Мой отец – Смерть

Прошла неделя с того разговора. Ева жила в странном подвешенном состоянии между реальностью и ожиданием. Работа, дом, поездки в метро — все это было плотным, но хрупким слоем нормальности, под которым зияла бездна ее новой сущности. Она ловила себя на том, что прислушивается к тишине, вглядывается в лица прохожих, пытаясь угадать, чья ниточка жизни истончится следующей. Мысль о Максе и его брате Вите иногда касалась сердца тихой грустью — теперь она понимала, что за каждым зовом стоит чья-то оборвавшаяся жизнь и чьё-то горе. И вот зов пришел снова. Не крик, не мольба, а тихий, усталый зов, похожий на шепот осеннего листа. Он исходил от старого больничного корпуса. В палате пахло лекарствами, старостью и одиночеством. На кровати лежал худой седой мужчина с прозрачной кожей. Рядом, на тумбочке, стояла фотография, где он, молодой и сильный, обнимал смеющуюся женщину. Это была его жена. Ева узнала это так же безошибочно, как узнала его имя — Николай. Он был слеп и почти глух, но почувствовал ее присутствие. — Это ты? — прошептал он, и его рука беспомощно задрожала на одеяле. — Я ждал. Скучаю по ней... по Лиде. Ева уже было собралась создать для него образ — ту самую Лиду, молодую, с цветами в руках, их общий сад, — как в углу палаты сгустилась тьма. Из нее выползла черная, липкая тень, принявшая облик старухи с искаженным злобой лицом. Это был онрё. Не Ольга, другой, но такой же голодный и злой. — Он мой! — просипела тень, обращаясь к Еве. — Он виноват! Он оставил меня одну умирать в нищете! В голову Евы хлынули обрывки воспоминаний этого призрака: ссоры, взаимные обиды, долгие годы ненависти к собственному сыну, который, по ее мнению, бросил ее. Она увидела одинокую смерть в запущенной квартире, заваленной пустыми бутылками и старыми фотографиями. — Он ни в чем не виноват, — тихо, но твердо сказала Ева, чувствуя, как внутри нее загорается холодный, уверенный огонь. — Он просто жил своей жизнью. — Врешь! — тень метнулась к кровати, ее когтистые пальцы потянулись к горлу старика. Ева инстинктивно шагнула вперед, протянув руку. Она не знала, что делать, но ее нутрь, как и предсказывал Кир, взял верх. Она не отталкивала призрака, а... впустила его в себя. Вернее, впустила его боль. Это было похоже на удар током. Ледяная волна одиночества, горькой обиды и черной ярости захлестнула ее. Ева застонала, едва удерживаясь на ногах. Она видела всю жизнь этой женщины, ее страхи, ее невысказанную любовь, превратившуюся в ненависть. И вместо того чтобы бороться, Ева просто... поняла ее. — Его вины нет, — снова сказала Ева, и ее голос звучал уже по-другому, властно и спокойно. — Твоя боль закончилась. Ты свободна. Она сконцентрировалась на том единственном светлом воспоминании, которое, как алмаз, сохранилось в груде мусора души онрё: молодая мать качает на руках младенца, своего сына Кольку, и поет ему колыбельную. Ева усилила это воспоминание, наполнила его теплом и светом, позволив ему затмить всю накопившуюся горечь. Тень замерла. Искаженное лицо смягчилось. Злоба таяла на глазах, уступая место недоумению, а потом — тихой печали и облегчению. Сквозь черты изможденной старухи на мгновение проступило лицо той самой молодой женщины с фотографии. — Колька... мой мальчик... — прошептала она, и тень растаяла в воздухе, оставив после себя лишь чувство тихого умиротворения. В палате снова стало тихо. Николай лежал с блаженной улыбкой на лице. — Лида... — выдохнул он. — Ты пришла... Ева коснулась его лба. Она не стала создавать сложных образов. Она просто дала ему почувствовать руку жены в своей руке и проводила его по тропинке, ведущей из палаты в солнечный летний день, навстречу молодой женщине с цветами. В последний миг он обернулся и кивнул Еве — безмолвное благодарность, которое она почувствовала всем существом.

***

Когда она вернулась в свою комнату, Кир уже ждал ее, прислонившись к косяку окна. На его каменном лице читалось нечто, отдаленно напоминающее уважение. — Ты справилась. Не так, как я ожидал. Но справилась. Ты не поддалась гневу, как тогда с Владимиром, и не просто проводила душу, как с Эммой. Ты нашла третий путь. — Я не боролась с ней, — сказала Ева, опускаясь на стул. Она чувствовала себя опустошенной, но чистой, будто горький ливень смыл с ее души всю накипь. — Я ее... отпустила. Поняла и отпустила. — Это и есть единственный способ успокоить онрё. Их нельзя уничтожить силой — можно лишь исцелить ту боль, что их породила. Гнев лишь подпитывает их. Ты интуитивно нашла верный путь, до которого я сам когда-то дошел ценой ошибок. Ева посмотрела на отца. Этот могильный холод, исходивший от него, больше не пугал ее. Это был просто... его способ быть. Такая же неотъемлемая часть мира, как жар огня или прохлада воды. — И что теперь? — спросила она, но в голосе ее уже не было прежней потерянности и страха, а лишь спокойная, усталая решимость. — Теперь ты будешь учиться. Учиться чувствовать грань между просто смертью и болью, рождающей монстров. Учиться нести свой дар, не теряя себя. А я... — он сделал паузу, и в его глазах мелькнула тень того самого князя, каким он был когда-то, — буду помогать тебе. Насколько смогу. Больше не буду скрывать от тебя правду о твоей силе. Он подошел к ней и впервые за все время положил свою ледяную руку ей на плечо. Холод уже не обжигал, а был просто частью реальности, странной, но настоящей. — Значит, моя нормальная жизнь не закончилась? — с легкой иронией спросила Ева, глядя на спящего Орешку. — Она просто стала... сложнее, — ответил Кир, и в углу его рта дрогнула тень улыбки. — И, возможно, значимее. Тебе все так же придется ходить на работу, платить за квартиру и кормить своего кота. Но теперь ты будешь делать это, зная, что где-то там есть кто-то, кому нужен твой покой. За окном начинался рассвет. Первые лучи солнца пробивались сквозь стекло, и Ева поняла, что холод, исходивший от Кира, больше не чувствуется. Или она просто к нему привыкла. Орешек, свернувшись калачиком на ее коленях, мирно посапывал, чувствуя, что его хозяйка наконец-то обрела тот самый хрупкий баланс. Жизнь продолжалась. Со всей ее болью, несправедливостью, гречкой с курицей на обед, отчетами и корпоративами. Но теперь в ней было и это — тихая комната на рассвете, отец-Смерть у окна и ее собственная, новая, пугающая и бесконечно важная обязанность. Между миром живых и мертвых больше не было стены — лишь тонкая, невидимая глазу перепонка, и Ева научилась ее чувствовать. И это было только начало.