Трудности совместного проживания

Комната была погружена в абсолютную тьму — чёрной дырой она казалась даже редким прохожим, решившим взглянуть с улицы на сгусток напряжения третьего этажа. Ощущалась негативная аура за сотню метров во все стороны света. От ветра и приоткрытых створок окна развевались портьеры, то и дело бросая жуткие тени и заставляя глазами зацепиться за мутные силуэты, да за то, что в этих силуэтах чудится. В тишине часы тикали каждую секунду. Они издавали щелчки, которые отзывались на теле если не волнами, то явными мурашками. Паранойя. «Кукуха поехала!» — настойчиво указал насмехающийся голос Гоголя, откуда-то появившийся у него в голове, и настолько реалистично, что захотелось, как минимум, обернуться. Вот только обернуться невозможно, ведь это — ловушка, самый кратчайший способ расслабиться и угодить в сети этих безжалостных, кровожадных, мерзких… Пауков. Панацеи от таковых за ночь не найдёшь, и единственная созревшая мысль, хоть как-то годившаяся за план — сжечь квартиру, но Достоевский не очень-то хочет этого делать по понятным причинам. Есть конечно план Б — он же стратег, как-никак, — просто свалить по-тихому и вызвать дезинсекцию, пока не сожрали. И это тоже не сойдёт. Не сегодня, когда ему выдали зарплату и он оплатил коммунальные. Чтож. Бороться-то борется — но руки трясутся от холода: сколько бы он обогревателей не имел — в этот момент они все находятся в тени: на вражеской территории, откуда прям на него могут свалиться десантники-паукообразные. Спускаться с безопасной кровати (которую он уже окрестил «домиком»), чтобы включить эти обогреватели, он не намерен. Зрачки из угла в угол лихорадочно бегают, в надежде одновременно распознать это страшное «что-то» и никогда не обнаружить. И лучше бы побыстрее эту проблему устранить, потому что его бешено колотящееся сердце не может помешать закрыться векам. Из-за двухдневного недосыпа они скоро упадут. И он тоже — упадёт. И сожрут его точно. Расскажите Пушкину об этом — может, новый шедевр выдаст. На Фёдоровой могиле. А Достоевский, когда филологический оканчивал, знал ведь, подозревал, что отсутствие тараканов в питерском общежитии — явление совершенно не обычное. Вот ему жизнь подзатыльник и дала, чтобы нагнать упущенное. И с каждой тикающей секундой он понимал — что вот ведь, ничего страшного — иди обогреватель включи, лампу, чтоб видеть, что творится!.. Самообман не помогал. Первый раз это случилось, когда Фёдор в ванной мылся, под быстрым тёплым душем как обычно. И вот тянется он уже за гелем для тела, как лицезреет картину, обычного человека приводящую в замешательство, а боящегося даже в малой степени гадких ползучих тварей — в ёбаный ужас. Федя со стойкостью солдата и нахмуренными бровями, на расстоянии всей душевой струи смывал нечто ползучее, стараясь прокатить это на водном потоке рядом с бортиком, пока сам сидел на противоположном. Как он туда забрался с вероятностью наебнуться выше ста процентов — загадка расследования. Вот тебе, как говорится, мотивация перестать греться и залипать в стенку, а помыться наконец нормально и вылезти, в полотенце укутавшись, и пару раз проверяя ванну на остатки от паучьего туловища. А вдруг ему вообще померещилось? Но на следующий день был второй раз. Федя тогда для забавы решил на кухне посидеть, задачки математические для разбавления обыденности порешать, да вход в крепость придумать. Каково же было его удивление, когда по стенке рядом со столом спокойно-преспокойно двигалось существо, от которого у хозяина квартиры вытянулось лицо, а ручка тем временем улетела куда-то в тетрадь. За нежеланием портить тетради, и, с (ладно, признаёт) нарастающей тревогой — он взял доску для хлеба, и, морально-подготовившись, стукнул паука так, что он полетел вниз. Федя полы вымыл и договорился с собой пока кухню без необходимости не посещать. И вот теперь это. С самого вечера плохое предвещал — нутро ныло и шестое чувство вопило. Последний час ему кажется, что кто-то опутывает нитками конечности. Теперь сидит он, из-под одеяла вылезший, чтобы в крайнем случае смыться со скоростью третьей космической, и мёрзнет, пытаясь заглушить инстинкт самосохранения своей заёбанностью. — Так. Тварь я дрожащая или справлюсь с этим?! — Хрипит он, поднимаясь на ноги, но пока не спускаясь на пол. В ладони лежит телефон с фонариком. Под Достоевским мнётся любимое трехкилограммовое покрывало, ещё нагретое и охотно зовущее забить на всю чепуху и вернуться в укромное местечко. И мешает ему внезапный шорох, который на обычное гудение холодильника не очень-то похож. Если он не сделает этот шаг навстречу тьме — его паника определённо превзойдёт границы здравого смысла, и он предпримет меры в виде исполнения плана А. Заёбанный вдох. Выдох. «Сдох» — опять говорит Гоголь в мыслях. Когда не спишь долго, звуковые галлюцинации — обычная проблема. В ритме скерцо он подскакивает и на носочках пробирается к выключателю, потому что по истинным заповедям, зло растворяется от света. Так в мультиках показывают. Фёдор жмурится от яркости, еле разглядывая местность вокруг, и встаёт уже на стопы, потому что, внезапно, становится не так страшно. А потом вылетает из квартиры нахуй, не забыв хлопнуть дверью напоследок, но не заботясь о том, чтобы её закрыть. На телефоне номер службы дезинсекции, спасибо Господи, что он сохранил её два года назад, когда помогал Гончарову с его комариками. Федя бы предпочёл, чтоб у него в комнате было штук пять летящих-жужжащих существ, а не блятьсколькоихтам ползучих и возможно ядовитых. Объяснив, что за дискотеку устроило сообщество вредителей — «Нет, я не дома сейчас, но дверь там открыта. Кредиты скиньте на почту, я отправлю её в смс» — и вызвав службу помощи, Достоевский выбежал на улицу. Осенью. В футболке. Он поплёлся в ближайший круглосуточный, чтобы переждать хотя бы полчаса, до того, как откроют метро. Продавщица, на изумление, посомневалась разве что немного, но всё-таки открыла двери нервному юноше и сочувственно принесла стул, дав Феде возможность не умереть от ветров и переменных пятиминутных дождей. Питер всё-таки. А Фёдор размышлял, куда же ему отныне податься. Вернее, к кому. Гончаров был первым в списке на переселение, но у него отпуск раз в пять месяцев, который на какую-то злую шутку судьбы совпал с днём Фединого ЧП. Пушкин, конечно, был хорошим другом, но любовниц своих приводил слишком часто ещё со времён общаги. Их было слышно даже из соседних комнат. Гудки вместо ответа на звонок подтвердили Федины выводы — скорее всего, сей «джентльмен» не изменился в своих нравах и сейчас развлекается. Он сопротивлялся как мог, но остался единственный близкий друг — даже в мыслях его было странно так звать — тем более проверенный временем, но никогда дотоле с Достоевским по отдельности не водившийся. Их компания постоянно собиралась вчетвером, так что, хоть и при наличии собеседников как отдельных личностей, разговоры они часто вели совместно, с непосредственным вкладом каждого. Жили рядом, учились рядом, были рядом — но всегда либо вместе, либо каждый по себе. Но с недавних пор картина мира немного изменилась. Поломал концепцию первым Гончаров, который позвал Достоевского на чай, и когда он пришёл, то там был, ну, один Достоевский. Когда Фёдор спросил, почему нет никого кроме них, то Гончаров лишь усмехнулся и сказал, что люди иногда разговаривают тет-а-тет. Тогда парень смог хорошо проанализировать собеседника и выявить пару личных качеств, присущих ему. Даже несколько привычек, не проявлявшихся при совместном разговоре. Потом Пушкин позвал его к себе пить кое-что немного покрепче (от чего Федя и его мгновенное опьянение от алкоголя тихонько ныли в русской душе), а следом они вовсе встретились втроём. Гончаров с Пушкиным ему тогда объясняли, что и без Феди встречались втроём, и вдвоём друг друга звали — и нормально, в общем, такое делать. Но Коля к себе на чай не звал. Ни в общаге, ни, когда съехал в свою квартиру. И Достоевский, впрочем, особого внимания на такое не обращал, по своей флегматичной натуре. Сам он тоже социумом не горел, а встречались вчетвером они и так каждую неделю, если не раз в три дня. Судьба же, похоже, решила перевернуть Федину картину мира до конца. Осталось только склониться.

Х

Коля — жаворонок среди жаворонков, но четыре утра — перебор даже для него. Поэтому, когда кто-то звонит, он ещё в дрёме поднимает голову и собирается выключить назойливый «будильник». «Так. Стоп.» — Мелькает у него за секунду до, и он просто благодарен, что иногда пользуется мозгами и не сбрасывает звонок. Он медленно широко зевает и пытается проморгаться, пока поднимает трубку, оказывается, не будильника, и слышит со стороны негромкое «Алло». Коля в прострации зависает и глядит на сине-голубой свет, озаряющий привычную комнату. Гоголь ещё больше подмечает, что что-то, мать вашу, не то делается — а иначе кто звонит в такую рань? Неужто мошенники совсем охренели? Он не хочет отодвигать руку от уха и смотреть кто звонит, потому что ослепнуть с утра от яркого экрана — так себе идея. Гоголь снова раскидывается на кровати. Подушка, где — по-хорошему — должна находиться его башка, судя по всему, в Чебоксарах. И таинственное исчезновение одеяла он тоже никому не раскроет, как настоящий фокусник. — И стало на душе тепло… — Гоголь вспоминает любимую рифму на скучное «алло» и придушенно смеётся, пока собеседник недовольно вздыхает. — Коля, это я, Достоевский — Федя на всякий случай говорит фамилию: мало ли у Коли больше одного Фёдора в друзьях, учитывая его экстровертность и батарейку в одном месте. — Ага, а я тогда Гоголь. — Коля всё хохочет. Феде кажется, что он зря сюда позвонил. — Ситуация срочная, можно у тебя пожить? Коля, пока спал в духоте — пережарился, и так удачно сейчас отклонился от телефона, пытаясь достать воды из бутылки, стоящей на прикроватной тумбе. Федя слышит какие-то фырканья и пыхтения. Ждёт, закатив глаза. — Ну так как, можно? — Федя спрашивает через пару минут и ему вместе с каким-то удовлетворением в трубку выдыхают «можно». Коля не подмечает облегчённого вздоха в ответ. — Ладно, увидимся. — Федя кидает трубку, прежде чем Гоголь успевает хоть что-то ответить. Парень переворачивается на спину, и, раскидав руки-ноги по всей поверхности спальни, засыпает снова. А просыпается от нового раздражителя — стука со звонком в дверь — такими упорными и настырными кулаками, будто человека здесь правда ждут. Никого Гоголь, конечно же, не звал. Он потягивается, слыша собственный хруст, возможно, всех костей, существующих в шейно-позвоночном отделе. У него нет сил на проклятие гостя, ибо вчера он отрубился слишком поздно и не выспался — спасибо, что про собрание (которое, к тому же, оказалось обычным ёбаным корпоративом) предупредили за полчаса, а не за пять минут. Но стучать не перестают, будто знают, заразы, что хозяин дома. Выспаться ему, видимо, этот человек не даст, поэтому лучшим вариантом будет встать, быстренько послать и вернуться в уютные покои. Гоголь лениво поднимается-выплывает из постели и вытягивается как на зарядке, шлёпая босиком по полу. Он выходит в коридор и не забывает посмотреть в глазок. А секундой позже застывает. Всё тело вдруг свинцом налилось. Какого… Его прибили к полу одним взглядом. Коля, во всяком случае, за жизнь ещё не заработал альцгеймер, поэтому помнит смутный телефонный разговор… И что он, блять, кому пообещал?.. У Коли на лбу светилось «Знакомьтесь, Долбоёб», пока он судорожно прыгал у двери вправо-влево чтобы взбодриться и придумать хоть какой-то, самый примитивный, но план. «В пизду. Плывём по течению». Думать — это не его. Излишне эмоционально разъебав дверь об стенку — какого чёрта она не заперта? — Коля во всю улыбался-скалился, сразу опираясь о косяк. Конструктивно не получилось — получилось как всегда. А Феде и думать о деловитости не надо, он сам по себе филигранным родился, вот и сейчас в квартиру шагает уверено, будто Гоголя из неё выселять собрался. Что же Коля пообещал?.. Достоевский ему кивает и окидывает взглядом помещение, — это что, был довольный смешок? — он шагает неслышно даже без носков и кажется какой-то радиоактивной точкой, засасывающей все окружающие звуки в себя. Только Колю тут напрягает молчание, да? Достоевский в полутьме выглядит настолько таинственно, что на выдумку похож. Тот самый рассвет за окном показывает чёткий профиль лица, пока гость наконец находит кухню и продвигается вглубь. У Коли квартира однокомнатная, но эта одна комната по размеру за две сойдёт, да ещё и соединена с кухней — разве что арка отделяет, но это и не ограничение вовсе. Всё под цвет сделанное, и от такого яркого-весёлого Коли изобилие серо-бело-чёрного рисуется анормальным совсем. Стиль его квартиры можно описать как минимализм, нагромождённый вещами, и даже так — пространства хоть отбавляй. В середине комнаты белый огромный ковёр, по которому как раз тащится Федя по пути на кухню. Именно, что тащится. Коле простить можно — он проснулся едва, и теперь Достоевский видится явно не загадочной сказкой, а серой хмурой тучей, которая идёт за добычей в виде кофеина. Он, конечно, всегда был немногословным, но сейчас… Это самое «не так». — Уважаемый Фёдор, присядьте. — Начинает Гоголь притворно официально. — Я совершенно не хочу выставлять себя ужасным хозяином, поэтому сам налью вам…? — Кофе. — Этот ответ Колю не ошарашил, был вполне закономерен и понятен. Хорошо хоть на контакт вышли. Через минуту тишины и налитым кипятком из диспенсера, две кружки звякнули на стеклянном столе. И Федя, который совсем уж неважно выглядел, вздрогнул так, будто его разбудили. Гоголь приземлился напротив, водя глазами по собеседнику. Устал. Скорее, даже, заебался. Федины синяки под глазами — одна из первых отличительных черт, но они у него итак регулярное украшение, а вот то, что Колю серьёзно напугало — Достоевский, мать вашу, не держит спину прямо, облакачивается о стол и лежит на своих руках, еле поднимая голову. — Что случилось? — Вынес Гоголь, судя по ответной реакции, смертный приговор. Достоевский, борясь с желанием рухнуть на ближайшую поверхность, встряхивается и пытается привести себя в чувства. А Гоголю лишь бы не проебаться, что он не помнит что пообещал спросонья. — Всё нормально. В моей квартире кое-что ремонтируют, поэтому я попросил тебя. Тебе же не составит труда? — Не составит труда что? Гоголь отхлебнул немного остывший кофе. Федя выгнул бровь. — Чтобы я пожил у тебя. И… Жидкость летит не в то горло. Чуть не умерев, он смотрит на слишком флегматичное спокойствие заебавшегося Феди, и Прости Господи Кивает. Не хотел он этого. Как же не хотел. Федя на постоянной основе выглядел ни чем не интересующимся, чуть ли не скучным. Хоть Гончаров с Пушкиным говорили, что наедине он другой — если он Федю редко когда может в компании рассмешить, то как с ним тет-а-тет себя вести? Дождались блять, сильвупле. Но, как истинный шут в нуарной комедии, Коля бы всё равно не отказался, как минимум потому, что Достоевский пришёл к нему. Федя же не идиот, чтобы выбирать из их четвёрки Гоголя, а значит, остальные не могут. Ну, а как тут бросить-то? Тем более он в пижаме. Стоп. В смысле? — Федь, на улице же почти зима. — Он что, опять успел отключиться, пока Коля размышлял? — Почему на тебе, ну, пижама? Достоевский на такой вопрос лишь зажмурился. Коля заметил, что Федя горячую кружку двумя руками обхватил. Ему холодно? Где-то сверху тикали часы. Без десяти шесть. — Где я буду спать? — Федя широко зевнул и плавно прикрыл рот рукой. Как у него обыкновенные действия выходят настолько элегантными? — Хороший вопрос, — Тянет Коля, чтобы не зевать следом. — Проблема в том, что у меня ни дивана, ни мешка спального, ни матраса. Ты брезгуешь спать на одной кровати? У Достоевского, хоть он ещё как брезговал, вариантов особо не было. Не выселять же Гоголя на пол. — Порядок. — Федя уже в открытую ёжится, перемещая нагретые ладони на плечи и расслабляясь ненадолго. — Отлично. — Что тут чудесного — Гоголь в душе не ебал, но мирный тихий сожитель для него не проблема — разве что голым не походишь, а так-то вместе веселей, да? — Тебе дать два одеяла? Федя отмахнулся, что обойдётся, а Коле слишком лень переживать. Так они вместе и завалились досыпать обещанные часы. Гоголь даже удивился своей способности заснуть в третий раз за ночь. Перед сном они оба зареклись, что это ненадолго.