На пылающей тропе

Дорогие мои маленькие друзья, усядьтесь поудобнее и представьте себе следующую картину. На бесконечных заблеванных просторах землицы стоит здание, пригибаясь к земле, как срущий беспризорник. Стены — деревянные, но прогнившие и от этого по цвету напоминают желтеющие помои. Из вспученного пуза неба выползают толстые кольчатые кишки облаков. Солнце жжет полевые травы огненным хлыстом, высекая свой приказ на каждом сантиметре земли. Его рвёт кислым светом на хлипкую деревянную крышу, хранящую под собой прорастающие семена тайны. Пожранная жуками-древоточцами дверь здания, к сожалению, закрыта. Радуйся, дорогой читатель — такому любознательному мальчику, как ты, это не преграда. Помнишь, как ты стоял под дверью родительской спальни, как языческий идол, много лет назад, и с придыханием слушал, как твой батя месит тесто твоей матушки, чтобы втолкнуть в гнилое чрево будущих пролетариев? То-то же. Специально для тебя, дружок, дверка просто открывается и можно заглянуть внутрь, как в замочную скважину. Или в разверстую пиздищу — как тебе больше нравится, мой юный друг. Внутри, на фоне обклеенных плакатами стен и гробовых монолитов нагромождением манекенов толпятся брускообразные люди. На каждую голову нахлобучен терновый венец будёновки, царапающий распаренную кожу. Заклятые добровольцы обступают трибуну голодным кольцом, пока по раскрасневшимся лбам стекают слезы пота. А ты, дружок, записался добровольцем? Что говоришь, мал ещё — от горшка два вершка? Ну, поделом тебе. Подрастешь ещё, а потом — чемодан, вокзал, кровавая каша. Всё успеешь. Волевой голос вскрывает гнойный труп тишины, проникает кончиком тупого лезвия в самые сердца. Коммунизм пахнет потом, сырым мясом и мокрыми нагромождениями грунта под ногами. — Голод — это происки пролетариата! — вещает с трибуны Морозов, разрезая вспухший воздух закопченным пальцем. Лицо — типичное еблище рабочего, в чьих венах кровь славян развели татаро-монгольской жижей. — Это мерзкое чувство внутри ваших кишок, это отвратительное, отвлекающее от работы ощущение не должно существовать! В идеальном коммунистическом государстве голода нет и быть не может. Именно поэтому первым шагом к избавлению от устаревшего монархического режима должно стать избавление от голода. Не слушайтесь предательских позывов вашего изнасилованного царским бременем тела. Работайте, несмотря ни на что, и упорный труд избавит вас от навеянной капитализмом блажи! Голод — первый признак одурманенного буржуйскими идеями человека. Искореняйте его преданно волевой рукой! Столпившиеся истуканы преданно слушают. Десятки ушей пережевывают твердый камень новых чужеродных слов. Хорошие слова, умные, вообще заебись. А тебе нравится, дорогой мой юный друг? Нравится перемолотое зерно прелых мыслей, стекающее по желобам в пустые гулкие амбары голов? Большевики слушают, большевики под завязку наполняются холодной грузной пшеницей, вытекающей из пустых глазниц и лезущей вверх по горлу сотней сороконожек. На зубах скрипит озимая шелуха, набиваясь под губы. Надоело слушать, братишка? Ну-ка, поглядим на чурбаны вместе. Все, как один, сучковатые и угловатые, испечённые из крепкого теста, где вместо муки молотый в порошок камень. Коротко стриженные — это хорошо, это так и надо. Значит, никто не сможет ухватиться за волосы в драке. Не сведет рост гноя в очередном коммунистическом истукане на нет. На кого посмотришь поближе, а, читатель? Из чьего тела достанешь толстые косточки, обгладывая червивую плоть? Так-то. Сядь на скамеечку, послушай сказочку о том, как в некотором не царстве, а свободном государстве под красным флагом с гербом цвета ссанины жил да был мальчик Витенька. Витеньке, по правде говоря, исполнилось уже двадцать два гнилостных годика, но ты, дорогой мой читатель, не отвлекайся на такие мелочи. Иногда в голову Витеньке приходили интересные мысли. Например: «Почему так часто те национальные идеи, что нам преподают, заключаются полностью в ненависти к другим нациям? На что нам это ярмо на шее, на что нам слепая погоня за врагом, который нам вовсе не враг? Неужели не в любви к нашей земле сила — в любви и всепрощении, и хлебе и ярой пшенице?» Или: «В славе ли жизнь? В боях ли, в срубленных ли головах? Неужели есть большая радость, чем рассвет в чистом поле и равномерность жизненной тропы?» Иногда вместо них ему в голову прилетали пули, но он вовремя успевал увернуться. Потом жалел. Вообще ему сильно хотелось помереть. Впервые желание умереть в лесу оформилось у Витеньки лет в шесть. Каждый день он убегал по каналу тропинки в тугую матку чащи, ворошил босыми ногами прелую листву и смотрел на капиллярные сплетения толстых ветвей. После недолгих скитаний находил полянку и, прижимаясь щекой к влажной земле, изо всех сил старался умереть. Но смерть никак не приходила. Листва что-то ему шептала о временах былой славы, пока Витенька наблюдал за ползающими по его пальцам многоножками и нюхал гнилой воздух. Тогда ему не было понятно, почему каждый новый вдох не становился последним. Он правда очень старался. Покрытые синяками полые ноги уперто не хотели гнить, и он, расковыривая язвы, пускал кровь в землю. Грунту было как бы все равно. Не знаешь, почему, читатель? Вот и Витенька не знал. До сих пор не знает. Витенька был странный мальчик, но не спеши осуждать его, дорогой читатель. Думаешь, я не знаю, как ты часами крутился у останков подохшей от голода собаки и трогал ее распухший живот, измазывая руки в водянистой трупном яде и напихивая себе полные карманы опарышей? Но о тебе я расскажу в следующий раз — пусть другие октябрята послушают и зарубят себе на носу разлагающийся урок. Рассмотрят тебя во всех деталях, выпотрошат, а потом соберут обратно, как розовые мясные кубики. Нежную телятину с глистообразными мясными прожилками. Отряд отважных добровольцев выходит из сарая, как говно из прямой кишки — самое время разбрестись коровьими пятнами по бурой земной шкуре. Витенька наступает на полуживую землицу, сминает траву и нюхает спертый воздух. Пой, революция! Другие куски живого мяса двигаются и издают звуки сырыми гортанями — это называется разговаривать. Говорят о том, что грядет великий бой. Не дадим белой плесени запятнать красные от крови открытые просторы! Построим из выскобленных добела костей новый режим — вот тогда-то заживём. Будем ходить по часовой стрелке, ровно по делениям, отдавая честь и забиваясь подальше в хлипкие домишки. Может, тогда испарится вся гниль за закрытыми дверями и уже ничего ни от кого не спрячешь. Выпущенные кишки — напоказ. Витенька слушает и слушает, и его немощному тельцу становится теснее и теснее в правильной толпе. Становится душно — скоро дождь. Морозов опять впереди, направляет готовую к новым свершениям волчью стаю. — Пора в бой! — вещает волевой голосище. — Пора! Пора! — волнисто подхватывает толпа, подбрасывая будёновки и пустые словечки в воздух. Витенька знает, что нихуя не готов. Видишь, как неправильно, мой юный друг? Не зря ярко звучит гордый пионерский лозунг в единогласных головах октябрят: «Всегда готов!». И бравые большевики маршируют по выжженым полянам, вырезая серп и молот на шершавых покореженных деревьях и вытаптывая новую историю на сдавшемся пергаменте тропинки. Шаг за шагом наутёк от самих себя, от устаревших нагромождений прошлого в новый чан с кипящим говном. Черный вихрь пузырится на горизонте — громоздится на никем не занятые поля, пропитывая все вокруг резкой нефтью. Знаешь, кто это такие, а, читатель? Не знаешь? Негодный мальчишка. Это махновцы — порождение черных земляных глубин, хлесткое воплощение скрежета лезвия о кость, вороньи перья на вздувшейся щеке мертвяка. День и ночь они шагают по степям и оврагам, раздирая пушкой всех на своём пути для насыщения бездонной дыры в коллективной груди. Больше всего на свете, мальчик мой, они хотят прийти к твоей избе под покровом ночи и заглядывать тебе в окна стальным взглядом. Просто представь себе, представь на минуточку, как будут белесо светиться их глаза в свете черепа луны, пока они будут слепо таращиться на твое личинкообразное тело сквозь ставни и тяжело дышать. Их высокие шапки достанут до самого неба, и вороные скакуны унесут их вверх к сгорающим трупам звёзд через кладбища и погосты. Морозов бездумно направляет бурую колонну вперёд, никелированным взглядом убивая любое желание струсить. Гордо взметается между мающихся болванчиков слово, мечет в небо палец: — В атаку! И — раз! — вмиг блестят штыки в натруженных руках, вырываясь на свободу из заточения бездействия, готовые пронзить заветренную плоть. Правильно говорится, дорогой мой читатель, что пуля — дура, а штык — молодец. Только благодаря штыку можно во всех подробностях рассмотреть покромсанные кровоточащие внутренности, спустив с врага кожу и разворошив орхидеи кишок. Столкновение! Столкновение, мой юный друг! Кони стучат копытами по сыромятной траве, коммунистические ботинки вытаптывают полевые цветы в сортирную грязь. Сверкают шашки, сияют кровожадные глаза. Посмотри-ка сюда, читатель — бравый доброволец нещадно ебашит махновского анархиста. Стальной зуб пронзает плоть, попадает в плечо, разрезая соединительные ткани — такому тебя в школе хуй научат. А это, между прочим, знать надо. Это классика, блять! Кровища течет из раны, как понос из жопы больного холерой, и махновец ожесточенно воет. Доброволец этим упивается, отбивая ослабевший удар. Резвые пули перемалывают кости в муку и обезображивают непримечательные ебальники. Ура, товарищ! Ура! Витенька хватается за уздечку (нет, не на ту, что находится на его мерзком отростке хуйца, маленький негодник) и направляет коня вдаль от звона воронёной стали. Тяжёлое дыхание примешивается к серой пыли, которая копотью оседает в лёгких и опускается на дно кровеносных рек. Что же происходит, читатель? Почему он предательски бежит прочь от товарищей и знамён боевой славы, принимая скверну убийства во славу партии и большевизма? Витенька бы сумбурно ответил тебе, что сокрушение животрепещущей плоти противоестественно его существу и тем самым обнажит свою гнилую сущность. В новом строю его отсыревший умишко перемолют тяжёлые челюсти бездумной силы и отбросят к остальным отходам царского поноса. Он продолжает винить в растущем с детства внутреннем сорняке себя самого, а гнедой конь всхрапывает и отталкивается ногами от материнской земли. Запомни, мой юный друг: в своих неудачах всегда вини чужих. Перерезай им глотки весёлым ножичком, стреляй по коленям улыбчивой винтовкой и сжигай их дома смеющимся пламенем. Перед глазами мелькают деревья и небо перед дождем, а где-то сзади неумолимо стихают праведные крики наших освободителей чистой республики и свиные визги недостойных противников. Витенька сам не знает, чего он хочет — неправильно, читатель, неправильно. Настоящие коммунисты точно знают, чего хотят. Знают, когда рушатся церкви и полыхают пролетарским огнем избы до самого неба. Витеньке в голову вдруг взбредает, что он хочет служить не людям, а земле. Но он не вставляет свой оголённый провод хуя в вечно холодную рыхлую почву, отдавая себя родине и удаляя из себя вредоносный элемент. Нихуя подобного, братишка. Ему хочется набить себя ей до отказа, чтобы земля бесконечно входила через рот и выходила через жопу, пока небо не ебнется на Землю и товарищ Сталин не восстанет из мавзолея, чтобы раз и навсегда уничтожить антисоветские промыслы. Он опускается на колени — мокрый грунт нежно чавкает, как родная матушка — и всматривается в отборный чернозем. Это, читатель, богатство советской земли. Уже через несколько лет эти обширные лоскуты засеют ярой пшеницей и славно удобрят требухой врагов народа. Но предательскому элементу это нипочём. Витенька зачерпывает ладонями то, из чего все рождается и то, куда все уходит и настороженно смотрит в кусок пустоты в руках. Что-то неотвратимо щелкает в мозгу и отдается спазмом в желудке. Витеньке плохо. Витенька хочет сам стать землёй и чувствовать страдания дюжин зарытых в ней советских солдат, чувствуя каждый газ живых и каждый стон мертвых, насыщаясь гнилостным соком. Руки трясутся, как ноги у грязной шлюхи. Враг народа засовывает чистую землицу себе в рот крупной шалой горстью. Ай-яй-яй, как неприлично! Как непростительно экспроприировать — правда, умное слово, а, читатель? — принадлежащее всему народу имущество и насыщать им свои низменные индивидуалистические потроха! Сучёныш Витенька, увы, об этом не думает. Его сознание чистое, как освежеванный труп коровы. Он ни о чем не думает, засовывая в рот плотные куски грунта и проталкивая его вниз по пищеводу. Радостная землица родного края слегка хрустит на зубах, отдаваясь лёгкой горечью на языке и насыщая рот едва ощутимым привкусом металла. Вкусно, мой юный друг? Она комковато собирается под языком и над зубами, распорошиваясь по всему рту манной крупой. Витенька продолжает набивать себя черной кашей, толкая ее в желудок. Острые уголки царапают мягкие ткани. Земля наполняет грузные кишки. Небо темнеет к дождю. Где-то вдали продолжается резня, а Витенька набивает тюфяк безвольного тела подлым грузом. Целеустремлённые товарищи продолжают вскрывать чужие тела. Пусть кишки покрывают поле исполинскими червями. Махновцы тоже впиваются железными когтями в славных братьев, вознося славу нихуя не определенному будущему. Он пихает, пихает в себя, как сын пихает хуй в парализованную мать, наполняет себя мудростью сотни лет народного страдания и пожирает старую кровь вместе с новой сыпучей чернотой. Повторяет действия, пока руки не начинают болеть, а голова гудеть, как будто в ней бьются сотни пчел, тысячи пчел, миллионы миллионов оглушительных рабочих пчел и просятся наружу, заволакивая веки мельтешением прозрачных крыльев Витенька нихуя не помнит, как встает и двигается в сторону канавы, как подбитый горящий танк. Тошнит. В горле копошатся кольчатые черви, пытаются пробраться к благодатной земле через мягкие ткани. Он слишком много сожрал. Откусил столько, сколько не смог проглотить — в прямом, читатель, смысле. Коммунисты должны быть прямолинейными! Утопает в болотистой почве подошвами сапог, глотает ноздрями запахи разложения — метан. Перед глазами что-то плывет, и Витенька узнает очеловечнный мир, в котором что угодно есть олицетворение концепции. Наконец встаёт на берегу канавы. На дне течет мутная водичка — а ты бы напоил ей детишек в Африке, а, мой юный друг? — и смывает смешанную с травой стылую грязь. Мешаются крики бойцов и стрекот сверчков. В такой нельзя утонуть. Но Витенька сможет. Ложится ебалом в небо, солнце не пробивается через облака, чтоб осветить закисшие глаза. От воды набухает одежда и размякает кожа, мир течет перед черникой глаз. Через воду лучше становится понятно, что прячется за смазанными редкими деревьями и что тонет в грязной каше. Шепот. Дохуя шёпота, хоть набивай в карманы и засовывай в жопу. Все это ему шепчет через проволоку воды, но Витенька не различает слов. Вода холодная, но какого-то хуя он не мёрзнет. И пусто в шинели, пусто в гробовой башке, папиросы в кармане рассеиваются от течения. Это долг перед родиной? Это благое благо? Это рвет сердце и ревёт в кишках, которые скоро наводнит червие и превратит в ещё один компонент земли? Витенька опять не знает. Зато я, брат, знаю — просто он долбаёб, а не коммунист. Витенька делает болотистый вдох. Лёгкие наполняет земляная вода. Из-за леса слышен зов — шорох ног, поступь колес, шепот листвы и отчаянные крики разлагающейся души. А наши бравые бойцы в это время непозволительно слабеют. Вместе с кровью из ран текут остатки боевого духа, закрываясь пустым колодцем мышечной памяти. На коварном пути то и дело спотыкаются об корни, тонут в шуме воды, пересекают полстраны, чтобы допиздовать до священного отдыха. Пена течет изо рта. Кони мотают гривами. Ты, читатель, плачешь. А я кладу руку тебе на плечи и объявляю, что сейчас будет полный пиздец. Чувствуешь запах пороха, братишка? Он осядет у тебя в лёгких и пропитает твое юное невинное тельце, готовя его к главному взрыву в твоей жизни. Просто взорви старого себя во славу серпа и молота. Не трясись, блять, ебанный ты сукин сын. Не смей мне тут, блять, хныкать. Сейчас, сука, вообще разревешься, потому что милым коммунистам конец. Махновцы выкатывают из леса пушку. Пушка — это, читатель, значит, что одно охуенное ядро, которое ты бы мог катать по полу вместо мяча и переломать о него все косточки, может разъебашить нескольких мясных благотворцев сразу. Думаешь, им нихуя не понятно, потому что я им нихуя не объясняю? А вот хуй там плавал. Все они представляют боль внезапной смерти и хруст собственной трахеи под весом металлического шара, от которого не защититься вертлявой винтовкой и собственным желанием выебать, убить и опять выебать. Страшно так, что по ногам храбрых коммунистов текут струйки жиденькой ссанины. Настоящий момент умирает в одном коротком вздохе, пока они бегут, они будут бежать и они бежали они бежали, бежали сквозь леса и реки, сквозь плодородные поля и прозрачные ручьи, сквозь трупы интеллигенции и горящие хаты, сквозь завесы мошкары и важные бумаги, сквозь коровьи стада и влажные платочки, сквозь золотые слова и железные ножики, сквозь полные головы и пустые тарелки, сквозь друг друга и враг врага, сквозь толпы, часовни, деревья, собак, телеги, пальцы, деньги, слезы, вехи по гнилым закоулкам своих душонок, пока наконец не прибежали. — Докладываем, товарищ майор, — чеканит Морозов монету предложения. — Наш отряд был позорно разгромлен и повержен махновцами. В комнате висит толстая портьера затхлости. На бугристой стене — портрет дедушки Ленина. Запомни, читатель, только дедушка Ленин хороший был вождь. Будь ты постарше, ты бы даже смог поцеловать его сифилитический хуец и наглотаться седого гноя во славу СССР. Но не волнуйся: даже маленькие мальчишки и девчонки могут посетить Мавзолей и посмотреть, как разлагается социалистический труп. — Погибло ровно пятьдесят с половиной человек, — продолжает Морозов. Естественно, блять, с половиной. Витенька не заслужил называться настоящим человеком по законам коммунизма. — Срок годности рационов истек. — Вас понял, — жуёт губы грузный майор. Сальные пятна на землистой форме отражают пятна глаз и рта на картонном ебальнике. — А почему, скажите, товарищ Морозов, вы сами не истекли кровью? — Будет сделано, товарищ майор! — Морозов бодро прикладывает руку к будёновке. Сразу видно — настоящий коммунист! Уж постарайся стать таким, читатель. Ты же не хочешь подохнуть в канаве, как Витенька-плохиш, чтобы опарыши перемололи твое нежное тельце в перловую кашу? То-то же, мальчик мой. — В следующий раз обязательно истеку!