голоса

голоса… будто эхо в ночи. голоса… пронзают, словно мечи.* – Братик, отрежь, пожалуйста, зелёные кончики. – Но Уме, ты так долго копила на... – Отрежь! – Уме перебила брата и вмиг умолкла, осознавая собственные слова.       Уме действительно копила деньги на мелирование, но немало помог вложиться и Гютаро. Брат и сестра с детства были очень близки. И были они одни друг у друга. И лишь минувшей ночью Уме не то во сне, не то на яву слышала странные, малознакомые голоса. Слышала упрёки в сторону её и брата за те деяния, которых они не совершали. Самое зверское, что двое осиротевших детей делали в своей жизни, это воровство в магазинах. Но и за это Гютаро в один момент начал долго извиняться перед Уме. В слезах говорил, что напрасно однажды пошёл на грабёж и потянул за собою Уме. Что не мог позволить себе хорошего парикмахера для сестры, и самостоятельно старался овладеть ножницами, поначалу едва удерживая их в своих руках. Со слезами на глазах боялся по ошибке ранить Уме. Уме его не могла ни в чём винить и каждый раз старалась успокоить.       Пока над Гютаро не сжалились, чтобы дать подработку, приходилось просить милостыню у храма. Голос какого-то добродушного улыбчивого мальчика, не жалеющего монет, принадлежал одному из мечников, что стремились победить монстров, которыми были брат и сестра. Звучал он уверенно и укоризненно, до тех пор, пока не настал миг прощания. Мальчик в момент перед смертью брата и сестры успел проявить даже к ним чистейшее милосердие.       Прошедшая ночь не давала Уме покоя. Она вдруг вспомнила, как помимо мечников, был и голос её брата. Лишенный свойственной ему ласки и заботы. Полный и отчаяния, и надменности, словно Гютаро упивался преимуществом над всем человеческим родом. Над всеми, кроме его сестры, которая будто и была не лучше брата. Её светлые волосы, окрашенные на кончиках в зелёный, похожи были на крепкие нити. Ими туго связаны жертвы кровожадных намерений, всплывших в памяти Уме так отчётливо, будто бы это происходило на яву. Неужели брат с сестрою ночью и правда превращались в монстров, подобно проклятым персонажам из сказок? Неужели они этого не помнили?       Уме вдруг выпала из странных, доводящих до мурашек, воспоминаний, когда услышала звук ножниц, отсекающих волосы. Сорвалась с места и подбежала к брату с объятиями. – Братик! Прости, прости меня! я не считаю тебя уродливым! братик, не бросай меня... не оставляй меня одну...       Нахлынувшая волна ложных-неложных воспоминаний встревожила Уме с новой силой, как будто мгновениями ранее ушедшие минуты были сном. И самым страшным в этом сне показалось для Уме её пренебрежение к родному брату. Пренебрежение, которого она и в мыслях не допустила бы. Ведь все мечты и потребности Уме Гютаро без сомнения разделял. Словно всё время, проведенное вдвоем в этом огромном мире, именно брат следовал за сестрой, но не наоборот. – Прости... прости меня!       Уме не умолкала, уткнулась брату в грудь и взяла его тощие, слабые руки в свои. Ладони брата были сухими и тёплыми, и Уме всегда было спокойно когда они с братом держались за руки. – Всё в порядке, Уме. Тебе разонравился новый образ, и это нормально.       Гютаро даже не спросил у сестры в чём причина. Принял её желание и даже не представлял, что творилось в голове у сестры. Уме убрала ножницы в сторону и кивнула, с улыбкой глядя на брата.       Ей хотелось бы убедиться, что воспоминания безустанных ночных кошмаров – это лишь иллюзия, слишком похожая на реальность.