он в принципе не мог нападать на того, у кого было ядерное оружие. Поэтому, Америка вёл войны через третьи, маленькие страны. Войны на истощение. Такова уж внешняя политика Штатов. Ничего с этим не сделаешь. Россия презирал и ненавидел американца всем существом. Его бросало в безудержную ярость каждый раз, когда мужчина на него смотрел, демонстрируя надменную усмешку и полный превосходства лукавый взгляд. Штаты его отвращал: в этом гегемоне не осталось ничего человечного, он руководствовался лишь выгодой, богатством и властью. Плевать ему на человеческие жизни, сколько мужчин погибнет на войне! Если это — эффективный метод устранения сверхдержавы, он пойдёт на всё, лишь бы этого добиться. А до людей ему дела нет. Вот почему добрая половина мира ненавидела США и жаждала его конца. Он заслуживал этой ядовитой ненависти и презрения за всё то, что он натворил в мире, он заслуживал даже больше, чем ненависть и презрение. Но война с ним означала бы конец человечества на несколько сотен веков, если не навсегда. Никто этого не хотел. Россия прикусил нижнюю губу, зарываясь пальцами в смольные волосы, и свёл брови над переносицей. Американско-российская вражда тянется сотни лет, и русскому ясно, что вряд ли когда-нибудь закончится. Россия слишком большая, она мешается, и США нужно её устранить, именно поэтому их противостояние будет длиться бесконечно — ну или, пока кто-нибудь из них не падёт. Можно ли назвать это второй холодной войной? Этот термин вполне применим для ситуации сейчас, но ни одна из сторон не объявляет об этом. А значит, это не холодная война, а напряжённый конфликт, который может привести к печальным последствиям. И это раздражает. Штаты думает, что ему всё дозволено, потому что он выиграл в холодной войне. Потому что он — однополярная сверхдержава, которая имеет власть над всем миром. Но Америка глубоко заблуждается в своих убеждениях, и из-за своей самовлюблённости не видит дальше собственного носа. Может, когда-нибудь США поплатится за свой нарциссизм. У Российской Федерации много причин для ненависти к американцу. За девяностые, за нарушение обещания не расширять НАТО на восток, за агрессивную русофобную политику, которую он старается навязать в каждой стране. И есть ещё кое-что… Но Россия не может этого вспомнить. США ■■■■■■■■■■. …Что он сделал? От этого становится дурно. Он не может вспомнить, но в нём оседает липкий страх и ужас каждый раз, когда он пытается рыться в воспоминаниях в поисках того самого, такого далёкого и забытого. Его берёт мандраж, и сердце начинает заходиться в лихорадочном темпе от мысли о том, что США что-то сделал. Но что это, «что-то»? Это что-то нанесло России тяжёлую психологическую травму в конце восьмидесятых годов — но он не помнит, что совершил США. Или, может быть… Он просто боится вспоминать. Штаты ■■■■ ■■? — Блять… — парень тяжело дышит, массируя переносицу. Голова раскалывается от потугов вспомнить хоть самую малость произошедшего, и чувство страха пускает свои корни глубже, пробираясь до нежной души. Тревога наполняет его нутро, заставляя в панике обернуться на едва слышный шорох однажды. Там никого нет. Это же очевидно, Россия живёт один… Или тут кто-то ещё? Нет! Он один. Всё в порядке, в его квартире никого нет, он в безопасности, в безопасности… «Россия, ты в безопасности. Ничего не было. Это просто дурной сон, понял?». Обрывочная фраза из забытого воспоминания прогремела в его разуме. Юноша тотчас соскакивает со стула, как ошпаренный, захлёбываясь неистовым отчаянием. Всё внутри сжимается ледяными тисками животного ужаса, он затравленно озирается в поисках причины своего состояния. Но никого нет. Только приятный летний ветерок ласкает горячее лицо и играется с мягкими чёрными прядями. В его квартире царит тишина, но сердце всё никак не уймётся, продолжая громко колотиться в груди. Ледяной пот обжигает кожу, когда он, проверив все комнаты, тёмные уголки и шкафы жилища на несколько раз, никого не находит — разве что пыль на дальних полках книжного шкафа. Мать его, что за внезапный приступ острой паранойи? Чего он так сильно испугался… Россия опускает глаза на бледные руки. Они всё ещё дрожат. — К чёрту… — пробормотал он, обессиленно скатываясь по стене на пол. Юноша откидывает голову назад и глубоко, размеренно дышит, успокаивая себя заверениями о том, что ему ничего не угрожает, и такая тревога — вина давней травмы, которая пряталась в глубинках его подсознания. Паренёк не мог забыть о произошедшем насовсем. Эти чудовищные воспоминания крылись где-то далеко-далеко внутри, не давая спокойной жизни. Но и вспоминать об этом впредь казалось невыносимо разрушительным. Потому что он боялся и не был готов вспоминать. И никогда не будет. Но Федерация знает, что именно детская психологическая травма стало причиной глубокой депрессии в нулевых годах. И хоть он прошёл через это, однако был уверен, что до сих пор не до конца здоров. Поднявшись на ватных ногах, Российская Федерация встряхнул головой, приводя мысли в порядок. Хватит задаваться вопросами о прошлом, раз оно отзывается в нём столь неприятно. То, что произошло, уже произошло, и ничего тут не попишешь. И даже если Россия обратится к психологу, тот скажет то, что он и сам знает: «принять прошлое таким, какое оно есть». Но парень не хотел его принимать, поэтому психолог — пустая трата времени. В этом мире нельзя полагаться ни на кого другого, только на самого себя. Да и открывать свою душу незнакомцу он не горит желанием. Бывшая советская республика подошёл к прикроватной тумбе, на которой, обрамленная золотистой рамочкой с высеченными серебристыми узорами, стояла фотография отца. На ней Советы выглядел как никогда уверенно, горделиво вздёрнув голову и глядя с присущей только ему отцовской суровостью вдаль. Его густые брови были сведены над переносицей, а губы сжаты в тонкую линию в знак глубокой задумчивости. В сильных, покрытых шрамами, пальцах, он сжимал излюбленную трубку, которую курил при принятии важных решений. И его могучая, крепкая фигура внушала в сердца стран страх и уважение, понимание того, что он — лидер, выигравший тяжёлую вторую мировую войну, и сделавший своё государство сильнейшей сверхдержавой. Его величие нельзя отрицать, и то, что он сделал для мира, оставалось бесценным даже спустя десятки лет. Россия горячо любил и гордился им. И Россия, как единственный наследник, как тот, на кого Советы возлагал большие надежды, не имел права его подвести. Он должен был превзойти его, стать лучше, чем тот когда-либо был. Парень с тоскливой улыбкой нежно погладил фотографию, и аккуратно поставил её на место. Отца больше не было. Но память о нём жила вечно в сердце России. Россия никогда не забудет. Большинство стран, которых он некогда звал братьями, отреклись от отца после его смерти. А может, они сделали это намного раньше, но вслух озвучили лишь в девяностых. Прибалты оклеветали священный Советский Союз, как жестокого коррумпированного тирана, занимавшегося колонизацией маленьких государств. Назвали второй Нацисткой Германией, и искренне радовались его краху. Россия долго не мог в это поверить. Они были родными братьями, а Союз — их отцом. Советы никогда не поднимал на них руку, и был очень душевным и мягким родителем. Так почему они вонзили нож в его спину? А потом он понял. Они продались Америке и его сказкам о идеальном капиталистическом устройстве мира. И теперь они были не более, чем сателлитами США. Но несмотря на то, что они находились в подчинении Штатов, неспособные принимать решения самостоятельно, их высокомерие по отношению к России чувствовалось за версту. И вроде бы самый щуплый заика Эстония говорил с ним свысока, будто бы превосходил в разы. Постоянно тявкал на него на саммитах, мол: «ты насильник и убийца», вставлял своё слово даже тогда, когда не разрешали, преисполненный такой наглостью, что не стеснялся перебивать вплоть до хозяина в лице США. У России к такому поведению выработался иммунитет. В девяностых каждый второй вёл себя с ним подобным образом, выражая полное неуважение, поэтому у него достаточно опыта, чтобы сейчас лишь посмеиваться и кивать на язвительные комментарии со спокойным лицом. И, о, как же страны Прибалтики злились на его хладнокровие… За этим донельзя смешно наблюдать. Россия вырос. Он больше не был беспомощным затравленным маленьким мальчиком, неспособным постоять за себя. И на любые провокации он реагировал лёгкой насмешкой. Федерация взглянул на сильные бледные руки, усеянные затянувшимися шрамами, и со вздохом сокрушённо покачал головой. Эти шрамы — страшнейшая ошибка молодости, начала девяностых годов. Он резал себя в попытке убежать от душевной боли и тоски по отцу, но своими действиями только сыпал соль на рану, а не облегчал страдания. Было несомненно глупым решением заниматься самоистязанием, но тогда он был слишком увлечён жалостью к себе, чтобы думать о последствиях. Когда Россия перерос тот трагичный период, то стало неимоверно стыдно. Сильно хотелось влепить своему маленькому «я» подзатыльник за сделанную глупость. Поначалу, чрезмерно пристыженный ошибкой прошлого, приходилось скрывать шрамы под рукавами жаркого худи и терпеть духоту конференц-зала здания ООН. Однако, спустя время, юноша пришёл к выводу, что ему нужно просто принять ошибку и перестать от неё бегать. И сейчас, хоть ему было стыдно, но он больше не носил худи и водолазки для сокрытия следов самовредительства. Да, впрочем, никто и не спрашивал, откуда они у него. Мимолётно докоснувшись до тёмных шрамов кончиками пальцев, чётко ощущая мозолистыми подушечками их шероховатость, он двинулся к рабочему столу, нацеленный на продуктивную работу до самой ночи. Устыдиться себя он всегда успеет, а рабочие обязанности ждать не станут. Нужно разрешить кучу вопросов и подготовиться к завтрашней речи на саммите. Он собирался снова открыть дискуссию по вопросу Украины — потому что поддержка Европы и США уж очень удручала. Не первый год это продолжалось, но существенно ничего не меняло. Приходилось, безусловно, тяжелее, но поставленные цели выполнялись, так что причин для паники не было. Однако продолжающееся финансирование Украины грозило эскалацией конфликта. Неужели США так нравилось балансировать на грани третьей мировой войны и из раза в раз рисковать? Сумасшедший, блять, ублюдок. На что он только не пойдёт ради выгоды… — Дурдом, — гневно выдохнул Россия, подперев ладонью щёку и постукивая шариком ручки о бланк документа. Америка тут, Америка там, Америка везде. Если бы русский только мог разорвать американца… Он бы сделал это ещё в девяностых. Нынешней конфликт ещё с девяностых годов провоцировал этот ублюдок, кормя сладостными обещаниями о том, что Украина при демократическом устройстве будет жить хорошо, что он — это добродушный и сердобольный богатенький гегемон, который для него жаждет самого лучшего. Просто нужно заткнуться, и делать так, как добрый дядя США прикажет. Украина, конечно, тот ещё идиот, легко поддающийся чужому влиянию. Не устоял перед соблазном, и теперь оказался втянут в жестокую игру, в которой он был лишь пешкой в руках безжалостного хозяина. Когда Украина проиграет — а он проиграет — никто его спрашивать не станет. Разговаривать будут взрослые дяди: США и Россия. А Украина? А его бросят, как надоевшую игрушку, в одиночестве. И заставят выплачивать все те деньги, которые сейчас отправляли ему в качестве финансирования. Такова уж натура Штатов — он ничего не делает просто так. С чего бы ему раскрывать толстый кошелёк и разбрасываться миллионами в акте добровой воли? Это непрактично, это — невыгодно. Россия хотел бы решить всё мирным путём. Но брат сам себе запретил устраивать с ним переговоры, и уверенно держит курс в ряды НАТО. Только вот в НАТО его никто не ждёт, и никогда туда не примут. А Украина так свято, по-детски наивно верит, что США правда ему помогает, что с благими целями его финансирует, что он — второе пришествие самого Иисуса. Глупый, глупый дурак. Но он сам в этом виноват. Нужно было думать головой. Видел бы всё происходящее сейчас отец, он бы разрыдался. Не осталось семейных уз, братья воевали друг с другом, а остальные… Тянулись к США. Россия не сумел сохранить семейное тепло. Не смог удержать, хотя так хотел сплотить всех снова… И теперь каждый смотрел друг на друга, как на чужого. Так грустно. Но Федерации не под силу изменить вещи, которые происходят в мире. Если братья выбрали Америку — значит, их больше ничего не связывает. Они потенциальные враги. Россия устало потёр виски, прикрывая глаза. Всё его тело было напряжённым после долго рабочего дня, мышцы от безустанного труда выли, натужно скрипели, и, казалось, позвоночник вот-вот сломается пополам. Парень — юный трудоголик, взявший пример с отца. Спит пару часов в сутки, хорошо если ест два раза в день, но обычно он и про это забывает, слишком погружённый в рабочий процесс. Россия такой не от того, что любит не покладая рук работать. А потому, что так легче всего ни о чём не думать.

***

Проснулся он в холодном поту. Утерев лицо, покрытое испариной, он с болезненным стоном разогнулся и захрипел от стреляющей боли в спине — ожидать другого от сна за столом было бы глупо. Во рту было сухо и горячо, как после дневного сна, а волосы неприятно липли ко лбу — в доме стало слишком жарко даже с открытыми настежь окнами. Ему снова приснился кошмар. Он редко спал спокойно, и его мучали если не ужасы из фильмов, то воспоминания о прошлом. Но юноша всегда видел сны смутными, отрывистыми и бредовыми, как при болезни. Поэтому он не мог сказать точно, что именно и о чём ему снилось. Но по пробуждению его сковывали удушающий страх и тревога. Во второй раз он не мог заснуть. «Может быть, стоит хотя бы пожаловаться врачу на нарушение сна…» — размышлял Россия, устало потирая опухшие от недосыпа глаза. В этот раз он проспал четыре часа, что для него было ещё очень даже прилично. Может, поэтому сейчас он чувствовал себя относительно выспавшимся? По крайней мере, русский был не так разбит, и не хотел крушить всё вокруг. Можно сказать, прогресс. Поднявшись из-за стола, Федерация направился в ванную с целью привести себя в порядок. Он, в целом, особо не запаривался над тем, как выглядит, но банальную гигиену соблюдал. Ванная комната не слишком большая, но и не маленькая — средних размеров в стиле лофт. Никаких броских, пестрящих цветов, раздражающих зрение России, только выдержанные, умеренные тона. Несмотря на это, уборная светлая и уютная — здесь достаточно искусственного освещения. Взглянув перед собой, он столкнулся с отражением собственного угрюмого лица. Чёрные волосы в привычном беспорядке, а бледная кожа при свете лампы кажется призрачно-молочной, как у мертвеца. Россию от такого сравнения в неприязни передёргивает, и он отрывается от бесстрастного разглядывания себя в зеркале. В общем, лицом в отца пошёл, не урод. Сияющие рационализмом тёмные глаза, прямой аккуратный нос, острые скулы и чуть пухлые розовые губы — он словно совсем ещё юный Советский Союз, а густые брови, хмуро сведённые у переносицы, делали совсем от него неотличимым. От Советов паренёк также перенял гордую осанку, крепкие, широкие плечи, и высокий рост — сто восемьдесят три сантиметра. Россия был выше многих стран, но всё еще существенно уступал Китаю и Штатам. Он ощущал себя несколько смущённо рядом с ними. Однако он обладал в меру мускулистым телом, что, вроде бы, делало его не таким маленьким на фоне двух сверхдержав. Ему по крайней мере хотелось в это верить. Нет, не то чтобы у него были комплексы, скорее наоборот — он привык чувствовать себя уверенно в обществе стран, привык получать внимание и комплименты от женщин, но в компании КНР и США он чувствовал себя не таким значимым. …Ладно, может и есть у него закомплексованность. Поругав себя за надуманное беспокойство, Россия почистил зубы и умылся, надел выглаженный костюм, причесался, и, сложив все документы в сумку, покинул пределы жилища. Пол пятого утра. Начало саммита — завтра в двенадцать. За это время ему нужно добраться до аэропорта и сесть в самолёт до Нью-Йорка, а потом, по прилёту в американский город, приехать на ночь в забронированный номер отеля. Звучит ужасно утомительно, но Россия за тридцать лет независимого существования к этому адаптировался. В конце концов, не он один летает туда-сюда. Остальные страны мучаются точно также. Весь день прошёл как в тумане. Юноша прилетел в Нью-Йорк в час ночи, добрался до комнаты, в которой предстояло провести ночь, и рухнул на койку, даже не раздевшись. Слишком он был вымотан — недосып и постоянная работа без отдыха дали о себе знать головокружением и общей слабостью, из-за которой он ощущал себя сваренным овощем. Слишком много ответственности, а он, как оказалось, всё ещё не мог полностью привыкнуть. Россия заснул спустя несколько минут после того, как голова соприкоснулась с мягкой подушкой. Это первый его сон за последнюю неделю в кровати, а не за рабочим столом… Он уже и забыл, насколько приятно расслабиться на дорогом матрасе и забыться глубоким, спокойным сном. …И только оглушительный звон будильника мог нарушить его сладкие грёзы солнечным утром. Россия со стоном отключил нарушитель сна, и сел, разминая затёкшие мышцы. Он посмотрел на время; доходило десять. Россия поспал девять часов, ни разу не проснувшись ночью после кошмара. Ему ничего не снилось — а может, и снилось, но он уже и не помнит. Главным было то, что парень выспался в первый раз за два месяца. Было бы, конечно, хорошо поспать ещё парочку часов, однако и без этого Российская Федерация чувствовал себя вполне неплохо. Только вот, один нюанс, испортивший ему настроение; костюм, который он очень усердно гладил позавчерашним вечером, теперь, из-за сна на кровати, был мятым и непригодным для серьёзной встречи. Однако ничего другого Россия с собой не брал. — Вот так всегда, — мрачно пробормотал паренёк, пытаясь привести шёлковый чёрный пиджак и серую рубашку в порядок. Его потуги, правда, оказались бессмысленны. Смирившись с тем, что ему придётся появиться в абсолютно непрезентабельном виде в здании ООН, Россия быстро справился с утренними делами, выпил чашку крепкого кофе и съел лёгкий омлет с овощным салатом, которые ему принесли в номер, а после вышел из комнаты. Внизу его уже ждала машина. Россия не опаздывал, однако привык приходить заранее. Особенно на такие важные встречи. Правда всегда, когда он старался не опаздывать, получалось всё в точности наоборот. Так и сейчас, попав в сорокаминутную пробку, Россия ввалился в конференц-зал Объединённой Организации Наций через десять минут от начала саммита. Красный, запыхающийся и раздосадованный, сын Советов под сотни пристальных взглядов прошёл к своему месту, гневно выложив стопку документов на стол. — Я прошу прощения, — с придыханием хрипло произнёс он, опускаясь в кресло, — За то, что задержался. Такого больше не повторится. Повторится. И, скорее всего, не раз. На него с недовольством взглянул Великобритания, презрительно сморщив нос. Прибалтийские страны тихо захихикали между собой, ехидно щурясь в сторону России, однако парень не обратил на них внимания. Какой смысл тратить нервы на тех, кто всецело зависел от США? Вот и он думает, что никакого. Пусть Эстония, Литва и Латвия приходились ему родными братьями, они осквернили имя СССР. Сносили памятники, возведённые великим советским вождям, переименовали названия улиц, в которых даже самую малость фигурировал Советы, и переписывали историю, уничтожая российско-советскую культуру без тени сожаления. Такое не прощается. И Россия всегда будет помнить предательство бывших советских республик. Это полностью их выбор — служить интересам Штатов, однако это тот выбор, который не мог быть прощён. Россия лёгким взмахом руки зачесал растрёпанные смольные волосы назад, и, раздражённо поправив мятый воротник рубашки, он закинул ногу на ногу, сосредоточенно оглядев всех присутствующих. Среди всех только Китай и Сербия смотрели на него с тенью сочувствия, а остальные либо отчуждённо, либо сочились ядовитым злорадством. Что же, такова была новая реальность — в которой он превратился во всемирного изгоя, ответственного за любую катастрофу и самую незначительную неудачу. Безусловно, Штатам и Европе было очень удобно обвинить в том, чего он не делал — потому что они рисовали его бездушным тираном, жаждущим захватить всю Европу. И, что странно, их пропаганда отлично работала. Подобное, несомненно, не шло России на пользу, но он и не стремился переубедить весь мир и открыть странам глаза. Это всегда было и навсегда останется гиблым делом. Выиграет он одну войну в медиа-пространстве — и Штаты немедля начнёт новую. США по-другому не мог. — Что с твоим видом, Россия? — юноша замер, услышав привычный надменный баритон. О, да. И он тоже был здесь. Куда же без него? Америка — основной, если не единственный, двигатель этого цирка. Не будь его, и мир обязательно бы достиг гармонии. Не сразу, но рано или поздно обязательно достиг бы. Однако теперь о таком оставалось лишь мечтать, мечтать и мечтать. А Россия разучился мечтать в девяностых. Парень обратил ледяной взор на нахально ухмыляющегося мужчину, подавляя накатывающий и пронзающий сердце острыми иглами страх. Он всегда испытывал его при присутствии США. Хотелось вжаться в кресло, забраться под стол и скрутиться там в маленький комочек, не высовываясь до конца собрания. Ему так страшно сильно хотелось убежать прочь, чтобы больше никогда не слышать этого раскатистого, бархатистого тембра, преисполненного лживой нежности, не созерцать грубое, но отвратительно привлекательное лицо, обладающее хищническими чертами, и никогда-никогда больше не знать. Этот страх проистекал из тяжёлых девяностых — а может, и раньше — но Россия толком и не знал, что конкретно послужило причиной панического ужаса. Наверное, то, что Америка ■■■■■■ ■■■■. …Опять он думал об этом. Несмотря на мандраж бледных рук, Россия держался достойно, сохраняя отсутствующее лицо, не выдавая своих истинных чувств. Здесь даже самая маленькая и беспомощная страна могла вырасти в прожорливую пиранью в одночасье, если бы он допустил грубую ошибку. Что уже говорить про гегемона Штатов, только и выжидающего удобного момента для трапезы Российской Федерацией. Нельзя терять образ. — Я торопился. Два слова далось ему донельзя тяжело. Парень с трудом сглотнул, облизнув пересохшие губы и между делом аккуратно складывая кипу документов в аккуратную стопку. Испытующий взгляд Соединённых Штатов его бросал то в жар, то в холод, и россыпь колких мурашек словно бы впивалась в нежную кожу спины. Он задыхался страхом, испытывая совершенно параноидальное опасение за собственную жизнь, как будто Америка мог в любой момент пустить ему пулю в лоб. Но, конечно, это всё безосновательные беспокойства… Ну или почти безосновательные. — Ох, — симпатичный мужчина зашёлся глубоким смехом, — Надо же! Преемник Советов не может уследить за временем и появиться хотя бы раз на международной конференции вовремя, при этом выглядя опрятно. Друзья, разве это не показатель безответственности Российской Федерации? И у этой страны в руках ядерное оружие… В глубине души России вспыхнуло яростное пламя гнева — как этот ублюдок смел его попрекать за то, о чём даже не ведал? Конечно, поведение Штатов называлось одним коротким, но красноречивым словом — провокация, и парень был больше разгневан собственной эмоциональностью, чем американской выходкой. То, что США так себя вёл, с течением времени стало делом привычным, но чувства в нем по-прежнему горели. Он — единственный, кто пробуждает в Российской Федерации целый спектр негативных чувств, в основном состоящих из ненависти и животного страха. Русский большую часть независимого существования яро презирал Соединённые Штаты, даже тогда, когда казалось, что их отношения стабильны и построены на взаимопонимании. В нём ни на секунду не утихала справедливая, разрушительная неприязнь: слишком опрометчиво проникаться к Штатам доверием, забывая о том, что тот является лидером по разжиганию воин в мире, организатором множественных госпереворотов, и главной причиной развала СССР. Зал зашумел, наполнившись тихим смехом в ответ на едкое замечание Америки. Россия только стиснул зубы, сурово посмотрев на капиталиста исподлобья. Его взгляд встретился с самодовольной голливудской улыбкой и продолжением речи: — Однако я рад, что ты здесь, kiddo. Мы все рады тебе. Ведь сегодня мы подарим тебе четырнадцатый пакет санкций. Юноша только сухо хмыкнул. Он пытался напугать его этим? Что-то все предыдущих тринадцать пакетов оказались неэффективны против него, хотя ещё два года назад, после начала военной операции, ему пророчили вторые девяностые — или даже хуже, чем девяностые. Бесспорно, всё это звалось американской игрой на публику: Штаты хотел показать всем остальным, насколько умело у него получается сдерживать северную сверхдержаву. Ему верили — или, по крайней мере, делают вид, что верят. Конечно, отнюдь не все велись на обманчивые речи американца, оттого мир раскололся, можно сказать, надвое. Нельзя было сказать, что вторая сторона являлась пророссийской, но точно и не проамериканской — скорее, нейтральной. Китай — третий большой игрок политической арены, поддерживал полный нейтралитет, однако антиамериканские высказывания давали чёткое понимание того, что он абсолютно не согласен с действиями Соединённых Штатов. А жёсткая цензура и пророссийские СМИ внутри КНР всё больше ставили под сомнение его нейтральную позицию… — Спасибо за то, что продолжаете способствовать развитию моей экономики и укреплению российско-китайского сотрудничества, — усмехнулся Россия, переплетая тонкие пальцы рук, — Вам нужно было сделать это раньше. Очевидно, такой ответ Штатам пришёлся не по нраву. Он грозно заиграл желваками, сдвинув густые брови к переносице, прожигая Российскую Федерацию долгим и испепеляющим взглядом. Парень только пожал плечами, прикрывая глаза. Дорогого стоило созерцать разъярённого США — всё-таки, тот привык, что всё идёт так, как он запланировал. А последние два года ничерта не шло так, как ему было нужно. И на что он только ни шёл в попытке вернуть себе неоспоримое господство в мире… — Ладно, оставим это, — вздохнул американец, поправляя мостик солнцезащитных очков, — Сегодня я хочу торжественно заявить, что Украина как никогда близка к становлению членом североатлантического альянса. Россия стиснул кулаки и закатил глаза. О, конечно, куда же без новых провокационных заверений о беспрекословном вступлении Украины в НАТО — ведь подобными обещаниями, он давал слепую мотивацию украинцу сражаться до победного. Только вот, победой и близко не пахло. А громкое поражение близилось с каждой секундой. Увы. — И также напомнить вам, как важна безоговорочная поддержка Украины в этой войне. Напоминаю, если мы дадим России победить в этом конфликте, он двинется на Европу, и тогда… Самоуверенная речь Штатов затихла от громкого и яростного удара ладоней по столу. На преемника Советского Союза устремились сотни глаз, пока тот едва ли не лопался от разъедающего гнева. Серьёзно, его уже тошнило от однотипной американской пропаганды! Второй год США продолжал пичкать страны ей, и никто, казалось, даже задумываться не хотел о том, почему Штаты настолько помешан на идее продолжения конфликта. — О, просто скажи честно, как тебе хочется заработать побольше денег на этой войне. Не стесняйся, нам всем хорошо известны твои тактики. Язвительно прошипел Федерация. И, безусловно, он не остался без внимания. Европейские страны с осуждением забормотали, очевидно недовольные его замечанием, кто-то продолжал подливать масло в огонь, а кто-то молчал, но смотрел со скрытым одобрением. Америка, взмахнув ладонью, призвал зал к тишине. — Ты забываешься, Россия. Пророкотал он угрожающим голосом. Федерацию вновь сковал ледяной страх, но несмотря на эмоциональную бурю внутри, он выдержал его взгляд. Однако под столом юноша впился ногтями в колени до острой боли. — Не пытайся строить из себя жертву и сделать меня виноватым. Я не собираюсь плясать под твою дудку. И, помимо всего прочего, я сейчас не в настроении спорить. Так что будь паинькой и закрой рот, ладно? Америка звучал обманчиво мягко, и Россия, как никто другой знал, что под нежной интонацией таится угроза. Именно поэтому злость, вперемешку со страхом, вырвалась наружу: — О, а ты, как обычно, самый белый пушистый, ни к чему не причастный? Ты лучше меня знаешь, во скольких преступлениях ты замешан, но безусловно, ты никогда в них не сознаешься! А знаешь почему? Парень знал, что он действительно не в том положении, чтобы провоцировать США — потому что перед ним был трусливым, загнанным в угол зверьком, готовящимся к кончине от лап изголодавшегося зверя. В нем не было смелости. Совсем. В нем бурлили лишь гнев и ужас. Но его язык словно жил отдельной жизнью, с которого не переставали срываться полные яда и сарказма слова. Идиот. Ну идиот же! Своими заявлениями юноша может ненароком развязать третью мировую войну, и уж тогда-то поздно будет плакать и жалеть! А ощущение недосказанности и глубокой ненависти давили на него тяжким грузом. Он уже не мог остановиться, ему нужно было сказать Штатам в лицо то, что того бы непременно задело. Чтобы Штаты хоть на секунду почувствовал, каково России быть из саммита в саммит козлом отпущения, которого ненавидит каждый второй. Федерация поднялся из-за стола, страх на мгновенье ушёл, уступив место непоколебимой твёрдости. — Потому что ты трус и обманщик, Америка. Ты боишься, что ты потеряешь власть над миром, если озвучишь правду. Ты боишься, что потеряешь уважение как стран, так и собственного народа. Ты боишься, что развалишься, — горячо выпалил Россия, — Ты никогда не был честным. Лживый, нарциссичный, трусливый говнюк, который трясётся за власть, будто это единственная важная вещь в твоём никчёмном существовании! Реакция не заставила себя долго ждать. США в два прыжка оказался перед ним, и с рыком схватил его за грудки, яростно встряхнув. Россия уловил краем уха, как встревоженно залепетали присутствующие, готовящиеся к наихудшему сценарию перепалки между Штатами и Российской Федерацией. — Ты назвал меня трусом? — прорычал американец, его взгляд был смертоносным, пылающим самой разрушительной ненавистью, которую Россия когда-либо видел вообще. И тогда земля ушла из-под его ног. Он понял, что перегнул палку. Пиздец как перегнул. — Ты совсем с ума сошел, шкет? Я пытался проявлять политкорректность несмотря на твой скулёж, но ты, кажется, так и молишь о том, чтобы тебе хорошенько вдарили по твоему хорошенькому личику, — гневно прошипел Штаты ему в лицо, обжигая кожу тяжёлым горячим дыханием. Россия напрягся, облегающий костюм подчёркивал перекатывающиеся под кожей мускулы, и поза демонстрировала готовность к драке. Он не собирался принимать удары на себя без боя — в конце концов, ему тоже очень хотелось врезать пару раз по ненавистной американской роже. — Ну поскули ещё, поскули, — рявкнул в ответ Россия. Резкий удар, обрушившийся на нос, заставил его взреветь от боли, вспыхнувшей адским пожаром — боже милостивый, его никогда так сильно не били! Русский пошатнулся на подкосившихся ногах, все перед глазами поплыло и потемнело, в висках пульсировало, а в ушах звенело так сильно, что казалось, будто перепонки вот-вот взорвутся. Он был оглушён и дезориентирован после мощной атаки, и едва ему хватило времени, чтобы собраться и скоординировать движения. Америка не собирался ждать, пока он оклемается, и в следующую секунду тяжелый кулак врезался в его незащищенный живот со всей силы, вынуждая отшатнуться назад и упасть на пол. По ощущениям, ему словно отбили все органы! Да сколько же мощи у этого ублюдка?! Россия задыхался от мучительного жжения в переносице и животе, жгучая боль будто резонировала с яростным биением сердца, отзываясь в каждой клеточке тела. Его словно пропустили через мясорубку, собрали по кусочкам, и сбросили с сотого этажа — настолько невыносимо всё это ощущалось. Он булькал кровью, белая пелена застелила глаза, лишая зрения на несколько долгих минут, пока Америка продолжал колотить по его телу стальными кулаками, превращая кожу в покрытое гематомами и кровью месиво, которое на человеческую кожу-то теперь не было похоже. — Ну?! Я всё еще трус, а?! До слуха России донёсся разъярённый рёв Штатов, и он себе поклялся, это был первый раз за всю историю, когда над Америкой взяли верх чувства. И, господи, это был первый и последний раз, когда Россия хотел доводить его до такого состояния. — Ничего, сучонок. Добрый дядя США научит, как разговаривать с тем, кто превосходит тебя по силе и возрасту! РФ выгнулся, когда мужчина толкнул его спиной на железную ножку перевернутого стула. Следом — глухой удар и пронзительный хруст в позвоночнике. Глаза России округлились от ужаса, боли и потрясения: он не мог дышать! Только беспомощно хватать ртом воздух, пытаясь пережить щемящую, разъедающую спину боль, будто бы сжигающую кожу заживо. Его как бензином облили и подожгли — это было не просто больно, он буквально ощущал себя при смерти! Штаты убьёт его, либо покалечит до неузнаваемости, если никто этого не остановит! Помогите! Помогите! Это переходило все границы разумного! Штаты никак не успокаивался, приложив его лицом о пол настолько, что можно было подумать, до пробития черепа его спасла лишь недостаточная сила удара. Америка не был страной, не был человеком. Он был чудовищем, питающимся и наслаждающимся чужими страданиями. Он был садистом. В чистом его проявлении. Россия наотмашь ударил, ничего не видя перед собой и даже не надеясь попасть по Штатам. Но он попал. Об этом сообщил животный вой мужчины, наконец ослабивший мёртвую хватку на его обессиленном теле. США выл так, будто парень проломил пару ребёр и даже больше, но Россия почему-то был уверен, что это вовсе не от боли. А от гнева и разгоревшийся сильнее ненависти. — Ах ты мерзкая сука! Тебе не хватило того раза, и ты решил посопротивляться?! В тот раз стоило просто отпилить тебе руки засыпать землёй под забором! От последней фразы бросило в дрожь. В тот раз? Какой тот раз? Когда был тот раз? Это то… что его память так свирепо прячет? То, почему ему до сих пор снятся по ночам кошмары? Ему нужно узнать! — Съебитесь отсюда нахуй, гандоны ёбаные! Это вас не касается! Взревел Америка снова. Кто-то из стран пытался оттащить Штаты? Пытался помочь? Вероятно, так и было, но тягаться с мужчиной, пока он в таком взбешенном состоянии — подписать себе смертный приговор. Россия чувствовал, как налегает мощное, тяжелое тело американца на его собственное, стремясь раздавить своим стокилограммовым весом. Он чувствовал рваное, тяжелое дыхание, щекочущее щёку, чувствовал грубые мозолистые руки, стискивающие его запястья, чувствовал толстую твёрдость, вжимающуюся в его живот. О, боже… Какого хера у Штатов… Встал? Россия задрожал от отвращения, чувствуя, как мужчина нарочито медленно потёрся о его живот каменным стояком, и низко промурлыкал на ушко; в его тоне не было и следа безудержного гнева. — Судя по твоего растерянному личику, ты ничего не помнишь, малыш. Мм, твой папаша так жаждал, чтобы ты всё забыл, что сделал лишь хуже! Это побочный эффект от препаратов создал провалы в памяти, а? Помню, твой горячо любимый папочка долго водил тебя к психиатру, чтобы восстановить разъебанную к херам психику. Так грустно, что ты в любой момент можешь просто ебануть вдоль вен, если вдруг что-то вспомнишь… Тц-тц. Россия перестал дышать. Его сжал острыми когтями страх, проистекающий из утерянных воспоминаний, и он рвано втягивал воздух через рот, но почему-то задыхался только больше. Его преследовало мнимое ощущение удушья, его глотка сжималась и горела огнём изнутри, но Федерация чётко осознавал, что это лишь игра его разума, а не нечто реальное. Ему нужно было только придти в себя, успокоиться, и сделать глубокий вдох. Но пока Америка был рядом, его страх прогрессировал. Что произошло? Что произошло? Что произошло? Что произошло? Что было? Что было? Почему он не помнит? Почему он не помнит? Что, чёрт возьми, США сделал с ним? — Shh, shhh, baby, не бойся. Не надо плакать. Я ведь тебя не съем, — тихий смешок, — Сейчас отдыхай. Я обо всём позабочусь. Да что за херня?! Он не мог сказать ни слова от агонии, которую до сих проживал! Не мог сказать, как сильно ненавидел Америку за само только существование, не мог наброситься на него и разодрать его лицо ногтями, не мог ничего. Он чувствовал себя униженным, растоптанным. Его честь была уничтожена еще тогда, когда он не смог достойно ударить Штаты в ответ после первой же атаки. Тогда, может… Это бы так не закончилось… — …Да, с ним все нормально. Жить будет. Просто нужен медицинский уход и наблюдение. Угасающее сознание едва разбирало человеческую речь. Последнее, что Россия услышал и почувствовал — как кто-то поднимает его на руки и нежно воркует над ним, вылизывая его раны. Серьёзно… вылизывая. Ну и гадость. *** Приглушенный свет настольной лампы и резкий запах медикаментов привёл парня в чувства. Оо-о, по нему словно проехались камазом сотню раз! Все тело зудело, горело, ныло, гудело, пульсировало и разрывалось от адских ощущений даже при лёгком шевелении пальцем. Страшно было представить, насколько тяжёлые у него были травмы. Чёртов американец. Он там совсем в край ёбнулся?! За такое преступление любая другая страна немедленно начала бы ядерную бомбардировку! Блять, да чтоб этот конченый пидор сдох! И Россия очень надеется, что США заживо съедят глисты. Но радовало только одно: к Федерации вернулось зрение. …Хотя наверное он поспешил с радостью. На краю больничной койки сидел Америка, тихо переговаривающийся с… Украиной? Господи, да за что России это всё. РФ не хотел, чтобы его заметили, поэтому он старался даже не дышать. Но, увы, он неудачно задержал дыхание и подавился слюной, поэтому внимание он привлёк. Будь всё это проклято и горит адским пламенем. — Ох, Россия, — Америка обеспокоенно поднял светлые брови, наблюдая за тем, как паренёк корчится от боли в каждой части тела. Россия не знал, жалел ли американец о своей излишней жестокости, ему просто хотелось домой. Желательно, на больничный, чтобы не видеть стран как минимум две недели, а может и больше. Он не нуждался в жалости, но что уж поделать, раз весь его вид заставил бы самого каменного человека всплакнуть. Ему даже в отражение смотреть не хотелось, потому что он знал, насколько отвратительно сейчас выглядит. — Украина, на выход, — приказал Америка ледяным тоном, и кивнул на дверь, прогоняя брата пострадавшего. Впрочем, Украина вовсе не выглядит так, будто очень горит желанием провести время с братом. Фыркнув, бывшая советская республика демонстративно хлопнул дверью после того, как вышел из кабинета. Америка нахмурил густые брови и заиграл желваками. Очевидно, его сильно сердила капризность Украины. Признаться честно, Россию тоже. — Ну и чё надо? Русский не церемонился. Говорить было сложно, в горле стоял дикий сушняк. Штаты, заметивший это, подал ему стакан холодной воды. Юноша выпил её залпом, и вытер влажные губы тыльной стороной ладони. Его нижняя губа была разбита, но сейчас боль отошла на второй план — страх поднимался в нём приливной волной. Он ненавидел оставаться с США наедине. И у него были для этого весомые причины. — Только проснулся, уже лаешься, — вздохнул мужчина, — Как себя чувствуешь? С уст парня сорвался гневный смешок. Это шутка такая? — Просто великолепно. Ты такой заботливый, Америка, — протянул он приторно-сладким голоском, — Раз ты так беспокоишься, может, еще и с ложечки меня покормишь? Огрызаться со Штатами было заложено в крови Федерации. И пусть он был бледен, как поганка, пусть дрожал, как побитый котёнок, язык за зубами держать не мог. На удивление, мужчина напротив остался спокоен. Но его напуская мягкая улыбка до смерти напугала. — Что ж, пожалуй, другого выбора у меня бы не было. Сейчас ты слишком слаб, чтобы поужинать самостоятельно, — он пожал плечами, — Однако отложим ужин. Есть важные вещи, о которых мы должны поговорить. Русский недоуменно выгнул правую бровь, пытаясь заглушить нарастающее чувство тревоги. Ради всего святого, меньше всего ему сейчас хотелось говорить с этим подонком, который даже не извинился за излишнюю жестокость, но строил из себя доблестного благодетеля. Мерзость. — Поговорить? — он, стиснув зубы, приподнялся на локтях. В глазах потемнело от пульсирующей боли в спине, и Россия не смог сдержать хриплого стона, — О, я весь во внимании. Америка покачал головой и нежно потянул славянина за руки, заставляя сесть. Боль в спине обострилась настолько, что юноша снова ощущал нехватку воздуха, и втягивал его через широко раскрытый рот. Ощущения были просто ошеломляющими, и он никогда бы не подумал, что так мучительно вообще может быть. Благодаря Америке узнал, что может. Федерация скрючился, вцепившись одеревеневшими пальцами в шёлковую ткань рубашки капиталиста, судорожно пытаясь дышать. Но каждый вдох посылал электрический разряд в позвоночник, удваивая невыносимые мучения. — Shh, shh, kiddo. Дыши. Глубокий вдох, — мужчина ласково ворковал над ним, прикосновение грубых, содранных до мозолей, пальцев к спине вызывало приятную дрожь, и боль, казалось, медленно проходила. Это было странно и раздражающе. Что за блядство? Сначала он избивает его до полусмерти, а сейчас хлопочет над ним, как над собственным детищем! Да где такое видано? У него не всё в порядке с головой, это точно. Впрочем, а когда было в порядке? — Отъебись. Я без тебя справлюсь, — сдавленно рявкнул юноша, шумно втягивая воздух через нос, его пальцы только сильнее сжались на чужой рубашке. Блять. — Я вижу. Я теряю терпение, Россия, так что начинай делать то, что я говорю, или я тебя заставлю, — Америка грубо дёрнул его за волосы, секундная нежность растаяла без следа, — Хочешь, чтобы заставил? Российская Федерация зашипел, когда хватка в его смольных волосах усилилась, он гневно толкнул мужчину в грудь, но тот даже не пошевелился. Что ж, ожидаемо, сейчас сил у наследника Советов ничтожно мало. — Боже, просто иди нахуй, пидор ты конченый, — прорычал ядовито страна. Ему пришлось переступить через собственную гордость, и сделать так, как говорил США. Он лопался от гнева и горел изнутри, но смирился с мыслью о том, чтобы временно быть послушным. Потому что сейчас совершенно не тот момент, когда он сможет хоть что-нибудь сделать, чтобы постоять за себя. Парень, последовав вкрадчивым наставлениям, смог глубоко выдохнуть, а затем выдохнуть. Медленно, но верно, дыхание становилось равномерным, спокойным и глубоким, и боль значительно утихла. Ему не хотелось признавать, что совет американца помог. — Вот видишь. Умеешь ведь быть хорошим мальчиком, если захочешь, — довольно промурлыкал Соединённые Штаты, его большая рука запуталась в растрёпанных волосах России, нежно погладив их. Юноша хотел отпрянуть, но побоялся вновь потревожить спину. Пришлось терпеть сквозь стиснутые зубы. — Что с моей спиной? Ощущения такие, будто ты сломал мне позвоночник, — небрежно поинтересовался он. Америка глубоко рассмеялся. — Малыш, если бы у тебя был сломал позвоночник, ты бы сейчас так активно не сопротивлялся. Просто воспаление. Ты у меня крепыш, и не такое переживал. Так что это совсем ерунда, м? — он лукаво сощурился, облизнув губы. Паренька как холодной водой окатили. Сердце лихорадочно забилось, а ладошки покрылись холодным потом. На что Америка снова намекал? Это был не первый раз, когда он так над ним издевался? Если это «совсем ерунда», то что было раньше? — Кончай херню нести! — взорвался юноша, — Это несмешно! Думаешь, я поведусь на эту херь?! — Тише. Зачем так ругаться? Я тебя не запугиваю, вовсе нет. Мужчина наклонился к нему. Удушающий аромат мужского одеколона и сигарет ударили в нос. — Я констатирую факты. То, что ты забыл, не значит, что этого не было. — хрипло прошептал он. Затем он хищно оскалился, и прорычал: — Ты же не думал, что я дам тебе забыть после всего, что у нас было? Россия в ужасе вжался в подушку спиной, наплевав на новую волну боли. Что он сказал? Что он только что сказал? Что он имел в виду? Что он с ним сделал? Что он с ним сделал? Что он с ним сделал? Его захлёстывали страх, ярость адреналин — едва ли юноша мог собраться с мыслями в преддверии паники. Он чувствовал, как теряет контроль над своими эмоциями, и тонет в омуте тревог, сомнений, беспросветного ужаса и ненависти. Эта была слепая ненависть — направленная в никуда, чтобы справиться с тяжёлым потрясением, чтобы пережить это и не сойти с ума. Но, о, увы, он не справлялся. Его хрупкая психика дребезжала, трещала по швам под напором воспоминаний, которые он ни за что не хотел вспоминать. Темное, наполненное страданием и трагедией, прошлое, пожирало каждую нежную частичку настоящего я, питаясь его последними силами, сокрушая остатки борьбы со своим прошлым, которое он так яростно пытался похоронит глубоко в себе, уничтожить, и никогда больше не возвращаться к мыслям об этом. — Awww, poor baby, — проворковал Штаты, — Тебе так страшно. Я чувствую запах твоего страха, и, о-оохх, ты так вкусно пахнешь. Ммм, я хочу сожрать тебя. Что? Нет! Нет! Он издал запоздалый крик в ладонь мужчины, задыхаясь под его тяжелым весом. Америка навалился на него сверху, зажимая рукой его рот, а второй плотно схватив за запястье и намертво прижав к матрасу. — Вспоминай. Вспоминай! — утробно рычал мужчина, мазнув влажными губами по нежной щеке России, притираясь к его тазу пахом, вынуждая почувствовать омерзительную твёрдость члена, почувствовать то, какой он толстый и большой, жаждущий высвобождения. Это было ужасно. Русский пихался, толкался, пытался кусаться, но его тело не слушалось, показавшись ватным и неимоверно тяжёлым. — Ты правда поверил, что я дал тебе обычную воду? Всё такой же глупенький мальчик, как в девяностых. Ohhh, fffuuckk, я сейчас кончу лишь от твоего напуганного личика. Ты нарочно, а? — Америка глубоко, раскатисто застонал, совершая рваный толчок меж разведённых бёдер бывшей советской республики. Толстая и горячая головка вжалась в анус сквозь слои одежды так вульгарно, что Россию едва не стошнило. Все чувства внутри него пропускались через мясорубку, перемалываясь в безобразную кашу противоречивых эмоций. Ему было страшно, ему было всё равно, ему было противно, ему было приятно, ему было плохо, ему было хорошо, он хотел умереть, он хотел жить. Кто он? Чем он жил всё это время? Его ли эта жизнь? Где его место? Что происходит? Почему так холодно? Реально ли это всё? Он ли это на самом деле? Россия прилагал все усилия, лишь бы оттолкнуть обезумевшее животное от себя, не чувствовать его шумное, горячее дыхание, не чувствовать раскаленную слюну, капающую на его лицо, не чувствовать стальных когтей, разрывающих молочную кожу, не чувствовать его голодного, пожирающего целиком взгляда. Он рыдал, он звал на помощь, но тело было таким слабым под воздействием подмешанного в воду препарата и общей усталости, что каждый его удар для ночного кошмара перед ним был не больше, чем котячий толчок. Страшно. Ему до смерти страшно. Его голос пропадает. Воспоминания рвутся наружу. — Вспоминай, вспоминай, вспоминай, вспоминай, — продолжал настойчиво рычать на ухо монстр из самых страшных кошмаров. Америка ■■■■■■ его. — Вспоминай! Оглушительный рёв над ухом заставил его внутренние стены содрогнуться. Они дали трещину, позволяя прожорливым воспоминаниям прорваться сквозь защиту. Америка изнасиловал его. Воспоминания обрушились на него приливной волной. — Дядя США, а это правда ничего, что я поночую у вас? Папа будет очень волноваться, — мальчик робко свёл тонкие ножки вместе, краснея от смущения. Сидеть в машине взрослого, состоятельного мужчины ему приходилось впервые, и он не мог не чувствовать неловкости. В ответ раздался глубокий бархатистый смех. — Что ж, твоему папе необязательно знать подробности, у кого ты ночуешь. Сохраним это в секрете. Сделаешь это для дяди США, ммм? Грубая мужская рука скользнула по его нежному бедру, мягко сжимая. Россия расплавился от прикосновения, его пробрала восхитительная дрожь. Ему так нравилась нежность Штатов. Мальчик отвернулся, его ушки вспыхнули. Однако он кивнул, вопреки глубокой преданности отцу. Лицо мужчины исказилось в лисьем оскале. Он наклонился, аромат дорогого одеколона и сигарет дурманил разум юного РСФСР, действуя на него, как медленный наркотик. — Good boy. Хрипло промурлыкал американец, щекоча кожу мальчика горячим, тяжелым дыханием. А затем последовал страстный поцелуй в щёку, от которого ноги подогнулись, и по всему телу растеклась томная нега. Недельная щетина США щекотала его, но он только приластился ближе, как ищущий любви котёнок, и мгновенно получил то, о чём безмолвно просил. Штаты приласкал его, сжимая его бёдра и любяще целуя в лоб. Сердце РСФСР горело. Он чувствовал себя особенным. — Никому ни слова, sweetheart, — игриво поддразнил Америка, неохотно отстраняясь. Он прижал палец к губам, слабо улыбаясь. Россия был безбожно влюблён. Он любил искренне и невинно, он доверял США всецело. И мальчик никогда бы не подумал, что любовь всей его жизни надругается над ним самым первобытным способом. Советская республика думал, что Америка любит его, поэтому молчал на протяжении трёх лет. Он приходил к нему за лаской каждый день, но получал в ответ только животный секс и унижение. Штаты ломал его. Он не был человеком, не был страной. Он был диким зверьем. Ему не было никакого дела до чувств своей маленькой пассии. Его интересовало только юное тело. Россия рассказал обо всём отцу после того, как Штаты чуть не похоронил его заживо на заднем дворе своего дома. С того момента они больше не были любовниками. Россия до слёз боялся Америку. США стал для него ночным кошмаром. Отец начал водить его к психиатру. И тогда мальчику назначили препараты. Побочный эффект вызывал провалы в памяти, но тогда Советы был убит горем и жаждал облегчить страдания своего сына, а потому закрывал на это глаза. Он был одержим идеей заставить преемника забыть тот кошмар, что пришлось пережить. И Россия забыл. Но он не стал от этого счастливее. Он забыл. Но не отпустил. — Вспомнил…! — полный восторг вскрик Штатов заставил задрожать лишь сильнее, — Спустя долбанные тридцать четыре года ты наконец вспомнил. Тяжело будет прорабатывать это с психиатром снова, а? Россия заревел. Как маленький ребенок, он зарыдал, тщетно пихая мужчину в грудь, жаждя провалиться сквозь землю, жаждя исчезнуть. Его старые глубокие раны, успокоившиеся на какой-то миг, вновь начали кровоточить, и бывшая советская республика словно проживал всё по новой. — Не надо, дядя США, я вас молю! Не надо! Рыдал маленький мальчик, пока в него вдалбливался разгорячённый мужчина, поглощенный страстью и эгоизмом, чтобы обращать внимание на что-то еще. Это было невыносимо. Сердце Российской Федерации разрывалось на тысячи осколков, тяжелая детская травма, которую он просто отпихивал от себя десятилетиями, сейчас разрушительно сказывалось на его расшатанной психике, и мысли о самоубийстве, о том, чтобы оборвать своё никчёмное существование, становились навязчивыми и неконтролируемыми. Он хотел умереть, он хотел умереть, он хотел умереть, он хотел умереть, он хотел умереть. — Убирайся прочь! Не хочу, не хочу, ну пожалуйста! Я боюсь тебя, я боюсь! Он захлёбывался горькими слезами и содрогался, брыкался под тяжестью мускулистого тела и трепыхался, пытаясь отчаянно вырваться на свободу. Россия в полной мере прочувствовал всю ту жгучую обиду, которую испытывал в юношестве от поступков Америки, всю ту непередаваемую душевную боль, которая тянулась за ним больше тридцати лет, весь тот ужас, беспомощность и одиночество, которое испытывал, будучи маленьким ребёнком, ищущим ответной любви и ласки. Он будто снова стал шестнадцатилетним мальчиком, наивно верящим в светлые чувства Америки, в то, что мужчина действительно его любил. Россия хотел почувствовать тепло и нежность, но в итоге получал жестокость и звериную похоть. В Штатах нет ничего от человека, и Федерация уже должен это запомнить, а не выискивать и надеяться, что что-то изменится на этот раз. Всё будет по-старому. — Мм, как вкусно ты хнычешь. Страшно? Правильно, так и должно быть. Мне нравится, когда ты смотришь на меня глазками перепуганной лани. Так и хочется взять и… Его горячие пальцы мёртвой хваткой сжимаются вокруг шеи юноши, и последняя, стремительно тлеющая надежда, разбивается на миллиарды осколков, вонзающихся в нежное сердце. Россия знает, США может убить его. Ему не нужно и повода. — Свернуть твою милую тонкую шейку. Fuuucckkk, Как прелестно хрустели бы твои косточки… Мужчина удушает его, сильные, грубые руки сдавливают незащищённое горло, перекрывая доступ к кислороду. Россия пихается, пинается, но все движения такие вялые, рассредоточены, как будто сопротивление даётся и вовсе ему неохотно. Но изнутри русского сковывает дикий, разъедающий внутренности страх, и хочется закричать во всю глотку, срывая голос, но у него нет на это ни малейших сил. Боль в спине прожигает кожу, и позвоночник адски зудит и горит, когда он мечется по койке в отчаянных попытках высвободиться. Ему от себя противно. Может, стоит оставить всё как есть…? Смерть не кажется теперь такой страшной и отталкивающей. Наоборот, все больше начинает вериться, что это было бы помилование. Глаза России закатываются, когда жёсткие, толстые пальцы Америки стискивают его шею сильнее, и короткие ногти впиваются в нежную кожу, оставляя кровавые следы. С губ срывается нечленораздельное задыхающееся бульканье, хрип, скулёж, вой, лай — всё и сразу. Становится дурно, тошно, ненавистно, но не страшно. Он умрёт, и всё прекратится. И в тот же момент, когда Россия принимает мысль о близящейся смерти, ощущение удушья оставляет его. Он рефлекторно втягивает ртом воздух, начиная рвано и жадно дышать, откашливаться и захлёбываться хрипами от подкатывающей к глотке тошноты, которую ему едва удается подавить. — Да пошутил я. С чего бы мне тебя убивать? — разразился бархатистым хохотом Америка. Он прижался к России щекой, нежно ласкаясь об него, — Ты единственная моя причина жить. Умрёшь ты, смерть придёт и за мной. Что за бред он несёт, недавно же душил его без малейшей тени сомнения… — Молчишь? Обиделся? — Америка мажет шершавым языком по переносице Федерации, словно отмечая его, как своего, и от этого юноша в отвращении съёживается и пытается уйти от омерзительных ласк. Как же сильно он это ненавидит. — Хватит плакать, ну, — большая ладонь шлёпнула его по щеке, а затем размазала солёную влагу по собственным пальцам, прежде чем с упоением слизать её, — Ты только возбуждаешь меня сильнее. Это ад на земле. Чем Россия заслужил такое обращение? Почему он? Почему с ним? Почему, почему, почему, почему? Но есть только один сухой, душераздирающий ответ: Ему просто не повезло. В шестнадцать лет ему тоже «просто не повезло» влюбиться в США. «Просто не повезло» довериться и отдать себя всецело, «просто не повезло» быть десятки раз изнасилованным и униженным, «просто не повезло» переживать это сейчас снова. Такова жизнь. Кому-то везет быть счастливым и любимым, а России «просто не повезло» с самого рождения. — Ненавижу, — он звонко всхлипывает, вцепившись руками в рубашку мужчины, — Я тебя ненавижу. Неправда. Это неправда. Он себя ненавидит. За слабость, за доверие, за чувства, за существование, за всё. — Хорошо, — бесстрастно пожал плечами Штаты, — Уже плачу. — тихий смешок. Всё верно. Штатам нет дела до его чувств. И никогда не было. Это реальность. Россия жмурится, когда Америка грубо хватает его за бёдра, разрывая на нём остатки одежды и обнажая чувствительную молочную кожу. Горячие губы покрывают внутреннюю поверхность бедра влажными поцелуями, а пальцы гладят лобок нежными, любящими движениями. И от этого становится так плохо. — Помнишь, как нам хорошо было вместе? — хрипло урчит США, смазано целуя в губы, затем в плечи и кончик носа, и его ласки кажутся обманчиво обожающими, — Я никогда не забуду твоего преданного щенячьего взгляда. Как ты смотрел на меня, как сильно ждал, когда я тебя поглажу, как сильно ты обожал меня… Сейчас это сводит с ума. У меня так сильно встаёт при мысли об этом. Я, блять, хочу тебя так сильно, ты даже представить себе не можешь. Россия задыхается, когда мужчина насильно вжимает его покрытую шрамами ладонь в пах, заставляя почувствовать каменный член, пульсирующий под шёлковыми брюками, заставляя почувствовать упирающуюся в ребро ладони крупную головку, сочащуюся смазкой. Парень крупно дрожит, отдёргивая руку от промежности США, а тот лишь гаденько смеётся, его похотливый оскал действует как медленный яд. Россия не хочет, он не хочет. Но кто бы давал ему выбор? Гегемон-монополист, которому всегда было всё равно на чужие потребности, и всё, что его волновало — свои личные желания? Ах, какая горькая шутка. Толстый, влажный язык грубо лезет в его рот. Толкается в глотку, долбит дёсна, сосёт и лижет, а острые зубы безустанно кусают уста, превращая их в кровоточащее месиво. Российская Федерация хотел бы верить, что всё это — лишь его дурной сон, однако он знает, что нелепое утешение — неизбежное падение на дно. Его должна поглотить реальность, правдивость ситуации, и тогда, может быть… Ему будет легче смириться. — Хочу тебя, хочу. Я ждал ебаных тридцать пять лет, имею я право, в конце концов, вернуть себе то, что принадлежит мне. — прорычал утробно Америка ему на ушко. Нет, это неправильно. Так не должно быть. Но это происходит. России просто не повезло. — Россия, ты в безопасности. Ничего не было. Это просто дурной сон, понял? Давнее утешение отца прогремели в его сознании. Он стоял в дверном проходе отцовской комнаты, заплаканный и страшно бледный, словно только что пережил кошмарную смерть. Мальчик снова содрогнулся в рыданиях и заскулил, задыхаясь в крепких тисках неоправданного страха. Ему приснился чудовищный сон, где над ним издевалось, насиловало, унижало, расчленяло и рвало на куски безобразное существо, далёкое от человека. Всё ещё свежо воспоминание о стальных длинных когтях монстра, впивающихся в бёдра до крови, о горячей, влажной плоти, безжалостно вонзающейся в маленькое тело и разрывающей его душу и тело на куски. Почему ему это снилось? Каждую ночь, когда он засыпал, один и тот же кошмар с этим существом преследовал его, менялся только сюжет и вид издевательств. В одном сне забьёт молотком до смерти после изнасилования, в другом утопит в ванной, в третьем — толкнет под грузовик, в четвёртом — отдаст на съедение бешеным псам. И кошмар был настолько реалистичным, таким невыносимым, что после каждого пробуждения Россия чувствовал, как всё больше сходит с ума. — Папа, я устал, — завыл РСФСР, — Почему мне это снится? Когда это закончится? Отец нежно укачивал его в своих сильных объятьях, мягко целовал в зарёванное лицо, шептал утешения о том, что всё обязательно наладится, и совсем скоро его сын заснёт глубоким, мирным сном без кошмаров. Советская республика не понимал, почему отец выглядел таким бледным, обеспокоенным и ошеломлённым, стоило только завести разговор о снах. Мужчина как обезумивший ласково повторял: — Всё будет хорошо. И крепко прижимал к себе. Со временем РСФСР стал спать крепче и спокойнее, кошмары размывались, становились неясными, расплывчатыми и абсурдными — настолько, что наутро мальчик ничего не помнил. И когда он говорил об этом с родителем, СССР всегда казался нервным и скрытным, не желающим идти на контакт. И только сейчас стало очевидно, почему. Россия завыл раненным волком, когда Америка вошёл в его горячее нутро одним мощным, глубоким толчком. Толстый, большой член разрывал его изнутри, распирал и давил на мягкие, неподготовленные к такому вторжению стенки, и адская боль заставляло всё тело неметь. Было так больно, так мерзко и страшно, что казалось, он вот-вот потеряет сознание. И это, признаться честно, было бы лучшим исходом. Лучше бы его убили, лишь бы он ничего не испытывал, ничего не видел. — Ohhhh fuck yes! — взревел Америка, его глаза закатились в блаженстве, а язык вывалился наружу, капая слюной. Это было отвратное зрелище. Мускулистые руки мужчины жёстко смяли поджарые бёдра бывшей советской республики, подминая его под себя грубо и больно, нисколько не заботясь о том, сколько мучений он приносил. Толстое мясо, что Америка засадил по самые яйца, страстно пульсировало и раздувалось внутри до такой степени, что казалось, Россия вот-вот лопнет от огромного размера, заполняющего его дырку. Ствол США словно перемалывал все его внутренности, и чем сильнее и жёстче он толкался, тем невыносимее становилось. Запах крови, пота и мускуса сотрясал воздух, вызывая удушающую тошноту и отвращение, но как бы РФ ни пытался не дышать, его легкие всё равно наполнялись отвратительным смрадом. Приходилось сглатывать подступающую рвоту на каждом грубом толчке, пробивающим нежный живот. Чувствительный анус России был растерзан в клочья, обильно сочась кровью, но Америку не останавливало ни то, насколько плачевно выглядел парень, ни то, нравилось ли ему это или нет. Он просто брал то, что хотел, грубой силой. США такой во всём. — My, my, какой ты горяченький и вкусненький. Только для меня. Только мой. Шептал страстно мужчина, неустанно вдалбливая захлёбывающегося в рыданиях Россию в постель, его тяжелые, увесистые яйца влажно шлёпались о мягкую кожу ягодиц, загоняя твёрдый член всё глубже, полный решимости довести дело до конца. Довести Россию до отчаяния. Он перевернул страну на живот, вновь наваливаясь сверху, и обнял со спины, крепко удерживая в своих руках. Его бёдра бешено вбивались в бёдра Федерации, входя на всю длину с влажным чвокающим звуком, не вызывающим ничего, кроме отвращения и презрения. Россия всё ненавидел. Но больше всего себя. Он не должен был этого допустить. Он не должен… — Ааа! — юноша хрипло закричал, ощущая, как острые зубы мужчины вгрызаются в его загривок, сильно сжимая челюсти. Новый резкий, металлический аромат крови ударил в нос, и преемник Советов уткнулся носом в мягкую подушку, чтобы подавить очередной рвотный позыв. Штаты не отпускал его кожу, вгрызаясь зубами всё сильнее, и сильнее, казалось, доходя до мяса. Он вёл себя как агрессивное животное во время гона, жаждущее трахнуть всё — неважно даже что, лишь бы ощутить долгожданное удовлетворение. Это был не привычный людям секс. Это было животное спаривание. США спаривался с ним. Эта мысль окончательно сломила его. Он даже за человека Россию не считал. Просто… Мясо для ебли. Хочу умереть, хочу умереть, хочу умереть. Я хочу умереть. Суицидальные мысли вытесняли всё остальное, мозг славянина медленно превращался в кашу под воздействием сильного стресса. РФ погружался в безумие — и США это безумия инициировал. Юноша был уверен, что американец знал, как воздействует на изничтоженную психику. И получал от этого удовольствие. Такова натура капиталистического выблядка. — Хватит… Хватит! — жалостливо скулил паренёк, мечась в агонии по больничной койке, ему не хватало воздуха, в горле пересохло и невыносимо пекло от недавнего удушения. Ему было больно, словно его раздавили камазом. И он понимал, что в ближайшее время Америка его не опустит. Не сейчас, когда мужчина отыгрывался на нём спустя столько времени. — Хватит? Sweetheart, мы только начали, — сухо усмехнулся американец, грубо оттягивая его назад за волосы, — Ты примешь всё, что я тебе дам, как послушный щеночек. Понял? Терпи и не скули, малолетний ты ублюдок. Прежде, чем Российская Федерация смог бы ответить, Штаты впечатал его головой в подушку, удерживая за затылок. Его бёдра, как отбойный молоток, безжалостно врезались в измученное тело, вынуждая кровать натужно скрипеть под силой его толчков. Внутренние стенки дырочки России вяло сокращались вокруг врывающегося члена США, слишком охваченные болью, чтобы реагировать на редкую стимуляцию простаты. Россия чувствовал себя грязно. Использованным, брошенным за ненадобностью на помойку. Хотя, чего скрывать? Так оно и было. — Good boy… Such a good boy… Так хорошо меня принимаешь… Рычал над ухом капиталист, удерживая паренька на месте мёртвой хваткой. Но, если быть честным, сын Советов уже не пытался вырываться. Он прекрасно знал, что будет только хуже от его безуспешного сопротивления. — Ах ты сука! Ты укусил меня?! Разгневанный Штаты отпрянул, его каменный член на секунду выскользнул из опухшей от бесконечного вторжения дырочки, обильно сочась предэякулятом. Мужчина сердито взревел, и приложив мальчика, осмелившегося дать отпор, о стену, потащил за волосы в ванную. Россия визжал и вырывался, елозил тонкими ногами по полу, слёзно умоляя отпустить, но американец его не слушал. Ведь Россия был плохим мальчиком и заслужил наказание. Сердце РСФСР ушло в пятки, когда Штаты толкнул его к наполненной холодной водой ванне. — Нет, дядя США, пожалуйста, только не снова! Я всё сделаю, я буду хорошим! Я вас умоляю, не надо! Пожалуйста! — его захлестнула истерика, отчаяние, беспомощность и горечь кипели под его кожей разъедающей смесью, и он не мог с эмоциональном штормом, захлёстывающим его с головой. Он хотел быть хорошим, идеальным мальчиком для США. Но он также хотел быть любимым. Почему Америка его не любил? Россия был недостаточно послушным? Но он так старался быть идеальным, лишь бы США любил его. Лишь бы снова нежно поцеловал в лоб и согрел в тёплых объятьях. Почему теперь Америка делал ему больно и постоянно злился? Это потому что Россия был плохим мальчиком. — Ты неблагодарное отродье! Хочешь, чтобы я любил тебя?! Так перестань ныть и строить из себя жертву! Любовь нужно заслужить, сукин ты сын! Слова мужчины ранили больше всего на свете. Но мальчик так старался быть хорошим и делать всё, что говорит любовь всей его жизни. Этого… Было недостаточно? Дядя США был прав. Любовь нужно было заслужить. И Россия её не заслуживал. Он был ничтожеством. Мальчик больше не сопротивлялся, когда его грубо окунули головой в ледяную воду, засыпая сверху льдом. Он это заслужил. — Ohhh ffuuu- Мужчина осёкся, откинув голову назад и глубоко, раскатисто застонав. Юноша пришёл в себя, и забился в новой волне агонии, почувствовав, как горячая, густая сперма извергается глубоко внутрь него, выстреливая белыми струями и заполняя до отказа. Как всегда, США накачивал его огромным количеством семени, заставляя умирать от мучений. Его живот раздувался от того, насколько много спермы было внутри. Омерзительно. Российскую Федерацию использовали, как дешёвый спермоприёмник. Всё оставалось, как раньше — Америка брал, что хотел, и не ценил. Потому что считал это само собой разумеющимся — брать Россию силой. Словно всё так и должно быть. — Кайф, какой же ты блядски узкий. Всегда так приятно кончать внутрь, — хрипло простонал мужчина, упираясь вспотевшим лбом в лопатки юноши, тяжело дыша и медленно спускаясь с пика удовольствия, — Поспи. Ты сегодня хорошо справился. Штаты нежно поцеловал парня в лоб, взъерошив его спутанные и влажные тёмные волосы. Сын Советов проследил за американцем пустыми глазами. В нём не было сил абсолютно ни на что. Он хотел умереть. Лениво одевающийся капиталист обернулся на юношу перед тем, как выйти из кабинета. Лукаво улыбнувшись, США прижал указательный палец к губам. «Никому ни слова».