Sacrifice 6: Man in Chains | Nie Mingjue

      Он говорит себе, что делает это только потому, что Мэн Яо, очевидно, что-то замышляет. Он говорит себе, что именно ради главы ордена Цзян он держится поблизости от них. Он говорит себе, что ему не нравится общество Мэн Яо, что этот человек ему противен, что боль, которую он чувствует внутри, когда видит этого мужчину, – не более чем ярость и предательство. Он говорит себе все эти вещи, но он не настолько глуп, чтобы действительно в это верить.       Есть вина. Всегда есть вина. Каждый раз, когда он смотрит на красивое, предательское, улыбающееся лицо Мэн Яо и чувствует этот укол боли, его охватывает чувство вины за себя и свои эмоции. Мэн Яо не тот человек, которым он его считал. Мэн Яо лжец, предатель, обманщик.       Мэн Яо…       Любовь глупа и ужасна, и он хотел бы не испытывать её вовсе.       Движение, замеченное краем глаза, привлекает его внимание обратно к своим спутникам как раз вовремя, чтобы увидеть приближающегося ученика Гусу Лань, несущего низкий столик, уставленный чаем и чашками, а также тарелками со сладостями, туда, где они сидят под цветущим деревом на площадке гостевого дома, где он и глава ордена Цзян были размещены. Ученик ставит столик рядом с главой ордена Цзян и кланяется, покидая их без единого слова.       – Можно подумать, они считают, что дела у Юньмэн Цзян настолько плохи, что я даже не могу прокормить себя, – ворчит другой мужчина, прежде чем вздохнуть и поднять на них взгляд. – Вы оба хотите чаю?       Они кивают, и Мэн Яо добавляет что-то о том, что Гусу Лань чтит главу ордена Цзян, что заставляет упомянутого мужчину недоверчиво фыркнуть. Взглянув на содержимое стола, на тарелки с изысканными, дорогими сладостями, и вдохнув запах белого чая Инь Чжэнь, доносящийся из чайника, он понимает, что Мэн Яо не ошибается. К нему самому Гусу Лань отнёсся с большой добротой, как и в любые другие его визиты, но есть разница между добротой и этой очевидной благосклонностью, и Хуайсан действительно говорил, что Цзян Ваньинь всегда был любимцем Лань Цижэня, но в то же время всё остальное, что его младший брат говорил о главе ордена Цзян, заставляет его прикусить язык, сдерживая слова. Гордый и неуверенный в себе, Цзян Ваньинь вряд ли поверит правде, даже если они с Мэн Яо будут убеждать его в два голоса.       Глава ордена Цзян наклоняется, чтобы налить чай; его изящная фигура и элегантные движения приятны для глаз. Всегда есть что-то приятное в наблюдении за тем, как красивый человек что-то делает, а глава ордена Цзян – очень красивый человек.       Его взгляд обращается к Мэн Яо. Очень красивый человек в компании другого очень красивого человека; всё, что им нужно, – это чтобы рядом оказался Сичэнь, и тогда трое мужчин, которых он считает самыми красивыми в мире совершенствования, соберутся рядом с ним.       Этот список самых привлекательных мужчин-заклинателей, о котором он слышал, – полная чушь. Как можно поставить этого каменнолицего Ханьгуан-цзюня так близко к милому, выразительному Сичэню? А затем поставить главу клана Вэй выше главы ордена Цзян? И даже не включить Мэн Яо в пятёрку лучших… это смехотворно.       Но красота – это ещё не всё, напоминает он себе. Мэн Яо снаружи столь же сладкий и прекрасный, как идеальное красное яблоко, но сердцевина у этого яблока гнилая. Он должен помнить об этом…       Хотя Мэн Яо в последнее время не делал ничего, что казалось бы особенно мерзким… Однако этот человек ошивается вокруг главы ордена Цзян, и он не может поверить, что его мотивы невинны. Лучшее, что он может себе представить, – это то, что его целью является соблазнение, что после того, как Мэн Яо узнал, что глава ордена Цзян – обрезанный рукав, он решил поразвлечься с этим мужчиной ради своего удовольствия.       Он принимает чашку от главы ордена Цзян, на мгновение просто держа её в ладонях и позволяя теплу чая впитаться в его кожу. Аромат белого чая Инь Чжэнь приятный, деликатный, очень подходящий этому месту.       Мэн Яо грациозно принимает свою собственную чашку с улыбкой, которую он почти принял бы за искреннюю, если бы не знал лучше. Мэн Яо раньше улыбался ему так, иногда. Он сильнее того, чтобы поднять руку и потереть грудь в попытке успокоить боль, которую приносят воспоминания.       Он был дураком.       Глядя на них двоих, обсуждающих методы совершенствования, он чувствует… По правде говоря, его наполняет клубок эмоций, которые он не может полностью понять. Мэн Яо так внимателен к главе ордена Цзян, а глава ордена Цзян, похоже, наслаждается его вниманием. Если это соблазнение, то, возможно, единственной причиной является красота главы ордена Цзян, возможно, у Мэн Яо действительно нет других, злых, намерений.       Они бы составили прекрасную картину, будучи парой. Их индивидуальная красота дополняет друг друга; оба стройные, Мэн Яо – миниатюрный, глава ордена Цзян – высокий и гибкий, оба с манящими губами и пленительными глазами. Он слишком хорошо помнит, как был поражён почти до безумия, когда наткнулся на них ранее, идущих вместе: их красивые головы были склонены друг к другу, когда они говорили слишком тихо, чтобы он мог их расслышать; глава ордена Цзян время от времени разражался смехом, который, казалось, удивлял его самого так же сильно, как и их наблюдателя.       Такое зрелище… Если бы всё не было так, как есть, и если бы всё не было так разрушено, как было, то он чувствовал бы себя невероятным везунчиком, идя рядом с этой парой и наслаждаясь их прекрасным обществом.       Они оба такие привлекательные мужчины. Глава ордена Цзян ощущался таким нежным, таким хрупким в его объятиях, когда он помогал Мэн Яо отвести другого мужчину в его комнату. Есть что-то волнующее в том, чтобы держать кого-то в своих руках и чувствовать, как легко вы можете его сломать, но выбирать не делать этого.       Он знает, как выглядит Мэн Яо в порывах страсти, и легко представить себе главу ордена Цзян таким же; гибкое тело, податливое под прикосновениями его названного брата… или, возможно, он был бы холодным и властным, тем созданием, которое поразило их всех, когда глава ордена Цзян обрушил на заклинательский мир обвинения в глупости, жестокости и коррупции.       Глава ордена Цзян особенно красив, когда находится в ярости; это странная мысль, поскольку ярость – не то, что он обычно считает привлекательным в человеке. В первую очередь его привлекла кажущаяся мягкость Мэн Яо, затем его уравновешенный характер, затем его компетентность, а затем яростно пылающий свет его интеллекта. Только позже он узнал, что где-то внутри него была и ярость, так хорошо скрытая от чужих глаз.       Да. Он определённо был дураком.       Он всё ещё дурак.       Взрыв смеха привлекает его внимание к своим компаньонам, и он видит, как глава ордена Цзян снова прикрывает рот, словно это может скрыть то, как изгибаются уголки его глаз, или румянец от смеха на его щеках. Мэн Яо выглядит самодовольным, и его снова преследует вопрос о том, чего этот человек хочет от главы ордена Цзян.       Любой, у кого его хоть капля разума, прекрасно знает, что глава ордена Цзян унизил Цзинь Гуаншаня, практически обвинил его в попытке стать новым Вэнь Жоханем… хотя глава ордена Цзян очень осторожно не использовал эти слова… и каждый, у кого есть глаза или уши, может сказать, как много для Мэн Яо значит его отец. Он не может не думать, что какое бы действо ни происходило на его глазах сейчас, оно плохо кончится для главы ордена Цзян.       Если это соблазнение по приказу Цзинь Гуаншаня, то кем это делает Мэн Яо? До того, как жизнь заставила его извлечь горький урок, он всегда игнорировал то, что слышал, все эти сплетни и домыслы о том, что сын шлюхи сам ничем не лучше шлюхи. Если Мэн Яо укладывает в постель главу ордена Цзян, потому что ему так сказал отец, то это будет означать, что Мэн Яо ещё более ничтожен, чем он думал.       Это был бы омерзительный поступок. И очень жестокий по отношению к главе ордена Цзян.       К своему удивлению, он обнаруживает, что ему не нравится мысль о жестокости по отношению к главе ордена Цзян.       Это не просто чувство, приобретённое благодаря тому, что он стал свидетелем уязвимости другого мужчины в ту ночь, того, как он позвал своего беспечного возлюбленного, или даже того вздрагивания… и он увидел мгновенную вспышку стремительно скрывшегося беспокойства на лице Мэн Яо, почувствовал тревогу из-за этого беспокойства и попытался убедить себя, что это просто вздрагивание бдительного воина, но часть его не может забыть об этом, не может отпустить это… нет, это тот факт, что этот человек произвёл на него впечатление, на самом деле, по-настоящему произвёл на него впечатление, когда он противостоял всем, независимо от их статуса, и затем победил.       Сообразительность, разумность и язвительность, наблюдательность, проницательность в отношении чужих слабостей и готовность нанести удар по ним, и через всё это – пылающая остро отточенным лезвием праведность. Глава ордена Цзян был видением, свидетелем которому можно стать лишь раз в жизни. Революция характера. Создание имени, закаливание личности.       Он знает, что оба его названных брата считают его слишком прямолинейным, чтобы понимать такие вещи, но он не настолько дурак, чтобы не видеть связи, выковывающиеся между словами и действиями главы ордена Цзян и самой концепцией праведности. Это приятно само по себе; мир совершенствования слишком склонен к жаждущей власти коррумпированности, к срезанию углов и жертвованию уязвимыми, чтобы несколько человек могли возвыситься над всеми остальными.       После того незабываемого выступления он видел, как многие из более заискивающих глав меньших орденов и кланов подлизывались к главе ордена Цзян, слышал, как они – и многие другие, многие с некоторым настоящим достоинством – переосмысливали свои собственные действия с точки зрения праведности, слышал о прошлых деяниях и предполагаемых деяниях и слухах, передаваемых друг другу шёпотом, всякий раз с догадками о том, как глава ордена Цзян оценил бы ту или иную ситуацию. Это забавно, в своём роде. Отчасти, вероятно, потому что глава ордена Цзян совершенно точно не осознаёт происходящего.       Будет хорошо, если эта нынешняя мода на праведность продлится хотя бы какое-то время; это заставит слабых и глупых, тех, кто подражает своим кумирам без истинного понимания, вести себя так, как будто они являются одними из этих кумиров, и это может принести только пользу для всех вовлечённых.       Смешно думать, что тот печальный, неуверенный, стыдливый маленький человечек, которого однажды описал ему Хуайсан, является тем же самым беспощадным, прямолинейным, гордым человеком, сидящим рядом с ним и деликатно жующим пирожное, наполненное пастой из чёрного кунжута.       Если заклинательскому миру в целом повезёт, то версия Хуайсана главы ордена Цзян – та версия главы ордена Цзян, которую он сам привык видеть – исчезнет навсегда. Он задаётся вопросом, что подумает его младший брат, когда он расскажет обо всём, что произошло недавно.       Хуайсан, как бы он ни старался скрыть это от мира и казаться настолько бесполезным, насколько это вообще возможно, на самом деле удивительно умён, ужасно проницателен и пугающе наблюдателен. Лень его младшего брата – одна из величайших бед его существования, если бы он только приложил усилия… Но нет, Хуайсан ленивый. Блестяще одарённый, но ленивый.       Когда Хуайсан вернулся в Нечистую Юдоль после обучения в Облачных Глубинах, он спросил его о молодых заклинателях, с которыми тот учился, уверенный как в наблюдательности своего брата, так и в том, что преданность ордену не позволит его брату скрыть от него слабости своих друзей.       Слабости других могущественных заклинателей – важное знание для главы ордена, как бы ему это ни претило. Правда в том, что быть главой ордена – утомительная работа, которая включает в себя гораздо больше политики, чем природой когда-либо было предназначено испытывать праведному человеку, и политика, как и битва, становится проще, когда вы знаете, куда ударить, чтобы разоружить своего противника.       Он давно слышал о слабостях Цзян Ваньиня, видел их сам после того, как услышал о них, но именно их первое описание навсегда застряло у него в голове: это неуверенный человек, полный сомнений в себе, застенчивый и склонный недооценивать собственные достоинства и достижения.       Из того, что он помнит со слов Хуайсана, его брат легкомысленно описал главу ордена Цзян примерно так: «Он гордый, старательный, ответственный, удивительно умный – хотя и склонен пытаться давать ответы, которые, как он думает, должен дать, вместо того, чтобы говорить то, что действительно думает, – мягкий в душе, но окружённый защитной колючестью, неуверенный и сердитый в своей неуверенности, слишком озабоченный тем, как его воспринимают; его легко отвлечь, легко обмануть, легко сбить с толку и ослабить, просто упомянув его собственную кажущуюся несостоятельность по сравнению с Вэй Усянем – особенно если упомянуть предпочтение, которое его отец оказывает его шисюну.»       Хуайсан также оставил ещё одну интересную информацию об этом человеке. С тех пор он знал, что глава ордена Цзян – обрезанный рукав, чьё тело и привязанность отданы Вэй Усяню. Видимо, эти двое были не такими уж скрытными, как им, должно быть, хотелось думать, потому что Хуайсан признался, что не раз натыкался на них, а затем, к его стыду, предложил ему попытаться завоевать Цзян Ваньиня в качестве своего возлюбленного, если Вэй Усянь когда-нибудь устанет от этого мужчины.       Тип партнёра, которым является глава ордена Цзян, в глазах Хуайсана, по-видимому, таков: внимательный и покорный, готовый унижаться ради удовольствия своего возлюбленного; тот тип, который ставит своего партнёра на первое место. Дошло до того, что каждый раз, когда они ели вместе или даже просто пили чай, его младший брат видел, как глава ордена Цзян прислуживал Вэй Усяню, следил за тем, чтобы ему достались самые большие и лучшие кусочки всего, что было предложено, и даже заказывал еду, которая не была ему по вкусу, если она нравилась его партнёру.       Хуайсан также сказал, что Вэй Усянь, судя по всему, совершенно не замечал ничего из этого.       Это то, с чем ему приходится согласиться; если они всё ещё вместе, то глава клана Вэй – исключительно невнимательный партнёр. То, как жалобно глава ордена Цзян тогда позвал другого мужчину по имени, терзает его сердце, как и выражение, которое он время от времени замечал на лице этого человека, когда они все становились свидетелями того, как глава клана Вэй почти полностью игнорировал его в пользу Ханьгуан-цзюня.       Возможно, именно поэтому глава ордена Цзян выглядел таким несчастным, когда его отозвал от Мэн Яо младший Нефрит Лань. В этом выражении лица было что-то такое, что побудило его приблизиться к этому мужчине, словно его собственное присутствие могло облегчить ему путь рядом с тем, кто, по всей видимости, был его соперником в любви.       Описание Хуайсана Вэй Усяня по-прежнему соответствует тому человеку, которого он видит сейчас. В отличие от главы ордена Цзян, глава клана Вэй не изменился, оставшись «избалованным, высокомерным, эгоистичным, одержимым поиском удовольствий, потрясающе умным, но наплевательски относящимся к последствиям, безразличным к чувствам других людей, почти полностью лишённым стыда…»       Он игнорирует другие вещи, которые Хуайсан сказал об этом человеке: «Храбрый, изобретательный, весёлый, добродушный, беспристрастный, щедрый, хороший друг, даже если плохой романтический партнёр – хотя и достаточно богато одаренный в этом смысле; Цзян Ваньинь, казалось, неплохо проводил время всякий раз, когда я их ловил, – и ласковый, когда никто за ними не наблюдал, и Цзян Ваньинь позволял ему это.»       Не в силах сдержаться, хотя и зная, что ничего хорошего из этого не выйдет, он спросил, почему Хуайсан решил, что ему следует добиваться Цзян Ваньиня, если он считал этого человека таким слабым, и если этот человек уже был с Вэй Усянем. Он спросил, была ли причиной критика характера второго или сочувствие из-за пренебрежения к первому, но Хуайсан только пожал плечами и сказал: «Это не имеет ничего общего ни с их чувствами, ни с их недостатками. Просто я считаю, что ты заслуживаешь возлюбленного, способного на такую безграничную преданность.»       Воспоминания заставляют его чувствовать себя немного неловко сейчас, сидя рядом с главой ордена Цзян. У него есть наблюдения об этом мужчине, есть личные мысли, есть даже странные, невыразимые фантазии, и всё это объяснимо – нет ничего странного в том, чтобы смотреть на красивого человека и восхищаться им, но совсем другое дело, когда его младший брат поощряет его в ухаживаниях за ним.       Хуайсан, несмотря на весь свой ужасающий интеллект, не является разумным человеком. Он романтичен. Он глуп. Он видит и понимает так много о людях вокруг себя, но не видит и не понимает реалий мира, в котором они живут.       Он не может искать возлюбленного. Он не может иметь возлюбленного. Он не может связать себя с каким-нибудь прекрасным мужчиной. Такое счастье не для таких, как он, не для обрезанных рукавов. Это просто не в порядке вещей.       Это не будет принято. Он – глава своего ордена. У него есть обязанности. Он не сможет жить со стыдом от того, что его ученики отвернулись от него из-за того, кто он есть.       Его жизнь будет короткой, она закончится раньше времени, и он проживёт её… не один, а с великими людьми, но лишь его друзьями.       Дважды, только дважды его решимость колебалась. В первый раз, когда он был юн и пришёл сюда, в Облачные Глубины, чтобы учиться. Он и Сичэнь стали… близки. Очень близки. Руки, рты и трение бёдрами друг о друга – вот настолько близки.       Он думал, что влюблён. Он был готов отдаться… отказаться от своей гордости ради другого мужчины. Сичэнь, к счастью, был достаточно благоразумен, чтобы остановить это, однако стыд всё ещё поднимается в нём при воспоминании, что этот человек, вероятно, посмотрел на него и увидел… по крайней мере, в тот последний раз, когда они боролись вместе, когда Сичэнь сумел одержать верх и даже сумел прижать его – потому что уровень физической силы этого мужчины всегда был удивительно обманчив, – и он лежал на животе, а Сичэнь был на нём, и они были прижаты друг к другу, пахом к заду, и эта дрожь пробежала по нему, и его бёдра выгнулись назад, и…       Сичэнь положил этому конец. Это был конец всему, что было между ними. Это рисковало выйти за рамки просто игр, просто детских забав. И он был наследником Цинхэ Не, а Сичэнь был наследником Гусу Лань, и…       Сичэнь положил этому конец.       Он был благодарен за это, он действительно был благодарен.       Во второй раз был Мэн Яо. Там не было никакого заблуждения, это была любовь; настоящая, мучительная, невыносимая любовь.       Он рискует взглянуть на другого мужчину и видит, как тот смотрит в сторону с нежной улыбкой на лице. Он захвачен в ловушку этого образа, пленён им, и только глава ордена Цзян, наполняющий его чашку, прерывает момент. Он благодарит этого человека, затем берёт османтусовое пирожное и сосредотачивается на его поедании, стараясь не думать, стараясь не вспоминать.       Это невозможно.       Он был потерян с того момента, как впервые увидел Мэн Яо… возможно, это не было бы так непоправимо, если бы в тот день он просто ушёл, не пытаясь исправить несправедливость, которую увидел… и теперь он больше не уверен, что это было настоящей ситуацией, что это не было игрой. Когда он наткнулся на этого человека, убивающего своего командира, он увидел кого-то, кого никогда раньше не встречал, увидел опасность, увидел, как быстро может измениться восприятие другого человека, и понял, что больше никогда не сможет поверить, что тот, кого он видит перед собой, настоящий, а не одна из его масок.       Это было одно из самых тяжёлых испытаний, которое ему когда-либо приходилось переживать.       В некотором смысле, это было тяжелее, чем реальность его собственной неотвратимой, слишком скорой, слишком неприятной смерти. У него была целая жизнь, чтобы свыкнуться с этим, в то время как предательство Мэн Яо всё ещё было слишком свежей, слишком глубокой раной.       Хуже всего то, что он так сильно жалеет о том, что вообще отослал этого мужчину; ему никогда не следовало отсылать его к отцу, который никогда не смог бы любить или ценить его – вместо этого он должен был жадно, эгоистично держать Мэн Яо рядом с собой, всегда рядом с собой, так близко, чтобы он мог чувствовать его запах, напоминающий ладан, задерживающийся на его волосах и коже. Если бы он это сделал… если бы он удержал Мэн Яо рядом с собой, то, возможно, ему никогда не пришлось бы увидеть, какой этот человек на самом деле.       Он мог бы жить в восхитительном заблуждении; Мэн Яо был бы в его постели, делал бы его жизнь намного лучше – и не только потому, что этот человек был чудом, всегда находящим решение проблем и организовывающим всё наиболее эффективным образом. Даже интеллект Хуайсана меркнет по сравнению с Мэн Яо в этом отношении. Нет, дело в том, что все его дни, даже самые скучные встречи, самая нудная политическая чушь, ужасные обеды, кошмарные разговоры, раздражающие люди, его чувство надвигающейся смерти – Мэн Яо каким-то образом находил способ смягчить всё это, сделать всё это терпимым.       Неудивительно, что он настолько погрузился в это заблуждение, что почти поверил: счастливый конец возможен для таких людей, как он, для обрезанных рукавов.       Мэн Яо казался таким невинным, далёким от плотских удовольствий, нуждавшимся в том, чтобы его мягко посвятили в любовь между мужчинами… не то чтобы он сам имел об этом такое уж большое представление; всё, что у него было, – только руки, рты и трение бёдрами друг о друга с Сичэнем, а также жёлтые книги и эротика, которые он постыдно украл у Хуайсана, чтобы попытаться просветить себя относительно того, чего от него будут ожидать.       Рвение другого мужчины должно было насторожить его. То, как нетерпеливо и бесстыдно Мэн Яо опустился на колени, тихие вскрики удовольствия даже в первый раз, когда они были близки, и тот раз, незадолго до того, как он подслушал разговор – вероятно, постановочный, Мэн Яо, должно быть, знал, что он там – между его возлюбленным и Сичэнем, тот раз, когда Мэн Яо стоял перед ним на коленях, и изящный, тонкий палец другого мужчины, казалось, случайно соскользнул, двинувшись ниже, туда, и он почувствовал, как его собственные бёдра подпрыгнули, боролся с желанием раздвинуть ноги и выгнуть спину, чтобы Мэн Яо было легче получить доступ… к счастью, ему удалось выдавить из себя звук отторжения. Мэн Яо быстро отдёрнул заблудившуюся руку, извинившись. Мэн Яо не настаивал на этом. Мэн Яо…       Он почти позволил Мэн Яо унизить его.       Чувство вины пришло, как только наслаждение отступило. Он уже знал, кем он был, знал, что он был обрезанным рукавом и получал удовольствие от мужского тела, а теперь было ещё и это. Он не мог позволить своим собственным низменным побуждениям опозорить его таким образом.       По правде говоря, если бы этот момент не случился, если бы его собственное желание не терзало его, не заставляло его испытывать неприязнь к самому себе, он не думает, что смог бы отослать Мэн Яо, когда подслушал разговор между ним и Сичэнем. В то время это казалось лучшей идеей. Единственным, что он мог сделать. Устранить искушение, пока он не научится лучше держать себя в руках.       Хах.       Теперь ему кажется, что то маленькое движение, то случайное прикосновение вовсе не было случайным. Это была проверка. Способ для Мэн Яо увидеть, насколько далеко он был готов зайти, насколько он мог позволить другому мужчине причинить ему боль, взять над ним власть, унизить его. Все их занятия любовью теперь кажутся такими нарочитыми, такими хитрыми и манипулятивными; все сладкие слова были прошёптаны им в восхитительное ушко другого мужчины, который в это же время мысленно издевался над ним, мужчины, который никогда не чувствовал к нему ничего, кроме презрения.       Мужчины, который мог видеть сквозь всё бахвальство главы ордена Не, Чифэн-цзюня, и не видеть внутри ничего, что было бы достойно таких громких титулов.       Ничего, кроме слабого, отчаянного, униженного обрезанного рукава.       Его натура неизлечима. Он пытался излечиться. Однажды, после того как Сичэнь прекратил отношения между ними, он даже дошёл до того, чтобы пойти в бордель и купить ночь с женщиной. Она пришла к нему, в шелках и румянах, и коснулась его мягкими руками человека, который никогда не держал в руках меч или саблю. Он посмотрел на неё, увидел её всю – её грудь, изгиб её талии, местечко между её бёдер… и его плоть не шевельнулась. Она старалась, и когда она увидела, что он так и не смог возбудиться, то каким-то образом заглянула ему в душу, поняла его, а затем предложила им сделать это так: она лежит на животе, её волосы распущены из её женственных пучков, её румяна и духи смыты – все признаки её женственности скрыты. Ему было стыдно, но он согласился, согласился, а затем… его плоть всё ещё не шевельнулась, не так, как это было от одного лишь взгляда Сичэня.       Иногда он думает, что та женщина, ночь с которой он купил, должно быть, не являлась простой человеческой женщиной; она должна была быть какой-то бессмертной, захваченной подлыми торговцами плотью, или какой-то Богиней, потерявшей память и попавшей в жестокие руки, потому что вместо того, чтобы пристыдить его, она была так добра с ним, так нежна; она успокоила его, она солгала и сказала ему, что нет ничего постыдного в том, какой он. Он не поверил ей, но он достаточно оценил её доброту, чтобы выкупить ей свободу и дать ей достаточно денег, чтобы она могла начать новую жизнь. Он надеется, что она всё ещё жива. Он надеется, что ей не пришлось вернуться обратно к насилию и унижению. Он никогда не видел её с того дня, поэтому не знает, как сложилась её судьба.       Все эти тревожные воспоминания заставляют его золотое ядро дёргаться внутри него; он ощущает дискомфорт, распространяющийся от него, ощущает, как плавный поток его ци становится более диким, обжигающим. Он чувствует, как вздрагивает, чувствует, как его ладонь напрягается на его чашке, желая опуститься на живот, чтобы как-то успокоить себя.       – Дагэ, – слышит он, поднимает глаза, смотрит на Мэн Яо и видит его широко раскрытые, тёмные глаза, сосредоточенные на его животе. – Всё хорошо? Мне послать за эргэ?       – Всё в порядке! – рявкает он, не в силах сдержаться. – Не утруждай себя.       Эта тревога, которую он видит, должно быть, притворная, просто ещё одна маска, как и та ложь, которую Мэн Яо пытался скормить ему в ту ночь, когда они помогли главе ордена Цзян вернуться в свои покои. Этот тихий голосок, эта мольба: «Я не знаю, что делать» – это должно было быть рассчитано, просто должно было быть; он не может позволить себе думать, что Мэн Яо на самом деле просит его о помощи, потому что это ловушка. Ловушка, в которую так трудно не попасть.       Он поцеловал Мэн Яо. Он всё ещё хочет поцеловать Мэн Яо. Он умрёт, тоскуя по поцелуям с Мэн Яо.       Вот почему ему нужно, чтобы Хуайсан добился большего. Вот почему его так раздражает, когда причина его слабости поощряет слабость единственного наследника, который у него когда-либо будет. Потому что у него не будет никаких сыновей. И, соответственно, не будет никакой пощады для Хуайсана, никакой жизни, более подходящей для его талантливого, ленивого брата. К его стыду, Хуайсан – жертва его собственного вырождения.       Так много стыда. Как это его не душит? Как он может стоять перед миром совершенствования и притворяться честным, праведным человеком?       Мягкое прикосновение к его руке возвращает его в настоящее. Его взгляд снова устремляется к Мэн Яо.       – Если эргэ занят, я уверен, что один из учеников Лань мог бы сыграть для тебя, или… – тёмные глаза обращаются к главе ордена Цзян. – Глава ордена Цзян, могу ли я ненадолго позаимствовать твой Колокольчик Ясности?       Он пытается протестовать, но пока он говорит, сероглазый мужчина уже расстёгивает свой Колокольчик Ясности и передаёт его Мэн Яо, а затем Мэн Яо вкладывает его ему в руки.       – Пожалуйста, дагэ, расслабься. Сосредоточься на звуках, которые он издаёт.       Он смотрит на прекрасную вещь, лежащую в его большой, грубой ладони, а затем берёт её за верёвочку и держит, слушая тихое позвякивание при движении; в какой-то момент колокольчик подхватывает и раскачивает порывом ветра, и боль в его животе немного отступает, а его ци начинает течь ровнее. Он рискует взглянуть на Мэн Яо и видит облегчение, видит и не хочет в это верить, не хочет вспоминать нежные прикосновения и заботливые слова, то, как Мэн Яо всегда следил за тем, чтобы он ел, чтобы он спал, чтобы он не переутомлялся.       Удовольствие, которое он испытывал от близости с этим мужчиной, находилось за пределами того, что он мог себе представить. Какие бы унизительные желания он ни подавлял, он всё равно наслаждался тем, как брал другого мужчину, находил в этом невыразимый экстаз – в тугом сжатии его тела, его ласковых руках, его мягких губах, вкусе его поцелуев, конвульсиях его кульминации.       Он почти роняет Колокольчик Ясности, когда сон, который он видел после той ночи – после того, как он покинул комнату главы ордена Цзян со вкусом Мэн Яо на своих губах, – вторгается в его мысли.       Не то чтобы это было настоящим сном, скорее чем-то в промежутке между бодрствованием и засыпанием, когда человек осознаёт, что он спит, и иногда может управлять своим сном, прежде чем лишиться этого контроля. Он находился между бёдрами главы ордена Цзян, двигаясь в сладкой тесноте его тела… затем глава ордена Цзян превратился в Мэн Яо… а затем – в Сичэня… а затем он стал некой амальгамой, неким существом, которое сочетало в себе черты всех трёх мужчин одновременно… но потом это снова был глава ордена Цзян, только вместо того, чтобы звать по имени его, другой мужчина стонал «А-Ин», откинув голову назад, с прекрасными распущенными волосами, обрамляющими его лицо… после этого он почувствовал руку на своей спине, поглаживающую его от затылка до поясницы, и когда он повернул голову, это оказался Сичэнь… и он снова посмотрел на главу ордена Цзян, когда мужчина под ним начал содрогаться от удовольствия… а затем он почувствовал острую боль в спине, и он обернулся, чтобы увидеть на месте Сичэня Мэн Яо, человека, держащего в руках клинок, который пронзил его и пригвоздил к главе ордена Цзян. Последнее, что он помнит из сна, – это выражение лица Мэн Яо, то же самое ненавистное выражение, которое было на его лице, когда этот человек убил его людей в Безночном городе, то же самое выражение, когда он был послушным слугой Вэнь Жоханя…       К своему стыду, после пробуждения он обнаружил свои спальные одежды влажными, скользкими, пропитанными семенем. Такой сон – и он всё ещё мог наслаждаться им.       Он трясёт Колокольчик Ясности, пытаясь вернуть свой разум в настоящий момент.       – А, вот вы двое где… – раздаётся голос. Он поднимает взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как Сичэнь добавляет: – Какую прекрасную картину вы все вместе составляете. Хотел бы я быть с вами вместо того, чтобы слепнуть в библиотеке, пытаясь понять, что делать с маленькой хитрой безделушкой главы клана Вэй.       Глава ордена Цзян приглашает другого мужчину присоединиться к ним, указывая на множество пирожных, всё ещё оставшихся на тарелках.       С улыбкой Сичэнь выбирает одно, начинённое пастой из маша, и откусывает неприлично большой кусок, но затем говорит:       – Увы, сейчас нет времени для отдыха. Я пришёл за дагэ и А-Яо. Пора выяснить, какую помощь вы двое сможете оказать в этом беспорядочном деле.       Обрадовавшись возможности отвлечься от своих мыслей, он встаёт на ноги, осторожно передавая Колокольчик Ясности обратно главе ордена Цзян. Другой мужчина улыбается; его улыбка маленькая и сдержанная, но это всё равно улыбка. Она не задерживается надолго; какая-то горечь появляется на лице этого человека, когда он поворачивается к Сичэню и спрашивает:       – Ты говорил с главой клана Вэй?       Сичэнь кивает.       – Да. Он согласился сделать Колокольчик Ясности, но предупредил, что может пройти не меньше недели, прежде чем он сможет закончить, учитывая его размер.       Глава орден Цзян кивает, глядя в сторону. Мэн Яо наклоняется к другому мужчине и говорит что-то слишком тихо, чтобы он мог услышать. Глава ордена Цзян что-то шепчет в ответ. Мэн Яо шепчет что-то ещё, более настойчиво. Глава ордена Цзян резко отвечает:       – Иди! Я буду в порядке! Чем скорее мы это сделаем, тем лучше.       Мэн Яо неохотно поднимается на ноги; его взгляд, кажется, пытается что-то передать главе ордена Цзян, хотя другой мужчина не смотрит на него. Лёгкий вздох, и Мэн Яо скрывается за маской Цзинь Гуанъяо – всегда улыбающегося, вечно спокойного, никогда не сердитого, не расстроенного и не недовольного.       – Пойдём, эргэ, – говорит другой мужчина сладким голосом. – Мы не должны заставлять твоего дядю ждать.       Он замечает какую-то нечитаемую эмоцию в глазах Сичэня, но затем отводит взгляд. Его грудь болит. Не его золотое ядро, а его сердце…       Не в силах сдержаться, он оглядывается назад, поражённый или обеспокоенный – или что бы он ни чувствовал – горечью главы ордена Цзян. Другой мужчина всё ещё там, сидит на площадке гостевого дома совсем один… Нет. Не один. К нему приближается ученик, одетый в цзиньский золотой наряд…       Сичэнь спрашивает Мэн Яо, как продвигается его практика игры на гуцине, и это отвлекает его внимание на его спутников, когда они направляются в библиотеку.