Sacrifice 5: The Nature of Love | Lan Wangji

      Он чувствует себя очень странно. Он чувствует себя расстроенным. Он не хочет чувствовать себя расстроенным, но не может этого изменить. Он давно знал, что Вэй Усянь – выдающийся человек, поистине гений, и он давно знал, что столь блестящий ум иногда не видит границ, очевидных для менее одарённых людей, но создать такую вещь, как Тигриная Печать Преисподней… Он до сих пор не понимает, зачем… хотя теперь он лучше понимает, как именно это было сделано. Разумеется, полученная в итоге мощь не стоит той цены, которую за неё приходится платить.       Он должен отдохнуть, или помедитировать, или поиграть на Ванцзи, или…       Он вернёт себе покой, он отправится в цзинши и найдёт покой. Вэй Усянь ушёл, отправился делать что бы то ни было, что он делает сейчас. Его дядя и старший брат остались работать на всю ночь, изучая рукописи в комнате запрещённых книг, и он присоединится к ним позже. Ему просто нужно немного покоя.       Тигриная Печать Преисподней ещё более опасна, чем он предполагал. Уничтожить её без сопутствующего ущерба будет сложной задачей.       Как Вэй Усянь мог сделать что-то подобное?       Для этого человека всё – шутка, над которой можно посмеяться. Даже то, что шуткой не является.       Если бы только он смог убедить его прийти в Облачные Глубины ещё до того, как печать была создана. Он уверен, что смог бы, он уверен, что нужные слова в конечном итоге нашли бы свой путь через его упрямые, несговорчивые губы… если бы не Цзян Ваньинь, всё время маячивший рядом с Вэй Усянем, нашёптывающий ему на ухо, поддерживающий его на этом опасном пути.       Ему не нравится Цзян Ваньинь.       Такой самодовольный. Использующий тёмную силу Вэй Усяня, чтобы осуществить свою мелочную месть, не учитывая последствий, не заботясь о причинённом ущербе, а теперь развернувшийся и плюнувший в лицо главе клана Вэй, потребовав от него отказаться от своей силы, как только она перестала приносить пользу ему самому. Лицемер высшего уровня.       И эгоистичный. Если то, что он подозревает, правда, то Вэй Усянь отдал ради Цзян Ваньиня больше, чем этот человек мог когда-либо заслуживать.       Глава клана Вэй не раз и не два был очень пьян и очень несчастен во время кампании «Выстрел в Солнце»… и иногда он был слаб, иногда его тоска по обществу этого мужчины одолевала его, и вместо того, чтобы тратить время на споры с Вэй Усянем о его методах и вреде, который он себе наносит, он просто сидел и слушал. Он знает, что Цзян Ваньинь был несправедлив по отношению к Вэй Усяню, что он был холоден, критичен и не ценил его. Также он знает, что Цзян Ваньинь в какой-то момент был пленён Вэнь Чао и Вэнь Чжулю. Вэй Усянь проговорился об этом, а потом попытался заставить его пообещать забыть об этом.       Вэнь Чао был жестоким, отвратительным человеком, и он умер очень неприятной смертью, – неоправданно неприятной смертью, было бы лучше, благороднее, просто казнить его и двигаться дальше, – как и Вэнь Чжулю. Судя по тому, что он знал о нём, Вэнь Чжулю был лучше Вэнь Чао как человек, но всё ещё устрашающий. Плавящая Ядра Рука.       Он не видел, чтобы Вэй Усянь использовал свой меч с тех пор, как Цзян Ваньинь вернул ему Суйбянь той ночью.       Конечно, Вэнь Чжулю мог просто уничтожить ядро Вэй Усяня. Он бы понял, если бы оказалось, что этот человек скрывал такую тайну. Но то, как Вэй Усянь иногда говорил о неблагодарности Цзян Ваньиня…       Это не более чем подозрение. У него нет доказательств.       Тем не менее, даже если он ошибается, ему не нравится Цзян Ваньинь. Этот человек неприятен, хотя слишком много достаточно здравомыслящих людей, кажется, не поддерживают его точку зрения, по крайней мере с недавнего времени. Он даже слышал, как Чифэн-цзюнь восхвалял лидера Юньмэн Цзян – и не только за его красоту. Впрочем, похвалы этому он тоже слышал слишком часто.       Цзян Ваньинь считается пятым по привлекательности среди мужчин-заклинателей своего поколения. Всего лишь пятым. Однако с момента выступления этого человека накануне все ведут себя так, будто он внезапно возглавил список. Тот самый список, который, да, он считает нелепым, фривольным и почти смущающим, учитывая то, на каком месте он сам там находится, но в одном этот список верен: Вэй Усянь более привлекателен, чем Цзян Ваньинь.       Хотя, возможно, он может признать, что этот мужчина не уродлив. Он тощий, худощавый… возможно, более подходящее слово – стройный. Стройный и… Если бы его заботили такие вещи, он мог бы признать, что у этого человека симметричные черты лица, довольно красивые глаза… хотя и не такие симпатичные, как у Вэй Усяня. Красивые, но по-другому. Более узкие. Менее широкие, открытые и дружелюбные. А ещё эти скулы. И эти губы, похожие на лепестки роз… но у Вэй Усяня тоже прекрасный рот. И лицо Вэй Усяня более привлекательное, более живое, более приветливое, и… да, кожа Цзян Ваньиня гладкая и кремовая, но лично он всегда считал здоровое золотое сияние Вэй Усяня более притягательным, и он всегда обращал внимание на непокорную живость волос Вэй Усяня… хотя даже ему, возможно, придётся признать, что у Цзян Ваньиня волосы объективно красивее… но у Вэй Усяня лучше фигура. Контраст между шириной его плеч и узостью его талии более соблазнителен, чем деликатное изящество, которое Цзян Ваньинь так отчаянно пытается скрыть.       Он не очень хорошо справлялся с этим в те ужасные недели, когда они не знали, жив Вэй Усянь или мёртв. Тогда Цзян Ваньинь казался маленьким человечком, деликатным вплоть до хрупкости; огонь его ярости казался единственным, что удерживало его в вертикальном положении.       На мгновение его увлекают воспоминания. Что бы он ни думал о Цзян Ваньине, этот человек – хороший боец, красивый боец, необузданный и сильный, из тех, кому можно довериться, что он сумеет прикрыть твою спину. Были времена, когда он почти отвлекался, наблюдая, как этот человек побеждает врагов, особенно когда он использовал Цзыдянь – эта элегантность, эта грация… и потом, после битвы, в тех случаях, когда они были только вдвоём, этот мужчина готовил для него, и даже без жалоб не добавлял мясо. Еда была хорошей – не экстраординарной, но хорошей. И Цзян Ваньинь сервировал это, – достаточно изысканно, учитывая походные условия, – и был доволен есть в тишине; движения его палочек были столь же изящными, как удары Цзыдяня. Его кожа светилась в свете костра. Он был тихим. Внимательным. Вежливым. Поразительно вежливым по сравнению с Вэй Усянем… В каком-то смысле более настоящим. Как будто ты мог бы просто протянуть руку и…       Он напоминает себе, что ему не нравится Цзян Ваньинь.       Иногда, по ночам, он был почти уверен, что слышит, как мужчина плачет.       Ему не нравится Цзян Ваньинь.       Он напоминает себе, как его разочаровывало и злило то, что Цзян Ваньинь вечно мешался под ногами, когда он пытался урезонить Вэй Усяня. Цзян Ваньинь не заботился о Вэй Усяне – не так, как он сам. Это выражение на лице этого человека, оно было не…       Цзян Ваньинь бессердечен. Его ничто не волнует. Он всегда критиковал Вэй Усяня. Всегда пытался сдержать другого мужчину. Он не добрый человек. Он не мягкий человек. Он не…       То, как Вэй Усянь смотрел на Цзян Ваньиня, в самом начале, ещё до войны, ещё до неблагодарности…       И эти серые глаза, всегда устремлённые на лицо Вэй Усяня, и нежный румянец на высоких скулах, и страх, иногда он видел страх и…       Он запутывает сам себя. Он почувствует себя лучше, когда обретёт покой в стенах цзинши. Это не так уж далеко.       Когда он закрывает за собой дверь, она выскальзывает из его рук, издавая резкий дребезжащий звук. Он направляется прямо к Ванцзи, беспокойно перебирая пальцами струны, прежде чем заставить их успокоиться, войти в нужный ритм и сыграть Песнь Очищения.       Ему не нравится Цзян Ваньинь.       Он не думает, что им нужна помощь Цзян Ваньиня в уничтожении Тигриной Печати Преисподней… хотя он признаёт, что от этого человека, вероятно, будет больше пользы, чем от, по крайней мере, половины других тщеславных заклинателей, присоединившихся к ним для этой миссии. Это нелепость; все эти маленькие, мелочные люди, большинство из которых слишком слабы, чтобы принести много пользы. Найти роль, которая удовлетворит их, будет почти так же сложно, как найти способ безопасно уничтожить печать. Это должно быть создание видимости какой-то напряжённой работы, но такой напряжённой работы, которая будет выглядеть впечатляюще и значимо.       Всё внимание его дяди и брата сейчас сосредоточено исключительно на печати, как будет и его собственное, как только его сознание прояснится. Когда у них появится что-то многообещающее, они обсудят это с Вэй Усянем и спросят его мнение о том, сработает ли это, но кому-то придётся найти работу для бесполезных заклинателей, которые ухватились за эту миссию, как за возможность повысить свой статус.       Его дядя предложил пригласить Цзян Ваньиня в комнату запрещённых книг, чтобы помочь им, его брат предложил Чифэн-цзюня и Ляньфан-цзюня. Лично он считает, что лучший выбор для них – это сам Вэй Усянь, но ни один из двоих не хочет, чтобы Старейшина Илина находился в комнате запрещённых книг, иначе он возьмёт тайные знания Гусу Лань и использует их для создания очередной мерзости. Что касается трёх других предложенных кандидатур, он не уверен, что думать. Ляньфан-цзюнь – хитрый человек. Чифэн-цзюнь – глава конкурирующего ордена, как и Цзян Ваньинь, но его дядя проигнорирует этот аргумент, если он попытается выдвинуть его.       Это – вопиющий фаворитизм.       Когда его спрашивают – не то чтобы его дяде когда-либо нравилось, чтобы его допрашивали, но когда его раздражение достигает такой точки, что он не может не задать этому человеку вопросы, – его дядя говорит только что-то о том, что осуждает его за отношение к Цзян Ваньиню и за подвергание сомнению его собственного мнения, когда это он обучал Цзян Ваньиня в числе сразу трёх выдающихся учеников, двое из которых бо́льшую часть времени ленились как следует уделять внимание учёбе: один из них отвлекался на легкомысленные вещи, чтобы скрыть свой страх, а другой – слишком интересовался вещами, которые не должны интересовать праведного человека. Это, как он полагает, оставляет Цзян Ваньиня третьим выдающимся учеником. Единственным прилежным.       Один из двух других, очевидно, Вэй Усянь, другой, как он подозревает, Не Хуайсан.       Если он когда-либо осмеливается указать на то, что, несмотря на качества хорошего ученика, Цзян Ваньинь на самом деле не обладает такой гениальностью, как глава клана Вэй, его дядя отвергает это, заявляя, что он признает гениальность Вэй Усяня только тогда, когда этот человек использует её для чего-то, кроме создания мерзостей.       Правдивость этого трудно оспорить.       Тигриная Печать Преисподней – это оно и есть. Мерзость. Как и Призрачный Генерал. Кажется такой жестокостью поступить так с существом, способным мыслить, загнать его в это холодное, бесчувственное состояние. Использовать его, как оружие.       Он не понимает Вэй Усяня.       Он хотел бы понимать. Он хотел бы, чтобы лучшие стороны этого человека, которые он всегда видел, – свет, юмор и талант – не сочетались так очевидно с высокомерием и неспособностью понять границы здравого смысла и хорошего вкуса.       Даже мысль об этом заставляет его чувствовать себя виноватым.       Он чувствует себя предателем.       Лани любят только одного человека и любят безоговорочно…       Но Вэй Усянь – не его мать. Вэй Усянь ещё не пересёк эту границу непростительного, ещё нет, ещё нет… То, что он готов отказаться от Тигриной Печати Преисподней, говорит само за себя. Он подлежит искуплению. Он не потерян окончательно.       Ему не придётся узнавать, каким человеком он стал бы, когда столкнулся бы лицом к лицу с неизбежностью признания, что он любит кого-то, кого невозможно искупить.       Вопрос о том, как рассказать Вэй Усяню о своих чувствах, мучает его. Стоит ли ему рассказывать об этом другому человеку. Способен ли тот, кого он любит, ответить ему взаимностью… Он мужчина, и это может быть проблемой. Он не знает, может ли Вэй Усянь быть с другим мужчиной в таком смысле.       Хотя…       Он знает, что был напорист, когда целовал этого человека, он знает, что поцеловал Вэй Усяня, как мужчина целует кого-то, и он знает, что Вэй Усянь ответил, казалось, наслаждаясь его прикосновениями, наслаждаясь этим, когда он… ему не следовало этого делать. Это было очень неправильно с его стороны. Постыдно… но… А потом этот человек просто отмахнулся от произошедшего. Просто начал хвастаться своими подвигами с девушками…       Ему нужно прекратить это. Ему нужно сосредоточиться на Очищении.       Всё это сейчас не важно. Необходимо разобраться с Тигриной Печатью Преисподней. Как только это произойдёт…       Ум – порочная вещь, если человек утрачивает контроль хотя бы на мгновение. Так легко заблудиться в фантазиях о том, как Вэй Усянь останется здесь, в Облачных Глубинах, или даже пригласит его с собой в Могильные Курганы. Без печати, возможно, он действительно будет слушать и слышать. Возможно, ему удастся убедить этого человека отказаться от демонического совершенствования…       Но у Вэй Усяня, вероятно, больше нет золотого ядра, а если у него больше нет золотого ядра, то кем он станет, если откажется от демонического совершенствования? Те бесполезные заклинатели, которые раздражали его ранее, будут сильнее Вэй Усяня. Они будут ожидать, что он склонит голову. Никто не будет уважать его как главу клана Илин Вэй…       Ужасной части него нравится эта мысль, нравится мысль о слабом и беспомощном Вэй Усяне, полагающемся на его защиту, но остальная часть него, к счастью, не настолько низко пала. Без сил, без внимания, без места в мире заклинателей Вэй Усянь будет страдать, и ему не нравится сама мысль о страданиях этого человека.       Если бы только был способ исправить это.       Если бы только был способ дать Вэй Усяню новое золотое ядро… или, злобно шепчет его внутренний голос, если его подозрения верны, разве они не могут просто забрать его прежнее золотое ядро обратно? Цзян Ваньинь мог бы жить и без него. Вэй Усянь ничего не должен Цзян Ваньиню. Будет меньшей потерей, если тем, кто превратится в обычного человека, будет Цзян Ваньинь…       А затем снова нарастает чувство вины, чувство вины и воспоминания о том, как Цзян Ваньинь пытался вмешаться, когда Вэй Усянь развлекался за его счёт, раздражая его… прежде чем он осознал, чем на самом деле было это безграничное раздражение, эта потребность протянуть руку и встряхнуть другого мужчину… Любовь такая странная вещь. Иногда это что-то дикое. Не такое мягкое, как в тех историях, которые он притворно игнорировал, когда Не Хуайсан читал их вслух… а затем он также вспоминает времена на поле битвы, когда Цзян Ваньинь протягивал ему руку помощи, прикрывал его спину, расправлялся с врагами, которые на мгновение ускользали от его внимания. Они не были врагами, которые могли бы доставить ему какие-либо серьёзные неприятности, – он слишком сильный и слишком хороший боец, чтобы его могли одолеть низкоранговые Вэни, – но всё равно было очень внимательно со стороны этого человека помочь ему.       Цзян Ваньинь всегда был к нему очень внимателен.       Он напоминает себе, что Цзян Ваньинь – не внимательный человек. Он холодный, осуждающий, самодовольный и неблагодарный.       Например, это выступление накануне, когда Цзян Ваньинь стоял перед теми, кто был равен ему, и теми, кто был лучше него, и… говорил правду. Вот в чём проблема. Бо́льшая часть того, что сказал этот человек, была либо правдой, либо чем-то настолько близким к правде, что это было практически неразличимо. Это были слова и события, вытащенные на свет и рассмотренные в мельчайших деталях; вещи не были настолько искажены, чтобы соответствовать определённой версии событий, но были исследованы, возможные последствия и скрытые мотивы были представлены и стали очевидными.       От этого практически захватывало дух: от сурового выражения серых глаз, от яркого румянца на красивом лице, от красных губ, изогнутых в уверенной усмешке…       Его первым впечатлением о Цзян Ваньине, когда тот обучался в Облачных Глубинах, была слабость. Мальчик, слишком стремящийся спрятаться за своим шисюном, трус, боящийся порицания, человек, который ведёт себя плохо и не признаётся в своих действиях, избегает наказания, вместо этого позволяя Вэй Усяню взять на себя ответственность. Он казался тяжёлым, удушающим грузом вокруг лодыжки Вэй Усяня, тянущим его вниз.       Цзян Ваньинь, которого он увидел накануне, был свободен от всего этого. Никакого стыда. Никакого страха порицания. Он был прекрасен в своей ярости…       Если бы только эта ярость не была так несправедливо и непропорционально направлена против Вэй Усяня. Несмотря на все шутки и смех этого мужчины позже в тот вечер, он мог сказать, что Вэй Усяню было больно, он мог сказать, что его всё ещё глубоко уязвляла эта незаслуженная словесная порка. Это публичное унижение. То, как он был вынужден уступить Тигриную Печать Преисподней.       Было очевидно то, насколько намеренно Вэй Усянь игнорировал Цзян Ваньиня до конца вечера. Он сделал бы это только в том случае, если бы ему действительно было искренне больно, особенно учитывая то, как он заметил, что лидер Юньмэн Цзян несколько раз смотрел на Вэй Усяня взглядом, похожим на безмолвное приглашение.       Он никогда прежде не думал, что Цзян Ваньинь относился к тем, кто предавался бессмысленному украшательству, но этот наряд… он был столь же превосходен, как и что-то, что мог бы носить любой член Ланьлин Цзинь. Цвет так хорошо ему подходил; этот бледно-пурпурный, почти голубой, который он ожидал бы увидеть на ком-то из Гусу Лань, а не на стройной фигуре Цзян Ваньиня. И потом, красота вышивки… В том, чтобы видеть Цзян Ваньиня одетым так, было что-то поразительное. Что-то, что привлекало внимание, что-то, от чего было трудно отвести взгляд.       Это беспокоит его. Это беспокоит его так же, как выступление Цзян Ваньиня. Это кажется нахальством со стороны этого человека, которого он ожидал видеть всегда позади Вэй Усяня, всегда затмеваемого Вэй Усянем. Это просто неправильно… возможно, не неправильно, но определённо непривычно видеть Цзян Ваньиня тем, кто на этот раз сияет так ярко.       Тем, о ком все говорят.       Он слышал, как один из учеников ордена Цзинь сказал что-то удивительно оскорбительное об этом человеке… что, несмотря на его симпатичное личико, он говорит как дешёвая уличная шлюха, которая достаточно нахальна, чтобы спорить с вами о цене… и, хотя он поговорил со своим братом, попросив его поговорить с Ляньфан-цзюнем об улучшении дисциплины и пресечении непристойных речей, часть него тогда согласилась с услышанным. Однако сейчас, когда ноты Очищения звенят в его ушах, он чувствует стыд. Тогда он подумал про себя, что Цзян Ваньинь не знает своего места… но каково место этого человека?       Он является лидером одного из четырёх великих орденов.       Неужели он настолько слеп в своей преданности, что думает, будто Вэй Усянь настолько превосходит этого человека? Это правда, что Вэй Усянь теперь признан лидером своего клана… но это и близко не столь могущественно, как Юньмэн Цзян… и это правда, что Вэй Усянь совершал удивительные поступки, изобретал поразительные вещи, является героем кампании «Выстрел в Солнце»… но думать об этом так, словно это каким-то образом отменяет тот факт, что Цзян Ваньинь также является героем, также совершал великие подвиги, и… он понятия не имеет, изобрёл ли этот человек что-нибудь, но Цзян Ваньинь – любимый ученик его дяди, чего нельзя сказать о многих посторонних учениках.       Если быть честным, он также должен признать, что Вэй Усянь официально утверждён лидером Илин Вэй только благодаря Цзян Ваньиню. Ему разрешено продолжать быть защитником остатков Вэней, подвергшихся жестокому обращению, только благодаря Цзян Ваньиню. Благодаря Цзян Ваньиню они все могут даже избежать войны, которую так долго разжигали против Вэй Усяня из-за негодования и зависти.       Он должен быть благодарен человеку, который, возможно, спас того, кого он любит, или, по крайней мере, смог облегчить ему жизнь. Человеку, который наконец-то заставил того, кого он любит, отказаться от оружия, столь же опасного для него, как и для всех остальных. Человеку, который, возможно, избавил его от необходимости выбирать между тем, кого он любит, и остальным заклинательским миром – что едва ли является выбором для Ланя.       Он должен быть благодарен… но ему всё ещё не нравится Цзян Ваньинь.       Он должен перестать думать об этом. Он перестанет. Он перестаёт, позволяя нотам Очищения течь сквозь него, пока буря внутри его разума немного не утихает, пока он не чувствует себя достаточно устойчивым, чтобы вернуться в библиотеку и помочь своим дяде и брату.       Это долгая ночь. Не существует ни одного ритуала, который подошёл бы для столь могущественного артефакта, наполненного таким количеством энергии обиды. Очень скоро они приходят к выводу, что им придётся иметь дело с половинами печати, одной за другой, с перерывом в несколько дней или даже недель, прежде чем они смогут совершить вторую попытку. Если они поторопятся, если они будут опрометчивы и глупы, Облачные Глубины столкнутся с ответной реакцией вместе со всеми, кто будет участвовать в ритуале. Энергия, заключённая в печати, относится к особо загрязняющему типу. Настолько опасная вещь.       Зачем? Зачем, Вэй Усянь?       Поздним утром он идёт на поиски Цзян Ваньиня, намереваясь привести этого человека в библиотеку, чтобы они могли расспросить его о его Колокольчике Ясности: насколько он силён, соответствует ли он некоторым описаниям самых продвинутых Колокольчиков Ясности Юньмэн Цзян, как много защиты он сможет предоставить этому человеку, если они попросят его использовать Цзыдянь, чтобы помочь подавить половину печати во время ритуала.       Они могли бы послать младшего ученика привести Цзян Ваньиня, но он снова чувствует себя неспокойно, ему нужен свежий воздух и перерыв от всё более резких комментариев его дяди и брата о том, каким человеком должен быть Вэй Усянь, чтобы создать такую вещь, как Тигриная Печать Преисподней.       Это приятный день; лёгкий ветерок освежает после многих часов, проведённых взаперти за просмотром запретных книг и всё более подавляющим осознанием реальности того, что сотворил человек, которого он любит. Неудивительно, что бо́льшая часть мира совершенствования начала восставать против него; Тигриная Печать Преисподней похожа на что-то из легенд, на что-то из самых ранних работ в комнате запрещённых книг. Люди, которые создают такие вещи, владеют ими, используют их – история никогда не считает их героями.       Раздражение охватывает его, когда Цзян Ваньинь не оказывается там, где он надеялся его найти: мирно сидящий в отведённой ему комнате и терпеливо ждущий на случай, если он понадобится. Он может быть где угодно. Это означает, что ему придётся искать этого человека… но, поскольку у Цзян Ваньиня нет нефритового жетона, он, по крайней мере, должен быть на территории Облачных Глубин, а не где-нибудь за её пределами.       Он не может не заметить, что Цзян Ваньиню выделили одни из лучших гостевых покоев – для людей высокого уровня статуса, имеющих тесные связи с Гусу Лань. Он знает, что Вэй Усянь не получил такие покои. Вэй Усянь получил одни из наименее престижных покоев среди нынешних гостей. Вэй Усянь, вероятно, пьёт чай низкого качества, в отличие от Цзян Ваньиня, которому Лань Цижэнь приказал подать специально для него зарезервированный белый чай Инь Чжэнь. Потому что, очевидно, он один из его любимых людей.       Всё это странно удручает.       То же самое можно сказать и о комментариях, которые иногда делают его брат и дядя, – но не критикующие поступки Вэй Усяня, а скорее предполагающие, что из этого человека никогда не получится хороший «супруг». До тех пор, пока он не признает то, что они подозревают, они не могут открыто высказать то, что думают.       Проходит немного времени, прежде чем он находит Цзян Ваньиня, и тогда это не столько встреча с самим человеком, сколько с внезапным взрывом смеха, быстро подавляемого, который приводит его туда, где этот мужчина гуляет с Ляньфан-цзюнем возле воды. Цзян Ваньинь прикрывает рот ладонью, но его глаза искрятся улыбкой, а щёки украшает румянец веселья. Ляньфан-цзюнь ухмыляется, и в его обычно безмятежном взгляде есть нечто озорное; он выглядит самодовольным из-за того, что только что сказанные им слова, очевидно, так позабавили другого мужчину.       Он останавливается, не давая им понять, что он здесь, и вместо этого наблюдает, как двое мужчин идут по кромке берега, склонив головы друг к другу и что-то говоря, слишком тихо, чтобы он мог разобрать… хотя, кажется, в основном по-прежнему говорит Ляньфан-цзюнь, и что бы он ни говорил, это до сих пор глубоко забавляет Цзян Ваньиня.       Это необычайно милая сцена. Личная сцена. Сцена, которую ему, вероятно, не следует просто лицезреть без их ведома…       Но по какой-то причине он не может отвести взгляд. Не может отвести взгляд от этого Цзян Ваньиня, который кажется намного моложе, мягче и расслабленнее, чем обычно.       Они хорошо смотрятся вместе. Оба, несомненно, привлекательны, и их веселье делает их ещё прекраснее. Они представляют собой образец утончённости: узкие талии и плечи, изящные руки, длинные, тонкие шеи, сейчас кокетливо склонённые. В этот момент в них нет ничего от обычной угодливости, в случае Ляньфан-цзюня, и высокомерности, в случае Цзян Ваньиня. Внезапно он почти видит, что именно в Ляньфан-цзюне связывает его брата в узлы, заставляет уважаемого Цзэу-цзюня так сильно сомневаться в себе, колебаться, отступать, когда он хочет сделать шаг вперёд и…       – Он назвал меня главой клана Вэй, когда мы встретились за завтраком, – раздаётся позади голос, пугая его. Он разворачивается и обнаруживает Вэй Усяня, который каким-то образом сумел подкрасться к нему.       Другой мужчина на этот раз не обращает на него внимания, вместо этого глядя мимо на две гибкие фигуры, прогуливающиеся на расстоянии от них.       – Глава клана Вэй… хотя рядом с ним был только Цзинь Гуанъяо… а затем они вежливо и формально улыбнулись. Они оба. Вежливо. Формально… Он, должно быть, злится на меня.       – Ты действительно глава клана Вэй, – замечает он, чувствуя себя странно и неправильно, как будто его поймали на чём-то, чего он не должен был делать.       – А он – глава ордена Цзян, но я думал, что мы достаточно близки, чтобы называть друг друга менее официально, когда вокруг нет никого, из-за кого мы были бы обязаны вспоминать о нашем статусе. Это было так отстранённо… Почему он ведёт себя так отстранённо со мной, Лань Чжань? – это сказано так жалобно, что он почти подаётся вперёд, почти протягивает руку, чтобы утешить другого мужчину, прежде чем здравому смыслу удаётся остановить его.       – Возможно, причиной было присутствие Ляньфан-цзюня? – предполагает он.       Это вызывает решительный кивок в ответ.       – Может быть, ты прав. Что бы ни услышал сын Цзинь Гуаншаня, это обязательно попадёт в ухо самого Цзинь Гуаншаня… агрх. Но почему я в это не верю? Мы все видели, как мало Цзян Чэна заботит то, что думает этот человек.       – Я… Я… Я не знаю, – наконец выдавливает он, всё ещё чувствуя себя странно. Всё ещё чувствуя необъяснимую вину.       Вэй Усянь раздражённо вздыхает, а затем внезапно улыбается.       – Итак, что ты здесь делаешь? Тебя наконец-то выпустили из этой душной, старой библиотеки?       – Меня послали за Цзян… – он опоминается и продолжает: – …за главой ордена Цзян. Мы хотим задать ему несколько вопросов, прежде чем решим, как он может помочь в уничтожении Тигриной Печати Преисподней.       Он видит, как Вэй Усянь закатывает глаза.       – Вы все знаете, что я могу сделать это сам, верно? На самом деле мне не нужна ничья помощь.       – Сделать это сам… Если ты хочешь рискнуть покончить с собой и разрушить половину Облачных Глубин, – спокойный, насмешливый тон человека, которого они недавно обсуждали, врывается в их разговор. Он отворачивается от Вэй Усяня и видит стоящего неподалёку Цзян Ваньиня, Ляньфан-цзюнь рядом с ним. На лице последнего снова безмятежная улыбка, а на лице Цзян Ваньиня… ошеломляюще холодная. Он почти отшатывается от этого выражения лица, от чего-то вроде обвинения, которое он видит в этих серых глазах.       Вэй Усянь, должно быть, что-то сказал, Цзян Ваньинь, должно быть, ответил – он видит, как шевелятся их губы, слышит голоса, но какое-то время не может уследить за происходящим, погружённый в свои мысли. Недавно испытанная вина сдавливает его горло, и он этого не понимает… Ему не нравится это выражение глаз Цзян Ваньиня.       Он снова напоминает себе, что ему не нравится Цзян Ваньинь.       – Пойдём, – прерывает он их, обращаясь к Цзян Ваньиню. – У моего дяди есть несколько вопросов по поводу твоего Колокольчика Ясности.       На мгновение эта холодность смягчается, совсем немного, но потом возвращается, только уже чем-то другим. Это – было ли это вообще обвинение? – исчезло, и всё, что он видит, – смирение. Цзян Ваньинь величественно кивает, очень тихо говорит что-то Цзинь Гуанъяо, после чего подходит к нему, вскинув подбородок и не глядя на него.       Он ведёт мужчину в сторону библиотеки, заставляя себя не оглядываться назад, не смотреть на Вэй Усяня, чтобы увидеть его выражение лица… и не смотреть на Цзян Ваньиня более одного раза, не тогда, когда он видит, что холодность всё ещё в полной силе, что всё тело этого человека едва различимо выдаёт его напряжённость.       Он случайно встречается взглядом с Чифэн-цзюнем, снова пугаясь при этом; неожиданно оказывается, что этот человек стоит в тени дерева, и на его лице какое-то нечитаемое выражение, когда его взгляд скользит мимо них, туда, где они оставили Вэй Усяня и Цзинь Гуанъяо. Мгновение спустя этот взгляд, кажется, возвращается к холодному красавцу, идущему рядом с ним, прежде чем Чифэн-цзюнь отходит от дерева и присоединяется к ним, без единого слова шагая рядом с Цзян Ваньинем.       Затем он рискует бросить взгляд и видит, что Цзян Ваньинь слегка оттаял, видит румянец на его лице, видит, что язык тела этого мужчины снова становится немного более мягким, немного более открытым, немного…       Он чувствует себя очень странно. Он чувствует себя расстроенным. Он вновь и вновь напоминает себе, что ему не нравится Цзян Ваньинь.       Когда он доставит этого человека к своим дяде и брату, он ненадолго вернётся в цзинши. Он… Ему просто нужно немного покоя. Момент покоя.       Почему так трудно обрести покой?