спятивший 2.0

Лео Стотч был не совсем популярен у своих ровесников с детства. Точнее он совсем не был популярен. Худенький, наивный, с извечной улыбкой на лице и глупыми играми. Обычно он сидел один в каком-нибудь неприметном местечке школы и читал комиксы, шепотом реагируя на события описанные там, потому как больше не с кем было поделиться. На самом деле иногда Лео слишком много читал, не только комиксы, но разные статьи в газетах и журналах. Однажды вычитал, что родинки это маленькие опухоли и неделю думал, что умирает, боясь сказать кому-то из родителей чтобы не расстроить (или не получить наказание, за то, что допустил появление родинок на своем теле), потому что на его теле этих точек было как на небе звезд. И хотя он видел такие же у мамы и папы и… да у всех вообще-то, он никогда не видел, чтобы их было так много, так что он был уверен в своем недуге. Но со временем забылось, да и где-то он вычитал что все это ложь, неправда и враки полнейшие, так что наконец успокоился и больше не тревожил сам себя перед сном. Лео пытался внушить себе, что любит быть один, но бессовестно врал. То, что это наглая ложь было ясно перед входом в столовую, на уроках с групповыми проектами, на детских площадках, экскурсиях. Тогда он в миг становился таким одиноким оставленным всеми ребенком, что аж сердце сжималось. Однажды ему повезло и во втором классе ему в пару назначили Кенни Маккормика, мальчика из бедной семьи, уже который год ходящего в одном и том же, с небрежными волосами, похожими на солому, щелкой между зубов и глуповатой ухмылкой. До этого момента Лео искренне не понимал, почему даже с Кенни ребята дружат, а его сторонятся. Но после пары разговоров и сделанного вместе проекта как-то и волосы его стали красиво блестеть на солнце, и щелка между зубами стала выглядеть милой, и улыбка начала казаться самой потрясающей и завораживающей и… Кенни стал самым добрым и умным мальчишкой в этом городе. Лео бегал за ним как привороженный, старался поймать на переменах, после школы, но всегда рядом была его компания и тут уже два варианта событий — либо Картман будет снова мерзко насмехаться и Кенни промолчит, либо Маккормик отмажется, а-ля «да, угу, не, пацаны, я с ним не дружу, не знаю чего он пристал». И сначала Стотч младший хихикал, стараясь не подавать виду, что слова ранят его, надеясь, что это Кеннет так шутит, но затем это перестало хоть каплю быть похожим на шутку. Маленького Стотча звали играть, только когда придумывались самые глупые авантюры и нужен тот «кого не жалко». Один из таких дней стал для него кошмаром. Лео чувствовал, что от боли и страха сейчас упадет в обморок. Он будто попал в ад, захлебываясь слезами и скрючившись на грязной земле. Кенни попал ему в глаз сюрикеном, когда компания играла в очередную игру (кто же знал, что Маккормик притащит настоящее оружие). Мальчик звал родителей, кричал и громко плакал, задыхаясь. Все обошлось и теперь только шрам на весь глаз напоминает ему о том случае. Возможно Лео показалось, но тогда он слышал как Кенни тараторил извинения, говорил, что не хотел и он случайно. Может боялся наказания, но Стотч надеется, что это было искренне, потому что после того случая все, кажется, изменилось. То ли из жалости, то ли из каких-либо еще побуждений Кен стал больше общаться с Лео, даже вне компании, не так часто, но это лучше чем ничего, верно?

***

Встречи стали происходить все чаще, а общение все активнее. Когда однажды Кенни позвал Лео на прогулку со всей компанией, даже несмотря на недовольное лицо и замечания Эрика, Стотчу казалось, что он в самом прекрасном сне. Но к радости от дружбы и прогулок добавилась тревога от непонятных ощущение. Для платонической любви к другу чувства Лео были слишком интенсивны, иногда заставляя желать большего чем рука на плече или похлопывания по спине, хотя любое случайное касание уже вызывало у мальчика бурю эмоций. Странные реакции настигали все чаще, а прятать их было все тяжелее и тогда Стотч пугался не на шутку. Не дай бог отец умеет читать мысли, он же ему голову оторвет! Но встречи с Кенни стали подобно сильно действующему обезболу, становилось так хорошо и спокойно, что забывались самые уродливые стороны жизни Лео. Хотелось вот так просто сидеть на траве в парке, даже молча, просто рядом, просто ощущать тепло другого тела поблизости, тепло, которое заставляло не думать о страхах, переживаниях и затмевало тревогу мучающую сердце. — Ты проект сделал по биологии? — лениво спрашивает Кенни, спиной прислонившись к стволу большого дуба и докуривая сигарету, которую стрельнул у какого то студента. — Про эволюцию? Ага, я даже все от руки рисовал. — гордо заявил Лео, он ярко улыбался, хоть иногда и морщил нос от сигаретного дыма, пока доставал альбом. Кенни поддался вперед, чтобы поближе рассмотреть. — Ты бы не курил в парке вот так, у всех на виду… — Стотч слегка отодвинулся, стараясь не угодить в «ароматный» шлейф. — Да и отец меня отругает, если учует, что от меня дымом воняет… — Извиняй. — Кен потушил бычок о подошву ботинка и пульнул его в мусорку не подалеку ловким движением большого и среднего пальцев. — Лучше? — Он ухмыляется, ах как он это делает. Лео не пялится, кивает, смотря на бумагу в руках. — У тебя отлично получается — Губы Кеннет сворачивается в букву «о», при этом не произнеся ни звука, эдакое выражение восхищения. — Тебе бы в художку. — Да куда там… — Лео смущенно хихикает, все также не поднимая взгляда, иначе не сможет отвести, и надеется, что слова друга правда и у него есть какой никакой талант. Конечно в тот день он получил подзатыльник от отца (и еще пару пинков) даже не за подозрение в никотиновой зависимости, он знал, что у Лео духу не хватит начать курить, а за то, что он шляется с каким то малолетним курильщиком и Стотч решил не признаваться с кем он там ходил. Сильнее получать не хотелось, ведь от одной фамилии «Маккормик» хмурятся брови не только у его родителей, скорее у половины семей в Южном парке. Но даже если бы был вариант повернуть время вспять, не тусить с Кенни, а следовательно и не получить нагоняев, он бы также сидел в теньке под тем дубом, заливисто смеясь над шутками друга.

***

Когда гормоны стали бушевать еще сильнее, Лео думал он сбежит из города и запрется в бункере, вот настолько ему было тяжело адекватно вести себя с Кенни. Ну это ж надо было в 16 лет вырасти вот такой шпалой, с красивыми пшеничными волосами, каскадом обрамлявшими лицо, с этими черт бы их побрал веснушками на лице, шее и, блять, ключицах! А эти руки, боже, эти тонкие пальцы с мозолями на них и вены, словно реки текущие по рукам. Когда Кенни случайно дотрагивался до него, Лео думал, что он взорвется от секундного прикосновения к прекрасному. Он любил его шрамы, которые изредка были случайно приоткрыты неловким движением Маккормика и виднелись из-под задравшимся рукавом потрепанной толстовки. Даже они делали Кена еще краше в глазах парня, хоть и вызвали определенные тревожные вопросы, которые Стотч не озвучивал. — Эй, Баттеркап! — Лео слышит и уже на автомате поворачивается, хотя еще секунду назад, услышав знакомый голос неподалеку, решил сматываться. — Ты чего это? — В смысле? — Стотч «непонимающе» быстро моргает, смотря в пол. — Да ну что с тобой, дурилка? — Он слышит, что Кенни улыбается и в груди разливается тепло. — Чего бегаешь от меня? Я что-то сделал может? — На последнем вопросе в тоне прослеживались беспокойные нотки. Лео поднял взгляд, надеясь, что его слух подводит, но увидев нахмуренное лицо и карие глаза, в которых плескалась тревога, он сдался. — Не бегаю я, все хорошо, не переживай. Не увидел тебя просто. — Стотч врет плохо, но в этот раз будто сработало и взгляд Кеннета смягчился. — Конечно не увидишь, если будешь постоянно себе под ноги смотреть. — Он снова улыбается, можно выдыхать. — Хочешь поболтать? — Он кивает в сторону выхода на задний двор и Лео не может не согласиться. Лео садится на траву, опираясь на руки поставленные сзади, и не знает куда смотреть. Дыхание сбивается, как только Кенни опускает голову на его колени и умиротворенно выдыхает. — Рассказывай. — Просто говорит он, смотря на небо и Лео благодарит все на свете за то, что у Маккормика нет способностей проникать в мозг или сыворотки правды. — Да все нормально, как обычно. — Стотч прикусывает нижнюю губу, пытаясь заставить себя успокоиться и не обращать на такую опасную близость их тел. — «Как обычно» отец ебнулся? Или «как обычно» в школе кто-то доебывает? Я ж тебе говорил, скажи мне кто да и не будет у тебя проблем, а. Че нибудь придумаю и отвяжутся. — Кенни разглядывает его лицо и паника чуть не одолевает Лео, заставляя сделать дополнительный вдох. — У тебя вон опять синяк… — он показывает на скулу, ближе к глазу. — …значит, отец, да? Давай ему отпор, он не имеет права тебя так лупасить. Вот мой один раз пытался на меня быковать, так я ему зарядил бутылкой и все, шелковый. — Маккормик хихикает, а Лео сейчас совсем не до смеха, да он и не слушает почти, просто бесстыдно пялиться, разглядывая черты лица друга и осмеливаясь дотронуться до прядей волос, словно пробуя на ощущения их касаниями пальцев. Кенни вдруг замолчал, не шелохнувшись и прикрыв глаза, он что-то сказал шепотом, будто просто открывая рот, но Лео не расслышал, слишком погруженный в процесс. — У тебя мягкие волосы. — Подобно завороженному тихо говорит он, не догадываясь, что это было вслух. — Думал, они жестче. — Кен не отвечает, словно боится спугнуть от откровений, но уголки губ расползаются в улыбке. Лео узнает, пожалеет о сказанном и не будет спать пару ночей из-за этого, но пока все настолько умиротворенно, что он не хочет ни на что отвлекаться. Просто смотреть и трогать, нежно перебирая пальцами, еле касаясь подушечками кожи головы.

***

День сменялся другим, года шли, но вот интенсивность чувств только росла. Лео мог писать серенады, стихи, описывая внешность Кенни. Но ему не давалась магия слов. Поэтому сейчас уже восемнадцатилетний юноша сидел в своей комнате и тихонько, тайно, рисовал черты лица возлюбленного по памяти в своем маленьком скетчбуке. Это его сокровище, наполненное разными по качеству скетчами Маккормика. Смеющийся, грустный, злой, умиротворенный, уставший, бодрый, каждая эмоция Кеннета была изображена в этой книжечке, словно личный музей. Стотч аккуратно, с любовью вырисовывает каждый изгиб, каждую веснушку, любуясь. Кенни для него был высоким искусством, музой. Он вдохновлял, давал силы просто своим существованием. Любое доброе слово с уст парня казалось Лео благословлением, он словно парил в облаках, пока сам себя не обрушивал на землю вместе с бьющими набатом в голове словами отца. Был бы Кенни девочкой все было бы легче на девяносто процентов. Десять процентов сложности составляли неуверенность и застенчивость Стотча, но это можно пережить. А вот реакцию родителей, божественную кару и самое страшное отказ и насмешку Кена он бы точно не пережил. Наконец, отвлекшись от глубоких размышлений, он глянул на время. У него осталось полчаса, чтобы привести свой внешний вид в порядок и добежать до заброшенного дома на окраине. Лео в попыхах запрятал в тайник скетчбук и принялся одеваться. Чуть не упал, натягивая джинсы, но в остальном без происшествий. Сегодня у отца было хорошее настроение да и Стотч отличился лучшими результатами в классе по контрольной, так что путь на улицу был согласован. Лео спешит с небольшой сумкой наперевес, в которой, от стремительного бега, происходит ураган из бутылки с водой, контейнером с бутербродами и еще бог знает чем. Он видит на горизонте Кенни и сердце начинает стучать громче, а дышать становится чуть полегче. Кен улыбается ярче солнца и… боже, он впервые обнимает Лео, буквально на пару секунд, но он готов растаять, расщепиться на атомы. Он никогда в жизни не чувствовал себя настолько хорошо, настолько правильно. Еще бы секунда и здесь можно было бы ставить могилу Стотча. Умер от переизбытка чувств, бедняга. Но сейчас только памятник за выдержку и стойкость, ибо он был готов совершить великую ошибку, прижать Кена к себе и (совершенно не умея) поцеловать его. — Опаздываешь, Баттеркап. — совершенно беззаботно констатирует факт Кенни и не перестает улыбаться своей обворожительной улыбкой. — Я… я был занят. — растерявшись, не сразу ответил Лео, смущенно хихикая в ответ. — Супер важные дела? Важнее меня? — Кен в своей манере шутливо драматизировал, но старался делать это максимально наиграно, чтобы Стотч не испугался, как он обычно умеет. Он состроил самое невинное личико на свете, смотря своими янтарными глазами с чертовски густыми ресницами прямо в глаза Лео. — Нет… Конечно, не важнее тебя. — На этот раз он подыгрывает шуткам Маккормика, также играя свою роль словно в театре. Внезапно оба в унисон искренне рассмеялись. — Так чем ты был занят? — спрашивает Кен по пути к «их» месту в этот заброшенном домике. — Да так, рисовал… — частичная правда, не скажет же Стотч кого именно он рисовал, как и сколько. И как он наслаждался этим процессом тоже, пожалуй, упоминать не будет. — Покажешь? — Кенни, словно хитрый кот, ухмыляется, глядя на Лео. — Негоже таланты прятать, Леопольд. — Боже, не называй меня так, умоляю. — страдальчески протянул Лео, прикрывая уши. — Каюсь, никогда больше. — В ответ он кладет руку на сердце, словно дает особо важную клятву, на что Лео довольно хмыкает. — Так что насчет твоих работ? Сердце бедного парня застучало сильнее как только он посмел подумать, чтобы показать самое сокровенное. — Прости… Я… Я бы показал, но… — Лео замялся, заламывая себе пальцы, хрустя костяшками и поджав губы. — Да ладно, не хочешь — не нужно. Может потом. Стотч был безмерно благодарен Кенни за эту черту, он никогда не требовал что-то, если понимал, что человек не хочет или не может. Нет — значит нет и никак иначе. Когда они наконец пришли, Лео плюхнулся на диван, еле слышно выдыхая, а за ним и Кенни. Маккормик по привычке забрался на софу с ногами и удобно уложил голову на бедра Стотча, несмотря на то, что действие не «новое», вызвав у того микроинфаркт. Лео не шевелился несколько секунд, но все же заставил себя расслабиться. Следующие пару часов плыли за разговорами о бесконечно вечном, семьях каждого из парней, стычках дома, видосами о забавных котиках и других животных всех мастей (показывал преимущественно Стотч, ибо на телефоне Кенни такой крутой вещи как мобильный интернет не водилось) и тихими вздохами. Кен касался словно по другому в этот раз, словно другой смысл был заложен в каждом его действии, что заставляло сердце Лео трепетать. Пальцы убирающие выбившуюся прядку за ухо, а затем нежно гладящие ладонь, которая слегка дрожала при разговорах об отце. Ладонь на коленке или рука на спинке дивана, опасно близко к плечам, пока глаза внимательно следили за выражением лица. Лео был готов взорваться прямо там. Расставание дается сложнее всего, но у них особо и нет выбора. Кеннет треплет светлые волосы Стотча перед уходом и, подмигивая, направляется в сторону дома, оставляя у парня трепещущее сердце и бабочек в животе.

***

Заходя в свою комнату, Лео запирается, тяжело дыша и прокручивая все события в голове. Он еле переодевается и ложится в кровать, прикрыв глаза и, боже, никто не должен знать какие образы всплывают в его голове и как сильно у него тянет внизу живот. Он борется сам с собой долгие пятнадцать минут, но рука все же медленно скользит под резинку трусов, пока он шумно сглатывает, не открывая глаз. Касается чувствительной кожи, шипит и отдергивает руку от непривычного ощущения, но невыносимое желание заставляет его продолжить. Он медленно проводит пальцами по длине и слегка вздрагивает, приподняв бедра. Другой прижимает ладонь ко рту, чтобы заглушить любые звуки, выдохи и стоны. Смелеет, полностью обхватив ладонью, и медленно двигается под простынью. Ощущения невероятные, он словно улетает к облакам. Смущенно представив самые интимные сцены с участием его любви, чувствует как возбуждение, словно цунами, накрывает его и заставляет тихонько скулить, кусая кулак чуть ли не до крови. Шепот на ушко, обжигающе горячее дыхание, поцелуи от губ, шеи и ключиц до внутренней стороны бедра. Хитрая ухмылка, язык вырисовывающий дорожки по коже, а затем облизывающий губы и те же губы теперь обхватывают член. Движения становятся быстрее и настойчивее, Лео кажется что еще немного и он окажется в раю. Он дрожит, пальцы ног изгибаются. И когда наконец все подходит к кульминации. Он с протяжным вздохом заканчивает, но с волн удовольствия, его сильным ударом прибивает к суше, он, осознавая содеянное, чувствует неимоверное отвращение к себе и ко всему гребанному миру. Кажется он еще долго не сможет нормально смотреть в глаза ни Кенни, ни отцу, ни-ко-му, словно о том, что он сейчас сделал резко узнали все на свете. Тяжесть «греха» пожирает его почти всю ночь, он ворочается, пытаясь сомкнуть глаза, но удается ему это сделать только под утро. И даже заснув, он мучается в кошмаре, где все знают, что он натворил и тыкают в него пальцем, а Кенни даже смотреть на него противно. И к утру это чувство осядет в сердце грузом, еле посильным для такого хорошего и невинного юноши.