Феникс

– Мы это обсуждали, я не вижу смысла из раза в раз повторять тебе одно и то же, если толку от этого всё равно никакого нет! – почти сквозь зубы шипит Дилюк, провожая взглядом ни в чём не повинный камушек, что летит в ближайшие к лесной тропинке кусты, ускоренный пинком чёрного носка поношенного сапога. Солнце, подарив возвращающимся после очередного поручения молодым людям тепло так и не увиденного ими заката, уже скрылось за горизонтом, найдя покой в тихой глади Сидрового озера. Ютящиеся в кронах деревьев птицы тихонечко напевали свои песни, стараясь не мешать очередному выяснению отношений этих двоих. Даже ветер, казалось, прикладывал усилия, чтобы не слишком громко шелестеть бегущей по земле листвой. Их ссоры всегда такие – кажется, будто сама природа даёт им возможность выговориться, не отвлекаясь – чтобы наконец проорались, угомонились и стали уже спокойными, классическими влюблёнными воркующими голубками. Не их случай, видимо. – Да хоть тысячу раз мы это проговорим, я не вижу здесь настолько большой проблемы! – Кэйа и правда не понимает, почему конкретно огребает в который раз. Ну, вернее, причину он понял с первого раза. А вот масштабы свалившейся на него обиды осознаются с трудом. Почему-то ему чудилось, что стоит только окончательно помириться с Рагнвиндром – и все их конфликты тут же сойдут на нет. Казалось бы, из-за чего можно ссориться, если они уже смогли преодолеть ту стычку, что развела их по разные стороны на долгие годы. Увы, жизнь умеет удивлять. Нет, положа руку на сердце, Альберих не может не признать, что по большей части всё было прекрасно. Кэйа чувствовал себя любимым – как никогда прежде. Им с Дилюком было хорошо вместе, время пролетало незаметно за бесконечными разговорами, а живот всё чаще сводило режущей болью от сотого за вечер взрыва хохота. Они вместе выбирались на вылазки, помогали друг другу с разного рода поручениями, миловались в перерывах, находя более-менее уединённое местечко. И всё, казалось бы, было просто потрясающе. – Ну, конечно, – фыркает Дилюк. – А я не понимаю, почему единственный свободный у нас обоих час за день мы не можем провести вместе! Хоть убей – не понимаю! Последние две недели наедине мы бывали только перед сном. И то – по очереди отрубаясь в первую же минуту! – он горестно усмехается, раздражение на бледном лице сменяется искренней обидой. – Но зато перерыв логичнее всего провести в сотый раз выслушивая нытьё Лоуренс! – Мастер Дилюк, ну что же Вы, неужели ревнуете? – Кэйа в который раз приходит к выводу, что свести всё к шутке, приправленной заигрывающими нотками – лучшая стратегия из всех возможных. – Не ёрничай, ради Архонтов, – Рагнвиндр ерошит пятернёй уже давно разлохматившийся хвост, лишь бы спустить в какие-то действия клокочущую в горле обиду. – Я скучаю, понимаешь? Ты вроде бы рядом, но мы ни поговорить нормально не можем, ни выбраться куда-то. – Мы буквально сейчас… – Да по-человечески выбраться, а не по пути с очередного задания! – Дилюк ускоряет шаг, внутри всё бурлит и плавится. А что делать с этим – непонятно. Кэйа намеренно отстаёт, задумчиво буравя взглядом всё стремительнее удаляющуюся спину. Он понимает, правда понимает, что именно не даёт Дилюку покоя. Но и отпустить так плотно засевшие под кожей привычки по щелчку пальцев не может. Эта тема для них – больная с самого начала отношений. Окрылённые весьма неожиданным воссоединением и не до конца верящие в происходящее, они не отлипали друг от друга примерно двадцать четыре часа в сутки. Не осознавали даже, как от язвительных замечаний умудрились перепрыгнуть к трепетным признаниям, произносимым исключительно дрожащим шёпотом. На стадии почти что дружеских разговоров они задержались на неприлично малое количество времени. Но время шло. Пылкость первых дней поутихла, пришло принятие нового статуса их отношений. Руки так же крепко сплетались в замок, дыхание так же сбивалось при случайном столкновении взглядов в переполненной людьми таверне. Только вот украдкой сворованные поцелуи в безлюдных переулках внезапно перестали быть единственным, что занимало мысли на протяжении дня. Потихоньку ритм жизни вернулся к прежнему, старые привычки вновь вплелись в и без того плотный график. И если в случае Дилюка это привело лишь к значительному сокращению численности монстров в округе, то вот с Кэйей дело обстояло… сложнее. Гораздо сложнее. Для понимания Рагнвиндра – даже чересчур. В Мондштадте так повелось, что в головах подавляющего большинства жителей прочно закрепилось мнение – с любой проблемой в любой момент можно прийти к капитану кавалерии. И ладно бы это касалось только ситуаций, имеющих прямое отношение к его служебным обязанностям! Казалось, что в какой-то момент кто-то пробрался в глубины архива Ордо Фавониус, откопал там личное дело некоего Кэйи Альбериха и крупным шрифтом приписал «ЛИЧНЫЙ ПСИХОЛОГ. ПО ПЕРВОМУ ТРЕБОВАНИЮ» в графу его служебных обязанностей. Вот и получилось, что к капитану каждый второй приходит, чтобы излить душу, поделиться своей радостью или печалью. Он был этому рад – чувствовал себя нужным. После долгого этапа осознания себя брошенным, оставленным в полном одиночестве где-то на обочине – это грело израненную душу. Если им некому рассказывать свои истории – он их понимает, сам такой же. Так вот пусть хотя бы кому-то станет лучше. А он потерпит. Кто-то ведь должен – ну не может быть хорошо всем и сразу. Но где-то на задворках сознания он бился в агонии – он не кладовка для чужих чувств и эмоций. У него были свои – сжигающие до тла, пробирающие до дрожи. Это душило, гнило где-то под рёбрами, постепенно создавая стойкое ощущение пресловутого одиночества в толпе. Его даже формулировка эта бесила до зубного скрежета. Невыносимо. Свободные часы тратил на чужие проблемы, свои же обдумывал бессонными ночами. И в образовавшиеся чернющие мешки под глазами все остальные радостно сваливали свою боль – благо хотя бы один синяк повязкой прикрывался, сохранялся для его личного пользования. И вот случился Дилюк. Вернулся, будто бы не шлялся невесть где столько лет. Весь из себя такой холодный, отстранённый. Сам по себе, волк-одиночка, страшно лишний раз мимо пройти. Но он с первого же дня замечал, как тускнеет взгляд, стоит излившему душу собеседнику облегчённо отвернуться от капитана кавалерии и пойти довольному по своим делам, даже не попытавшись ради банальной вежливости спросить: «А Вы как себя чувствуете, сэр Кэйа? Всё хорошо?». И почему-то Дилюк был уверен, что, если подойти к Альбериху с прямым, искренним вопросом – он честно всё вывалит на алую макушку. Порой одиночество толкает людей к глупостям: одинокий человек банально устаёт лгать и нестерпимо желает выговориться. Дилюк даже свои эмоции бережёт под семью печатями уже много лет. Чужие так и вовсе смахивает в пыльный ящик, не давая осесть липкой плёнкой на бледных пальцах. Только вот подавленный вид этого несносного весельчака пробивал до мурашек. Хотелось оттащить его подальше. Впитать каждое его слово, выслушать каждую его историю – он буквально из-за своей стойки видел, как миллионы невысказанных мыслей сшибающим с ног потоком стремятся слететь с плотно сжатых губ. Благо, места в его собственной эмоциональной кладовке было предостаточно – может поделиться. Но всё, на что он был способен – бесконтрольно стучать пальцами по столешнице, то и дело поправляя перчатки на руках. Руках, которыми хотелось ухватиться за и без того тонкую талию, ещё и утянутую тугим корсетом. Порой Дилюку хотелось его испепелить – он был красив, спору нет. Притягивал взгляд каждого проходящего мимо человека, цеплял своей вычурностью. Как и владелец. Только вот с ним Кэйа казался гораздо более… хрупким? Словно стоит сжать пальцами чуть выше ямочек над поясницей, и Альберих разделится надвое. А всё, чем хотелось заниматься Дилюку – это доказывать Кэйе, какой он сильный, какой он молодец, как он им гордится. Ну, и крепко, до хруста в рёбрах сжать в объятиях, чего уж тут. Примерно на этой почве они и помирились: у Дилюка сдали нервы, у Кэйи прорвало плотину. Их прошлое, где они понимали друг друга по малейшему движению бровей, сослужило им хорошую службу. Не было громких сцен. Не было разговоров о высоком. Был только до ужаса непримечательный вечер. Привычно стучали бокалы о деревянные поверхности столов. Бард у дверей наигрывал знакомые мотивы на радость подвыпившей публики. За окнами лениво накрапывал дождь, сгоняя в уже слишком душное помещение всё больше промокших посетителей. Час шёл за часом. Чем ближе короткая стрелка приближалась к полуночи, тем тише становилось вокруг. Наконец предпоследний посетитель, захмелевший и раздражающе довольный, придерживаясь за спинку стула поднялся на ноги. Смазано отсалютовал собеседнику, хихикнул чему-то своему и направился к выходу. В таверне остался один-единственный гость. И бармен, сверлящий его освещённый мягким тёплым светом профиль. Дилюк в жизни не ответит на вопрос, что конкретно подтолкнуло его к действию. Слишком резко сгорбившаяся спина, стоило двери громко захлопнуться? Казавшееся неестественно хрупким запястье, медленно раскручивающее маленькие багряные ураганы в стакане недопитого вина? Или же просто наконец достигнутая точка кипения? Он молча выходит из-за стойки. Тихими, почти крадущимися шагами продвигается к последнему посетителю. Не доходя каких-то метра три начинает показательно шаркать – словно вручает в слегка подрагивающие на столе пальцы возможность среагировать, сбежать куда глаза глядят. Принуждать Кэйю к чему-либо он не собирается. Никогда больше. Только вот он не убегает. Будто бы и вовсе не замечает – продолжает размеренно раскачивать стакан, ритм настукиваемой подрагивающими пальцами еле слышной мелодии не сбивается ни на секунду. Дилюк считывает в этом приглашение. Нависает сверху безмолвной тенью, буравит горящими глазами склонённый к столу затылок. И с такого расстояния наконец узнает в мерном стуке детскую колыбельную, что напевала напуганным грозой детям Аделинда, кутая мальчишек в тёплый плед. Болезненный ком встаёт в горле, сбивает весь настрой на серьёзный разговор. Сморгнув непрошенные воспоминания, Дилюк устало выдыхает. Запала хватает только на тихое, почти шёпотом произнесённое: – Кэй, ты как? В ответ он слышит только усмешку, сорвавшуюся с вечно улыбающихся губ. Альберих, казалось, и сам дошёл до точки невозврата – впервые выбирает не заталкивать собеседнику в уши искусно сплетённый из тончайших нитей лживый шёлк, а просто… Показать. Как в замедленной съёмке поднимает голову, поворачивая лицо к Дилюку. А тот так и застывает, силясь уложить в голове контраст скривившихся в усмешке губ и влажную дорожку, вьющуюся по смуглой коже, сверкая, словно серебряная цепочка в шкатулке с самыми дорогими драгоценностями. Дилюк в жизни не ответит на вопрос, что конкретно руководило им, когда он из-за отчего-то подкосившихся ног плюхнулся на недавно освободившийся стул. Что за непонятный порыв заставил его судорожно накрыть собственной рукой всё ещё выстукивающую мелодию из далёкого прошлого смуглую ладонь? Нет, он правда не сможет ответить. Только вот в следующий раз громкий хлопок входной двери таверны раздаётся лишь на рассвете. И в сотне последующих разговоров Дилюк, словно иссохшая в сумерской пустыне почва, впитывал каждое его слово. Вслушивался в искренний смех, как в самые лучшие во всём этом мире песни. И мягко, нежно, позабыв о привычной грубости подталкивал к всё более глубоким темам. Старался взвалить на себя тот груз, что оттягивал судорожно колотящееся в груди под его руками сердце. Он теперь рядом. Кэйа больше не одинок. Да и Дилюк наконец потихоньку начал выбираться из своего панциря. Они действовали друг на друга крайне благотворно, сглаживая острые углы другого, шлифуя многолетние шероховатости. Только вот до самого Кэйи донести такие простые истины было невозможно – слишком сильно вжился в роль слушателя. Он всё никак не может привыкнуть, что его самого слушают, более того – слышат. Не глупо кивают на попытки донести что-то серьёзное, сложнее обыденных разговоров о погоде. Не хохочут с фраз, бывших на самом деле криком о помощи, а не шуткой. Кто-то наконец действительно вникает в его слова, отличает сарказм и малейшие уловки. Видит смысл там, где он старательно украшал всё тоннами намёков и подтекстов. На любые попытки убедить его выговориться до конца, рассказать наконец, что сжимает горло эфемерным обручем при малейшем воспоминании, Дилюк получал лишь неизменную улыбку и «Люк, всё в порядке, правда» мурлыкающим тоном. Он раз за разом бился об эту стену, у себя в голове до хрипоты крича от бессилия, раз за разом доказывая, что одиночество для Кэйи осталось позади – ему больше не нужно держать всё в себе, сражаясь с собственными страхами самостоятельно. Вот оно – крепкое плечо, опирайся на него, родной! Но ему оставалось лишь сжимать по ночам дрожащие плечи в крепких любящих объятиях, гладить вспотевшую, покрывшуюся испариной спину горячими ладонями, пытаться тихими словами успокоить пробивающие до мурашек кошмары. И даже не знать своего врага в лицо. И вести свою личную борьбу – с ошеломляющим чувством вины. Ведь сам однажды оттолкнул, швырнул свернувшемуся на земле плачущему юнцу эту роль, с которой тому пришлось намертво срастись. А на следующий день приходилось снова скрепя зубами наблюдать, как Альберих весь свой перерыв проводит с утешительной улыбкой на искусанных ночью губах, поддерживающе похлопывая чьи-то плечи, с которых только что самолично снял внушительных размеров груз. Дилюка это бесило. До алых точек перед глазами, до сжатых кулаков под барной стойкой. Почему? Вот же он – совсем рядом. Любящий, понимающий. До трепета где-то в груди жаждущий помочь справиться с болью. Однажды он сам стал её причиной – теперь же поклялся не дать его ранить ничему и никогда. Но проблема была ещё и в том, что Кэйа – очень умный и внимательный. Он всё это видит, всё прекрасно понимает. И он правда-правда сильно старается. Но не зря бытует мнение, что с самим собой борьба – самая сложная. Ему уже приходилось перекраивать полностью всё своё поведение, свыкаться с ритмом совершенно новой, неизведанной жизни. И на этой карусели его знатно помотало – закружился он уже, что можно, а что нельзя. Что сейчас безопасно, а за что по рукам надают. – Я может хочу, как обычный человек, – бурчит себе под нос Дилюк, грузно топая по тропинке. – Чтоб с тёплым пледом, дурацкой корзинкой с фруктами… Провалившись слишком глубоко в свои размышления, бредущий сквозь лес Дилюк не успевает заметить череду быстрых, но крайне важных событий. Первое: где-то за деревьями раздаётся оглушительный скрип, будто бы один из стволов в столь тихий вечер сам по себе решил сложиться пополам. Второе: прямо над его ухом слышится пронзительный свист, как если бы кто-то выстрелил внушительных размеров булыжником куда-то за спину Рагнвиндра. Третье: примерно это и случилось. Резко обернувшись в сторону вышагивающего в нескольких метрах позади Альбериха, Дилюк успевает увидеть лишь как он медленно оседает на землю, а рука, только-только взметнувшаяся к повреждённому лбу, плетью опадает в пожухлую траву. Ноги реагируют быстрее сознания, стремительно подрываясь в сторону бухнувшегося в грязь тела. Только вот рывка хватает от силы на пару широких шагов – бедро опаляет вспышка боли, словно бурлящей лавиной проходя через всю конечность. Дилюк по инерции припадает на одно колено в каком-то метре от отключившегося Кэйи, а с губ срывается задушенный стон. В его спину что-то врезается. В первую секунду кожа чувствует пробирающий до костей холод – словно без рубашки решил полежать на вершине Драконьего Хребта. А затем он чувствует это – свою же стихию, казавшуюся такой родной и прирученной. Но в этом и суть – самое родное часто врезается в спину предательским ножом. В случае Дилюка этот нож оказался стеной ревущего пламени. Последнее, что он улавливает ускользающим сознанием – противный запах палёного меха собственного сюртука и скручивающую нутро острую, нестерпимую боль. А вот первое, что чувствует Кэйа, с трудом разлепляя залитый кровью глаз – смутно знакомый, кисло-сладкий и мерзкий до судороги в горле запах. Палёная плоть – будто бы Дилюк своего феникса запустил прямиком в обычного человека. Зрение наотрез отказывается фокусироваться в одной точке, всё плывёт кроваво-алыми всполохами, перемешиваясь с чёрными смоляными мушками. Наконец Кэйа осознаёт себя лежащим на чём-то твёрдом. Попытка встать отзывается взрывом мириады болевых точек где-то глубоко внутри черепа. Рефлекторно закусив изнутри щёку, Альберих с трудом приподнимается на локте, слегка поворачивая пострадавшую голову. И почти сразу же заваливается обратно, сшибленный увиденным. На расстоянии вытянутой руки от него раскинулся Дилюк – извечно бледное лицо неестественно покраснело, за ворот сюртука по совсем недавно зацелованной шее бордовыми пятами бежит дорожка вздувшихся волдырей. Обмякшая рука, вытянутая в сторону Кэйи, больше не обтянута привычной чёрной тканью – лишь её жалкие обугленные остатки прилипли к обгоревшей до черноты коже. Обычно такие ласковые запястья почти сожраны безжалостным пламенем. Ступор отступает практически мгновенно – трясясь и захлёбываясь отчаянным криком Кэйа вновь приподнимается, на локтях подползает к бессознательному телу, дрожащими ладонями ощущая исходящий от чужого тела жар и боясь навредить судорожными прикосновениями. Над распластавшимся телом даже воздух будто бы дрожит и рябит – либо температура слишком высокая, либо у Кэйи голова повреждена слишком сильно. – Люк! – зрачок в широко распахнутом глазу затапливает радужку, паника накрывает смывающей всё на своём пути волной. Отключает обычно выкрученное на максимум восприятие. – Не так быстро, сладкий, – Дилюк и Кэйа, видимо, и правда два сапога – пара. Поглощённые чем-то одним, бездумно упускают из виду посторонние звуки. Так и Альберих пропускает мимо ушей приглушённые шаги прямо за своей спиной. Всё происходит слишком быстро, словно раздражённый удар по клавишам недовольного своей игрой пианиста, прощальный взмах крыла подбитого в полёте сокола. Кэйа ощущает удар по затылку только из-за внезапно многократного усилившейся и так бушующей в голове боли от прошлой встречи черепа с чем-то увесистым, отошедшей на задний план при виде развернувшейся картины. Последнее, что успевает осознать его отключающийся разум – почти незаметное движение грудной клетки Дилюка. Он дышит. А Кэйа с головой проваливается во встречающую своим умиротворяющим безмолвием ласковую темноту.