Его мертвое тело, но живая душа

Это было так непривычно. Так… тихо. Тихо в комнатах Эльфийской песни. Тихо вокруг. Тихо в голове. Голос, который Астарион слышал очень много лет к ряду, наконец замолчал. Не Императора, нет. Голос Касадора, который преследовал несчастное отродье, по ощущениям, целую вечность. Голос, который отдавал ему приказы. Шептал о своей власти. Держал на цепи. Даже заимев преимущество в виде личинки в своей голове, – какова ирония, а – Астарион так и не смог от него полностью избавиться. Касадор приходил постоянно, душил его, держал за горло и натягивал этот невидимый кровавый поводок. Он смеялся над отродьем, хохотал своим противным скрипучим голосом, заставлял упасть на колени даже в собственном сне. Хотел, чтобы Астарион испугался. Чтобы сам приполз к нему, моля о прощении и пощаде. Разумеется, никакой пощады он даровать не собирался – все эти игры были лишь извращенной садисткой прелюдией к основному действу. К этому его треклятому ритуалу. А теперь все стихло… Исчезло. И несмотря на то, что личинка все еще ползала по его давно мертвому мозгу, Астарион сейчас впервые за двести лет ощущал, что он наконец-то принадлежит самому себе. Подумать только – он был так близко к тому, чтобы занять место Касадора. Еще буквально свечу назад эта мысль казалась прекрасной идеей. Великолепной возможностью. Шансом. Его шансом. Стать кем-то большим, наконец избавиться от власти страха и ужаса. Перестать оглядываться в ночной мгле. Снова видеть солнце, не надеясь в этом на смертельную личинку мозгоеда. Но в тот момент, когда он подошел к цели так близко, он посмотрел в глаза Тав. В ее испуганные любящие глаза, в которых разливалось столько тревоги, столько боли за него и за его судьбу. Тогда он взглянул на Касадора, похожего на маленького грязного червяка, и… что-то понял. Что-то осознал, но в моменте так и не смог объяснить себе самому, что же именно. Он знал лишь, что все это подземелье, ритуал, кровавая власть и слава в один треск свечи вдруг потеряли свое значение. Осталась только Тав, ее взгляд, ее объятия, в которых она сжимала Астариона, пока он орал над трупом бывшего хозяина, не зная, куда еще деть этот буран боли и отчаяния внутри себя. Они так много говорили после того, как вампира буквально притащили обратно в их временный дом. Сил идти самостоятельно у него просто не было. Тав долго и тщательно отмывала его от крови, сменив в маленькой деревянной ванне не меньше десяти ведер воды. Она так крепко обнимала его, шептала что-то глупое и милое, закутывала в несколько полотенец, хотя прекрасно знала – он не способен замерзнуть. В голове у вампира гулял отрывистый ветер. Он сдувал все четкие мысли, превращая их в какое-то непонятное серое месиво. Прошла, наверное, еще половина свечи, прежде чем Астарион смог вычленить из него хотя бы три слова: «Я люблю тебя». Все остальное пришло позже. После их страстной и жаркой близости, которую он наконец смог прочувствовать по-настоящему. После того, как Тав уснула с счастливой улыбкой на губах. Астарион сидел у камина и смотрел в огонь, постепенно осознавая: он принял это решение, потому что уже тогда понимал – он не хочет оставаться один. Касадор всегда был сам по себе. Садист, который использовал всех, кого мог, а потом выкидывал, как ненужный мусор. Таковы истинные вампиры. Так они выживают, так они строят свою власть. Вот бы еще понять, в какой именно момент перспектива забрать эту власть себе стала для него куда менее привлекательной, чем остаться вместе с Тав и в кругу друзей, которых ему однажды придется хоронить одного за другим… Это все еще было не ясно. Непонятно. Странно. Но ощущалось, как что-то правильное, верное, то самое хорошее, о котором он так мечтал после двухсот лет беспросветного дерьма. Может, со временем оно оформится в нечто более конкретное… Астарион невольно дернулся, когда почувствовал теплое прикосновение к своей ноге. Оно выдернуло его из мыслей, заставило напрячься всего на секунду, но потом маленький испуг отпустил: это был всего лишь Шкряб. Пес, который подошел к нему на своих мягких лапах и положил большую морду на холодное колено. — Привет, собака, — усмехнулся вампир, уже рефлекторно почесав пару раз Шкряба за ухом. — Чего не спишь? Шкряб ожидаемо ему не ответил, только надрывно и тихо проскулил пару раз, когда Астарион убрал руку от его головы. — Ладно, ладно, не ной только. Этого еще не хватало. Эй, что..?! Вампир резко обернулся, когда почувствовал, что кто-то с силой натягивает рукав его домашней рубашки. Такое дерзкое покушение определенно не должно было остаться без ответа, но рука сама собой замерла в воздухе, когда он обернулся и без труда вычислил личность «преступника». Это был их маленький медвесычик, который каким-то образом умудрился забраться на диван и запутаться клювом в ткани его рубашки. Судя по бешеному и испуганному взгляда зверька, тот сам не ожидал такой подставы. — Бекон?! Что ты делаешь, маленькое безмозглое создание?! А ну хватит тянуть..! Нет, перестань, отпусти немедленно! К счастью, ему сегодня просто необычайно везло. Отцепить от себя медвесыча все же удалось и даже без потери в виде любимой рубашки. Бекон тихо и обиженно пискнул – видимо, не пришлась ему по вкусу стальная вампирская хватка на клюве. — А вот нечего соваться туда, куда не просят! — огрызнулся Астарион, но тут же смягчился, увидев, как Бекон с болезненным чириканьем провел лапкой по клюву – все же умудрился поранить: — Ну что с тобой делать… — Боги мои, какая прелестная картина… — Карлах, дорогая, было бы славно, если бы вместо своих умилений ты принесла спирт и свежую тряпку. Бекон опять поранил свой любопытный клюв. Голос тифлинг за спиной удивлением не стал – в конце концов все эти животные писки и скулежи обязательно должны были кого-то разбудить. К счастью, Карлах всегда была достаточно эмпатичной к их четвероногим спутникам и весьма сообразительной – буквально через несколько мгновений перед вампиром лежало все необходимое. Карлах с интересом наблюдала, как Астарион деловито промывает маленькую ранку, а потом заматывает ее тряпкой так, что теперь у Бекона какое-то время опять не будет возможности открыть клюв. Что ж, ему не впервой. И судя по тому, как покорно зверек улегся на пол, закрыв морду лапами, он уже прекрасно понимал – эта экзекуция была крайне необходимой. — Прелесть, — резюмировала тифлинг, счастливо улыбаясь. — Ты не представляешь, как я рада, что ты оставил это в себе. — Боюсь, тебе придется немного конкретизировать. Я в себе много чего оставил: сексуальность, улыбку, прическу… к счастью, еще и все конечности. — Душу. Я говорю про душу. — О, пожалуйста, избавь меня от своих сантиментов! — Ну уж нет! Завтра можешь мне за это выговорить, но сегодня не отвертишься! Астарион даже моргнуть не успел, как вдруг оказался заперт в крепких объятиях тифлинг. Крепких, крайне теплых и наверняка удушающих, если бы у него была возможность прочувствовать этот аспект… — Нет-нет-нет! — зашипел вампир, тщетно пытаясь освободиться от каменной варварской хватки. — Карлах, это уже лишнее! — Завтра я поймаю тебе самого большого вола на ужин, а сегодня дай мне тебя пообнимать. Предложение, откровенно говоря, не самое плохое. Да и если вспомнить, что каждое такое объятие могло стать для его пламенной подруги последним… — Ладно… — сквозь зубы согласился он и наконец сдался. — Только, пожалуйста, недолго… — Так вы классно смотритесь! Вот если чего Астарион в данный момент точно не желал, так это свидетелей данного редкого проявления любви. И уж точно вот этого конкретного свидетеля тут быть не должно. Тав стояла у перил маленького импровизированного «балкона», опоясывающего небольшое половое углубление, в котором находился камин. Она широко улыбалась и смотрела на сцену перед собой с таким же умилением в глазах, с каким намедни вглядывалась в двух уличных кошек, которые спали на солнце в обнимку. — Дорогая, это не то, о чем ты думаешь… — хитро улыбнулся вампир, чувствуя, как хватка Карлах вокруг плеч стала еще крепче. — Ой да ладно тебе, не ерничай! Я к вам. Тав ловко перемахнула через перила и тут же всем своим весом прижалась к Астариону со стороны другой руки. Он решил оставить при себе шутку о том, что очень многие опусы весьма однозначного содержания начинались точно так же… Шкряб и Бекон радостно подлезли как можно ближе к теплым рукам двух девушек и холодному телу вампира – им явно пришлась по нраву идея такой «сплоченности». — А можно ли присоединиться к этой гражданской акции выражения сегодняшнего редкого восхищения Астарионом? В таком положении вампир уже не мог нормально повернуть голову, но нотки смеха в голосе Уилла уловить можно было и без этого. Видимо, своей возней с четвероногими демонятами он умудрился весь лагерь перебудить. — Я прошу прощения, но это будет на грани приличий! — Всего лишь на грани? Тогда я посмею все же рискнуть. К чести колдуна, эту «грань» он все же решил не переходить. Со спины Астарион почувствовал лишь тепло его тела и легкое прикосновение большого рога к макушке. В голову полезли усталые мысли о том, что вся эта маленькая сценка уже начинала выходить из-под контроля. Да вот только почему-то она ощущалась лишь маленькими загорающимися огоньками улыбки где-то внутри… — Ну раз уж мы все сегодня негласно решили нарушить личное пространство нашего друга-вампира… — Гейл, было бы замечательно, если бы мы все на этом и остановились! С тобой у меня точно нет желания так близко знакомиться! — Ладно, — удивительно легко и непринужденно согласился волшебник, фигуру которого Астарион тоже не мог разглядеть из-за весьма широкого краснокожего торса перед глазами. — Тогда я обниму Карлах. — Хэй, давай сюда! — рассмеялась тифлинг. — У меня большие руки, на всех хватит! — Шэдоухарт, иди к нам! — крикнула Тав куда-то в сторону. — Давайте все сюда идите, не портите классный момент! — Дорогая, а можно меня как-то вычесть из этого уравнения, пожалуйста?.. — Нет, нельзя. Не волнуйся, кроме моих рук и прекрасных мышц Карлах, тебя больше ничего не коснется напрямую. — Что ж… И на том спасибо. Вампир слышал, как сразу несколько пар ног глухо застучали по полу комнат. Тепло рядом с его холодными телом все разрасталось и разрасталось с каждой секундой. В какой-то момент на периферии взгляда даже появились знакомые огромные пальцы Хальсина, мягко привлекающие плечи Тав поближе к общей куче-мале. Почему-то Астарион не мог найти в себе ни капли злости или раздражения. На него вдруг накатила безумная усталость, которой он не ощущал, наверное, с самой первой ночи в Изумрудной роще. Глаза закрывались сами собой, а руки мирно опустились на головы Бекону и Шкрябу: они уже успели уснуть, пригрев свои морды рядом с жаром Карлах. Затих даже ураган мыслей, оставив после себя лишь какую-то приятную пустоту. Этот вакуум не пропускал в голову ни одного связного предложения и постепенно уносил сознание вампира куда-то далеко-далеко… Тело наполнилось лишь одним странным и теплым чувством – чувством общности, которое доселе Астариону было совершенно незнакомо. — Вы все просто невыносимы, — резюмировал он, прежде чем сдаться на милость толпе и закрыть глаза на остаток ночи. На следующее утро у всех, кроме него, будет болеть все тело из-за сна в такой глупой и абсолютно нездоровой позе. Весь следующий день Астарион будет ходить довольный и ехидно потешаться над Гейлом, постоянно хватающимся за отлежанный бок. Еще целые сутки у вампира будет полное право без остановки повторять свое любимое: «А я же говорил». Но это уже совсем другая история…