Никогда не

У Вонбина тяжёлые руки. Чанён неловко улыбается, переминаясь с ноги на ногу, пытаясь высвободить плечи из-под их мягкого ласкового веса, пока Вонбин дышит ему в основание шеи и наверняка ухмыляется. – Вы двое уже встречаетесь или так, только лапаете друг друга? – с непроницаемым лицом спрашивает Сончан, и Чанён, покраснев, всё-таки сбрасывает с себя руки смеющегося в голос Вонбина. – Эй, Чанён, мы уже встречаемся или пока только лапаем друг друга? – дразнит его Вонбин. Чанён молча краснеет, потом пытается смеяться, делая вид, что оценил шутку, но быстро перестаёт, когда рука Вонбина ложится ему на плечо, начиная массировать. – Ну не надо, хён, – по-детски просит Чанён, поводя плечом, но Вонбин и не думает его слушаться, а сам Чанён чувствует себя большой плюшевой игрушкой, созданной специально для того, чтобы Вонбину было кого потискать. Чувство не вполне неприятное, если уж быть с собой совсем откровенным. Они идут по узкой тропинке среди цветущих слив, Вонбин провожает Чанёна домой – почему-то всегда именно так, как будто Чанён сам заблудится или будто его нужно оберегать. Рука Вонбина скользит по его плечу, ложится горячей ладонью сзади на шею (по позвоночнику Чанёна бегут мурашки), ласково зарывается в волосы на затылке, – и это уже совсем ни в какие ворота, и Чанён думает возмутиться, но Вонбин, как фокусник, достаёт из его волос запутавшийся лепесток, смеётся и, поднеся к лицу, вдыхает запах. Позже, когда Вонбин, обняв его на прощание, уйдёт, Чанён будет лежать в полутёмной комнате на кровати или на полу, ожидая сообщения от Вонбина, что тот тоже вернулся домой. Вонбин напишет ему через пару часов, но это обычное дело – уходя от Чанёна, он гуляет по улицам, и всё это время Чанён будет думать о нём, представлять те самые тёмные улицы и одинокую фигуру Вонбина, вспоминать его смех и подколы, его внимательный взгляд и исходящее от него ощущение ненавязчивой заботы, тёплую тяжесть его рук и странное чувство, возникавшее каждый раз, когда Вонбин ни с того ни с сего обнимал его или прижимался к нему боком. Когда же Вонбин всё-таки напишет ему, что уже дома, и пожелает спокойной ночи, Чанён обязательно спросит его: «Погуляем в следующий раз вместе?» В ответ он получит загадочное «может быть». Руки Вонбина, кажется, обладают собственной волей. Пока Вонбин увлечённо говорит с Шотаро, его длинные пальцы непринуждённо вырисовывают неведомые фигуры на спине под курткой Чанёна, заставляя того кусать свой язык, чтобы совсем не уплыть от сладких ощущений. Чанёна охватывает чувство приятной беспомощности. Он не может оттолкнуть руку Вонбина, не став объектом очередных дурацких шуточек, и не может сосредоточиться на разговоре, так что ему остаётся только сидеть, потупив взгляд, и глупо улыбаться. Вонбин ведёт пальцами у него между лопаток, и у Чанёна перехватывает дыхание. Шотаро спрашивает его о чём-то. Подняв голову, Чанён непонимающе смотрит на него. – Пойдём в кино все вместе в пятницу? – повторяет он. До Чанёна слишком долго доходит суть вопроса, а потом он слишком долго думает, что, если сейчас скажет хоть слово, то голос его вряд ли послушается, и в итоге за него отвечает Вонбин: – Конечно! Мы пойдём. Бросив на Чанёна долгий и, кажется, немного сочувственный взгляд, Шотаро кивает. Рука Вонбина в это время скользит вниз, вдоль позвоночника, находит край футболки и, к изумлению Чанёна, пробирается под него, касаясь уже голой кожи. Пальцы Вонбина горячие, жёсткие из-за гитары, и они скользят вверх по спине Чанёна, невесомо касаясь его чувствительной кожи. Чанёну хочется расплакаться и попросить пощады, глупо засмеяться или застонать, и он сам не понимает, как ему удаётся сдержаться, сохранив вид приличного человека перед своими друзьями. Чанён думает: нужно однажды дать Вонбину отпор. Вежливо, но решительно сказать, чтобы он прекратил эти свои шутки. Может быть, даже соврать, что ему это неприятно (вряд ли Вонбин поверит). Но вместо этого Чанён с каждым днём робеет перед Вонбином всё сильнее. Вонбин же, тем временем, становится всё нахальнее, как кот, которого давно не гоняли со стола. Он трогает Чанёна за спину и плечи, хватает его то за щеку, то за нос, рассеянно перебирает его волосы, гладит предплечья и, в конце концов взяв за руку, переплетает свои пальцы с пальцами Чанёна. Как на это нужно было бы отреагировать, Чанён не представляет. В один из дней они сидят рядом на лекции, и Вонбин совершенно непринуждённо кладёт руку Чанёну на колено. Он ведёт ладонью выше, сжимая бедро, и обратно, к дырке на джинсах, через которую пробирается к голой коже. Он определённо не собирается вести себя прилично. Чанён же, как назло, влюблён в него и не может сказать, чтобы не лез, по крайней мере, на людях. Он пытается сосредоточиться на лекции, пытается не думать о длинных сильных пальцах, сжимающих его ногу и щекочущих под коленкой так, что перебивает дыхание. Чанён украдкой смотрит на Вонбина – неужели для него самого это нормально? Вонбин поджимает губы, прячет заговорщицкую улыбку и взгляд. Впервые, кажется, за всё время, он краснеет, и это успокаивает Чанёна. «Он такой же человек, как и я. Он вовсе не такой уверенный в себе, каким хочет казаться. Он не может ничего не чувствовать», – думает Чанён. Его взгляд перемещается за окно, туда, где зазря сгорает ослепительный весенний день, и, склонившись к уху Вонбина, Чанён шепчет: – Прогуляем следующую пару? Улыбка расцветает на лице Вонбина, и, бросив короткий взгляд на Чанёна, он кивает. Его рука сжимает коленку Чанёна и остаётся на ней до конца лекции. Они гуляют в сквере, где отцветают, но всё ещё оглушительно пахнут сливы. Вонбин прикасается к запястьям и плечам Чанёна, но его руки почему-то больше не могут найти себе места на теле Чанёна и бессильно соскальзывают. Вонбин кусает губы и, незаметно для Чанёна, уводит его в самый укромный, всегда безлюдный и затянутый тенями, уголок сквера. Его рука в последней попытке ложится Чанёну на пояс – и скользит вниз, устраиваясь в заднем кармане джинсов. Чанён краснеет и останавливается. Он думает, что должен что-то сказать, но все слова путаются, и он просто молча смотрит на Вонбина. Тот встаёт перед ним, заглядывает ему в лицо снизу-вверх. Его глаза черны, а губы приоткрыты, и по спине Чанёна пробегает дрожь. Руки Вонбина снова смелеют, обнимают его бёдра, сводят с ума. Прикусив губу, Вонбин спрашивает: – Ты любишь мои руки? От сквозящей в этом вопросе неприкрытой чувственности Чанён теряется в первое мгновение, ищет, куда бы приткнуть взгляд, но в итоге снова смотрит на Вонбина и тихо говорит: – Да. Люблю. Вонбин едва заметно улыбается, ловит руки Чанёна и кладёт их себе на талию. Его тело едва заметно вздрагивает под ладонями Чанёна. Оно гибкое и сильное, как молодое деревце, и держать его в руках – чистое удовольствие. – Ты тоже можешь прикоснуться ко мне, – шепчет Вонбин чуть прерывающимся голосом. – Если хочешь. Там, где хочешь. Уголки его губ дрожат. Чанён робко ведёт руками по его бокам вверх, сквозь тонкую футболку чувствуя тепло кожи, гладит напряжённую спину и, чуть помешкав в нерешительности, опускает ладони ему на ягодицы. Вонбин шумно вздыхает. Его тело кажется податливым, и Чанён невольно думает о том моменте, когда они зайдут дальше и окажутся в одной постели, и тело Вонбина будет вот так же восхитительно таять в его руках. Чанён склоняется к нему, прижимаясь лбом к его лбу, чувствуя его дыхание на своих губах, но на большее у него не хватает смелости, и тогда Вонбин обнимает его за шею и сам прижимается губами к его губам. Чанён невольно зажмуривается. Он чувствует всё очень остро в этот момент: бешеное биение собственного сердца, тёплую тяжесть рук Вонбина на своих плечах, мягкость чужих губ и робкое прикосновение языка, которое в первое мгновение скорее пугает и лишь потом вызывает желание попробовать. Приоткрыв рот, Чанён прикасается кончиком языка к языку Вонбина, – по телу Вонбина в этот момент проходит дрожь и передаётся Чанёну, – и Чанёну кажется, что он падает куда-то с огромной высоты. Обняв Вонбина за талию, Чанён крепко прижимает его к себе и пробует целовать в ответ. Губы Вонбина отчего-то сладкие, и они легко размыкаются, пропуская его язык; во рту – вкус мятной жвачки и острые зубы, которые осторожно прикусывают его язык. Задохнувшись, Чанён отворачивается, пытаясь прийти в себя. Спустя минуту снова смотрит на Вонбина. – Я никогда не… – начинает Чанён, но на окончание фразы не хватает дыхания. – Не целовался? Не встречался с парнями? – насмешливо подсказывает Вонбин. – Не влюблялся, но остальное тоже не, – после недолгого молчания говорит Чанён и видит, как глаза Вонбина вмиг темнеют и становятся серьёзными.