Две крайности

Дверь в детскую закрывается. Первостепенной задачей становится не допить уже остывший чай, а поговорить с одной особой, чья комната соседняя. Но, как по «удаче», там никого нет. Зато на кухне появляется свет, которого раньше не было. Привычка — сидеть в темноте, глаза к этому привыкли… Быстрым шагом преодолевается расстояние до кухни. И догадка верна…фигура в мешковатой одежде стоит у окна, опираясь руками на подоконник. — Рина… Она вздрагивает. Видимо, не ожидала. Значит, кружку на столе с чаем не заметила… — Ты совсем охренела? Блять, как ты вообще… — Я…я… Когда девочка обернулась, к ней за два широких шага приближаются и хватают за горло, вжимая в окно, тем самым усаживая (или укладывая?) на подоконник. Лицо искривляется в гримасе страха, слезы текут по щекам. — И сколько соли впитала твоя щека? Не плачь, солнышко… Свободная рука даёт пощёчину. Слёз ещё больше… Рука сжимает горло, но не душит. — Розы ранят, розы любят вроде. Но розы вянут, розы падают на Гроб… По щекам ещё больше слёз… — За что все розы попадают в ад?.. Хрипло, до невозможности. Кряхтит. — Что ты или кто сама? — было два вопроса. Но у каждой розы своя Виа Долороса… В голове всплывает место, где была лишь одна кровать… Это её Виа Долороса? — Если любить, то в самом деле так. И на розовых на лепестках погибает красный закат — так розы попадают в ад… Выдох. И рука отпускает девчонку, оставляя полусидя на подоконнике. Отряхнувшись, хочется уйти. И никто не мешает. Лишь одно на прощание: — Но шипы одни, и кроме боли не заполнить пустоту никак. Все розы попадают в ад. И плевать, хоть белый, черный, красный. Само рождение - грех. И за шипы в конце все розы попадают в ад. Рина остаётся одна. И вновь захлёбывается в слезах.