По ту сторону рассвета

Наверное, Леоне Абаккио ненавидел Бруно Буччеллати. Это было болезненное, противоречивое чувство, прочно засевшее в мозгу, словно ржавый гвоздь. Досадливое ощущение, гадкое. Стоило Бруно появиться в обозримой зоне — у Абаккио начинали чесаться ладони, пересыхали губы и зудело в носу. Он отворачивался, делая вид, что занят собой, окружающими людьми, погодой. Кем и чем угодно, лишь бы не встречаться с Буччеллати взглядом. — У нас небольшое дело на западе Неаполя. Поедешь? — буднично спрашивал Бруно где-то совсем рядом. Абаккио согласно кивал и рассматривал золотые заколки в черных волосах. Буччеллати такой странный. Зачем он каждый раз спрашивал «Поедешь?», словно создавая иллюзию обычной жизни. Можно подумать, что у рядового солдата мафии был выбор. Особенно у такого солдата. Леоне Абаккио не питал иллюзий по поводу своего статуса. По негласным законам мафии, туда не брали даже тех, у кого родственники служили в полиции, что уж говорить о самих полицейских. Пусть даже и бывших полицейских. Таким в иерархии выше простого солдата никогда не подняться. Скорее уж пристрелят, как бешеную собаку. Наверное, Пассионе очень нуждалась в людях. Или её руководству было глубоко плевать на столетние устои мафиозной жизни, ровно до тех пор, пока конкретный человек приносил пользу семье. Порой Абаккио хотелось пожалеть Буччеллати. Какой тому был прок от опустившегося полицейского, выкинутого на обочину жизни? Что он в нем такого разглядел? Поди, пойми, что скрывается за его ледяным спокойствием и непроницаемым взглядом синих глаз. Все чаще, сидя за столиком ресторана, служившего их небольшому отряду штаб-квартирой, Леоне рассматривал точеный профиль Бруно и чувствовал, как чешутся ладони. Ему хотелось ненавидеть Буччеллати. Слишком честного и слишком правильного для этой жизни. Да, Буччеллати убивал. Но свое первое убийство он совершил правильно. Если «убийство» и «правильно» вообще уместно было сочетать в одном предложении. Простой мальчишка, сошедший волею судьбы с ровной дороги. Взяток не брал, принципам не изменял. В отличие от…. Абаккио чесал ладони, рассматривая золотые заколки на голове Буччеллати, и очень хотел ненавидеть его.

* * *

Когда к отряду Буччеллати примкнул Наранча, — Абаккио стало не хватать места. Шумного, долговязого и невоспитанного парнишки было слишком много, он постоянно лез с расспросами к Буччеллати, требовал повышенного внимания и вел себя как наглый младший ребенок в семье. На правах старшего по возрасту Абаккио молчал, выражая презрение одним лишь взглядом. В глубине души ему было жаль Наранчу. Разве мальчишка виноват, что его дорога тоже оказалась излишне кривой и ухабистой? Он хороший малый, если подучить немного. Только почему его так много возле Буччеллати? — Босс, Фуго опять книжкой бьет! — Босс, я сам хочу на задание! — От меня должна быть польза! Я не заблужусь! — Босс! — Босс… Как тут ненавидеть Буччеллати, когда в его гравитационном поле постоянно вращаются бездомный мальчишка, бездомный умник, обездоленные старушки и несчастные просители? Всех притягивает. Мать Тереза, мать его! Абаккио не заметил, как перетянул всю черную работу на себя. Негоже Терезе сильно пачкаться. Чем интенсивнее бьет в глаза свет — тем проще хмуриться, закрываясь от ярких лучей. И ненавидеть. Блик солнца на золотых заколках, легкий взмах ладони, тонкий аромат инжира. Фуго двусмысленно хмыкал, не сильно тянул Наранчу за ухо и уводил того учиться. Смышлёный малый. — Нечего Буччеллати надоедать, — ворчал он тихо. Абаккио чувствовал приятную легкость от того, что Бруно оставляли в одиночестве. Сам он, как правило, сидел возле окна, ненавидел, рассматривал заколки, щурился на солнце…. технически Бруно не был один, но Леоне Абаккио не считал себя важной деталью окружающего пространства. Он же не надоедал боссу. Просто находился поблизости. Это так легко — смотреть на солнце, думать о том, что именно оно вытащило тебя из темного угла, позвало, и теперь так ослепительно режет глаза, и следует презирать себя за ту минутную слабость, и ненавидеть сияние. А закрывая глаза чувствовать темноту, затягивающую в свои глубины, и хотеть увидеть хотя бы единственный луч света, чтобы снова добровольно пойти следом. Абаккио стал выпрашивать более сложные задания. — Не хочешь оставить дело Фуго? — спрашивал Бруно. — Думаешь, он лучше справится? — Нет. Лучше тебя никто не справится. Просто спросил. Бумага под тонкими пальцами Буччеллати приятно шуршала, и Абаккио все чаще казалось, что взгляд босса блуждает совсем не по документам, которые тот держал в руке. Синие огромные глаза в опушке бархатных ресниц. — Считать это похвалой? — съехидничал Леоне. — Да. Я знал, кого беру к себе в команду. Нужных мне людей. Бруно все-таки посмотрел на него. Немигающе. Прямо. Врешь же. Ничего нельзя знать сразу. И нужные люди — просто кучка отбросов, без целей, желаний и будущего. Пожалел? Абаккио хотелось скривиться, съязвить, что в мафии глупо полагаться на людей, все друг другу враги и что-то в этом духе. Но солнце…. солнце не умеет врать. Оно просто светит. — Спасибо уж, — буркнул он. К внутренностям тянулось что-то теплое, согревающее, хватающее где-то в груди мягкой ладонью. Нужных людей. Неужели даже пропащий полицейский еще зачем-то нужен в этом мире? Бруно чуть улыбался самым краешком губ.

* * *

Шёл сумасшедший ливень, когда Абаккио сорвался. Он не завалил задание, но как творец, твердо знающий предел своих возможностей, чувствовал — не сработал идеально. Так, мелочь, ерунда, незначительное отклонение от плана. А могли бы денег побольше отряду подкинуть за чистую работу. Подвел. Возвращаясь, Абаккио тоскливо посмотрел в мокрое сырое небо и пощупал карман. Бутылка была на месте. Последняя. Как раз на ночь выпить. — Давай сюда, — строго сказал Буччеллати. Его фигура, высокая и слишком светлая для полутемной комнаты, выглядела неуместной. Даже не строгий родитель, отчитывающий непослушного подростка. Нянька. — Уйди, дай поспать, — огрызнулся Абаккио. Диван с такой желанной подушкой стоял в паре метров от него. — Спи. Только лишнее из карманов вытащи. Ливень хлестал по стеклам, единственный ночник рисовал мрачные тени. — Босс, — процедил сквозь зубы Абаккио, — я задание выполнил. Это мое личное время. От ресниц под глазами Бруно пролегли темные круги. Пятна на солнце. — Пожалуй, ты прав. Живи, как хочешь, и умирай тоже. Постарайся не сильно загадить диван. Разочарованно вспыхнули синие глаза. Это еще хуже, чем, если бы спорить начал. Абаккио чувствовал, как под взглядом Буччеллати подкатывает тошнота, вымывая из сознания алкогольную эйфорию. Больно стучала в мозгу ненависть, животная, мерзкая. — У, сука, — голос Абаккио скатился на хрип. — Вечно лишь бы шваль всякую пожалеть. Смотреть на Буччеллати было стыдно. Разве можно ненавидеть солнце? Себя — можно, а солнце ни в чём не виновато. Его сквозь закрытые веки ощущаешь. Так кого он, Леоне Абаккио, на самом деле ненавидел? — Если ты считаешь себя швалью, пожалуйста. Для меня ты — незаменимая часть команды, — Бруно протянул ладонь, беря в нее бутылку. — Спрячу до лучших времен. Абаккио смотрел, как уходит из комнаты Буччеллати, унося с собой отданную бутылку вина. Забрал ведь, даже голос не повысив. Из него бы учитель хороший получился, в меру строгий и человечный. И государственный служащий неплохой. Из тех, кто честно выполняет свою работу, и взяток не берет. Почему Буччеллати не мог просто отчитать за некачественно выполненное задание? Наорал бы или удержал некоторую сумму из денег самого Абаккио. В теневых структурах всё на деньгах завязано. Почему бутылку отобрал, словно ему дело было до пьяного подчиненного? Некоторые в мафии на наркоте сидят — и всем глубоко безразлично. Ну его к херам, этого Буччеллати с его добротой! Абаккио растянулся на вожделенном диване, пытаясь сфокусировать поплывший взгляд. Тошнота и сон накатывала волнами. — Вот и молодец, — услышал он сквозь дрему. — Пить будешь? Промычал что-то в ответ и подвелся навстречу протянутому стакану с водой. Минералка была ледяной, а руки, держащие стакан — теплые-теплые. — Я на тумбочке оставлю, — сказал Бруно. — Зачем? — Пить еще захочешь. Абаккио поджал губы. Когда-то Бруно Буччеллати пришел к нему, пьяному и ненужному, и позвал с собой. А он согласился, до конца не понимая, зачем это делает. В тот день тоже шел дождь. Так просто, когда мир делится на черное и белое, и можно ненавидеть, иногда спорить, послушно выполнять задания и не думать. Потому что стоит только замешкаться на минуту, вскинуть голову, и солнечное тепло моментально растечется по лицу, заберется внутрь и свернется клубком у сердца. — Дождь будет идти всю ночь, — зачем-то сообщил Бруно. — На завтра какое-то задание? — слова давались Абаккио тяжело, язык заплетался. — Нет. Можешь отдыхать. Буччеллати чуть сдвинул длиннющие ноги Абаккио и уселся на край дивана. — Свет погасить? — Сойдет, — ответил тот. Голова кружилась, но больше не тошнило, дыхание выровнялось. В бредовом пьяном сне Абаккио виделись яркие холмы, прогретые солнцем, и бескрайние поля виноградника, тянущиеся до самого горизонта. Всю ночь Буччеллати сидел на краю дивана, то дремая, то слушая шум дождя. Знакомое и давно забытое человеческое тепло грело намного лучше солнца. Рядом с ним было спокойно.

* * *

Находиться рядом с Буччеллати большую часть свободного времени теперь становилось жизненно необходимо. Леоне Абаккио мог позволить себе роскошь отдыха после заданий, — заказав пиццу и натянув наушники, — наблюдать за солнечными зайчиками от золоченых заколок. И ненависти вроде бы больше не было. Так, редкое отвращение и непонимание: ну что такой честный и благородной человек, как Буччеллати, делает в мафии? Не заканчивают такие добром. Вспыхивают сверхновой и исчезают без следа в бесконечности вселенной. Ему-то, Леоне Абаккио, какое дело до всего этого? Дают задания, платят деньги, — сиди, пей, ешь, радуйся. Крошечное местечко под солнцем для таких отбросов. И солнце, вот оно, синеглазое, смуглое, справедливое. Нет уж, лучше его из виду не упускать. Бруно Буччеллати не возражал. Напротив, в часы, лишенные посетителей или финансовых вопросов, он сам был не прочь взять спагетти и просто отдохнуть под пристальным надзором своего подчиненного. Так и расходились вечером, не обменявшись и десятком фраз. Абаккио домыслил это по-своему. — Думаешь, что снова напьюсь? — Пока это не мешает выполнению заданий — пожалуйста. Сколько влезет, — ответил Бруно, не отрываясь от чтения. — Значит, могу напиться? — Пожалуйста. — И бутылку не отберешь? — Как пожелаешь. По краю книги заскользил знакомый прямой взгляд. Абаккио захотелось зажмуриться. «Мама, смотри, как вода искрится на солнце! Даже глазам больно!», — хохотал детский голос на улице. Итальянское лето пахло фруктами, нагретым асфальтом и мороженным. — Врешь же, — возразил Абаккио. Только ему, Бруно Буччеллати, и есть еще во всем мире дело до пьяного бывшего офицера полиции. — Вру? Я? — спросил тот. — Хочешь проверить? Кончик розового языка проворно мелькнул между пухлых губ, застыл на мгновение и снова исчез, вернув Буччеллати образ строгий и нравственный. Абаккио за всю свою еще, в общем-то, недолгую жизнь, не видел ничего более пошлого. И соблазнительного. — Не хочу, — буркнул он и отошел на другой конец веранды. — Но напьюсь! Бруно не ответил. Леоне не соврал. С упрямостью подростка, твердо решившего назло всем убежать из дому, Абаккио напился в ближайший выходной. Без особого удовольствия и абсолютно по-свински. Бруно появился на пороге комнаты ровно через десять минут после того, как был выпит последний бокал вина, молча, поставил на тумбочку бутылку минеральной воды и открыл окно. — Теперь доволен? — без тени ехидства спросил он. Уголок губ кривился в улыбке. Абаккио поднял вверх большой палец. — Спасибо, что не средний, — ответил Бруно. Читать книги под пьяное храпение — очень изощренное удовольствие.

* * *

— Буччеллати, я плеер пойду новый покупать! Точно не нужен? Лохматая голова Наранчи мелькнула в дверном проеме. — Жарко же еще на улице. — Нормально! Я пошел! Ноги проворно застучали по полу. Сейчас Наранча был похож на обычного подростка, живущего где-то по соседству, посещающего и успешно прогуливающего старшую школу, любителя пиццы и странной современной музыки. — Он не ребенок, — мрачно произнес Абаккио, отслеживая взгляд Буччеллати. — Найдет дорогу, если нужно. Еще и все деньги опять потратит на одежду и всякую ерунду. — Он их заработал. — И поэтому спускает на ветер? — Конечно, — ответил Бруно и перевел взгляд на бокал вина, стоявшего перед Абаккио. В последнее время пить тому хотелось все реже, но делал он это всё чаще. Слишком уж заманчивой была компания босса, который с завидным постоянством приносил минеральную воду и нередко оставался на ночь. Так и засыпал на диване, прислонившись к стене. Вид Буччеллати со скользящим рассветным солнцем, золотом, очерчивающим его спящую фигуру, привел однажды проснувшегося Абаккио в такой восторг, в котором он сам себе отказывался признаваться. Он догадывался, что ради этого можно и не напиваться, но другие альтернативы были откровенно противоречивыми. — Тебе денег на жизнь хватает? — спросил Буччеллати, продолжая смотреть на малиново-алую жидкость в бокале. — Более чем. — А если семья появится? Абаккио удивленно вскинул бровь, совершенно не ожидая такого вопроса — откуда у него семья? — но ответил: — Тогда и подумаю. — А задания устраивают? — Можно и побольше. А то зря засиживаюсь. Из открытого окна потянуло свежестью — начинало вечереть. Растущие в кадках кусты герани, расставленные вдоль наружной стены, пахли особенно сильно. — Тогда, может, босс не устраивает? — совсем тихо задал вопрос Буччеллати, в два шага оказавшись рядом с Абаккио. — Да всё меня устраивает, — ответил тот, чувствуя себя неуютно. Как на допросе. В полиции это обычное дело — стоять над душой и пристально всматриваться в потенциального преступника. Буччеллати сейчас так близко, что видна была сеточка сосудов в глазах. Устал. Все же у него, как у лидера их небольшой банды, существовало куда больше обязанностей, чем просто выполнять задания, убирая ненужных людей. — А вот теперь врешь, — мягко сказал Буччеллати, словно специально не пряча самый кончик языка. Абаккио еще чувствовал тепло от его влажного прикосновения к щеке. Глупейшая способность. Он никогда всерьез не верил в то, что Бруно Буччеллати мог ощущать ложь именно таким способом. Но почему-то тот всегда оказывался прав. — Босс слишком добрый, — попытался съязвить Абаккио. — Если сопьешься и провалишь задание — босс не будет таким добрым. Буччеллати чуть наклонил голову, всматриваясь, и мягкая черная прядь очертила лицо. Что-то пряталось за ледяным спокойствием, — то самое, что заставляло думать о солнце и свете. — Не беспокойся. Я понимаю, что больше нигде и никому не нужен. Поэтому, не подведу, — Абаккио вскинул голову и потянулся к той черной пряди, что лежала на щеке. — Я знаю, — прошептал Буччеллати, позволяя притронуться к лицу. Сначала — пальцами, осторожными, упругими, затем — ладонью. Губы оказались самыми приятными на ощупь, теплыми, жаждущими, с едва уловимым вкусом черной смородины. Тени на полу удлинялись, воздух свежел, улица наполнялась голосами. Даже если Абаккио задумался хотя бы на мгновение о том, на кой черт он полез к Буччеллати, то ответ так или иначе вернулся бы к единственно-верному: ему, наконец, удалось прикоснуться к своему солнцу.

* * *

Списывать на жалость происходящее становилось непозволительно. Подобрать с улицы пьяного отброса — куда ни шло, строить с ним отношения — верх глупости. Хотя какие отношения они могли построить? Да и зачем? От скуки? Безысходности? Но Абаккио вопросов не задавал, а Бруно — не озвучивал ответы. В мафии не существовало понятия «будущее» — было «здесь и сейчас», в любой момент готовое оборваться пулей или взрывом. В этом настоящем жила темная изнанка мироздания, наполненная наркотиками, убийствами и ненасытной жаждой денег, и зачем-то — призрачными мечтами о чем-то великом, почти благородном, недостижимом. У Леоне Абаккио давно не было мечты. И он с рвением сторожевого пса принял мечту Бруно, равно понимая, что и без нее остался бы с ним до конца. Наверное, теперь он его по-лю-бил. Что они могли дать друг другу? Секс? Даже до этого они еще не дошли, словно, и правда, что-то там серьезное строили. Смешные. Мнимую иллюзию покоя? — Наранча убежал в кино, — сказал Абаккио, плотнее задергивая шторы, оставляя шумную итальянскую ночь за окном. В комнате пахло базиликом и свежевыпеченной пиццей. Когда заходил Бруно — примешивался пряно-насыщенный запах инжира и смородины. — Заваришь кофе? — всегда буднично спрашивал он, стягивал туфли и зачем-то легко сжимал ладонь Абаккио в своей. Все это так карикатурно напоминало обычную итальянскую семью, что Абаккио порой подмывало съязвить, но он сдерживался. В Бруно не было умышленной подлости, только какая-то неизбывная усталость, прочно въевшаяся в сеточку легких, не по возрасту, морщин. — Посиди вот так, — в голосе Бруно дрожала пустая тоска. Последний кусок пиццы черствел на столе, над чайником еще шел пар. — Что по новому заданию? — спросил Абаккио, откидываясь на диван и привлекая к себе Бруно. Тот положил голову на плечо, глядя куда-то в потолок, на колышущиеся тени. — Много возни. Скорее всего, будут лишние жертвы. — Но мы возьмемся? — Да. Я возьмусь, — глухо ответил Бруно, вжимаясь в плечо. Лица его не было видно полностью, но Абаккио знал, как стянуло мышцы маской сожаления. — Когда ты станешь боссом, то не будет бессмысленных жертв. — Не будет. Да. Бруно всегда соглашался, когда Абаккио говорил «станешь боссом», и никак нельзя было понять: верит ли он сам в это или просто пытается казаться сильным. Вот он, Леоне Абаккио, верил. А даже если и завтра закончится вся их эта никчемная жизнь, какое ему дело, пока можно было обнимать свое солнце, баюкая его на своих руках? — У Наранчи есть ключи. Разбужу в шесть. — Спасибо, — ответил Бруно, натягивая одеяло. Вздохнул и снова добавил: — Спасибо. В непонимающем взгляде, лежащего напротив Абаккио, он не видел отвращения, похоти или обмана, и в третий раз произнес: — Спасибо. Знать, что тебя не предадут в мире, где постоянно нужно пробивать себе место — великая вещь. Даже никчемные мафиозники еще могут быть для кого-то солнцем.

* * *

Если бы им выпал шанс переписать жизнь заново, — какой бы она была? Чистой и опрятной, как уютный итальянский дворик? С честным полицейским в красивой новенькой форме и блестящим значком на груди. С простым студентом, не очень богатым, но вполне обеспеченным, чтобы позволить себе в жаркий полдень купить порцию мороженого. Возможно, они бы однажды встретились на шумных неапольских улицах, возможно — даже подружились. Были бы они друг у друга в той реальности? Там, где все прилично и аккуратно, где нет нужды искать хотя бы единственное надежное плечо рядом, чтобы окончательно не сойти с ума? Нет, не бывает таких ясных и светлых реальностей. Для них не бывает. Абаккио смотрел на Бруно, тяжело привалившегося к проему двери. На рукавах белого пиджака темнели багровые пятна. Давно за полночь. — Почему не лег? Я же сказал, что свою часть задания сделаю сам. Все хорошо, справился. Сейчас вымоюсь и тоже лягу, — буднично сообщил Бруно. Да не умеют они жалеть! Они — мафия. Убийцы. Заказ — деньги, заказ — деньги. А там, глядишь, и через пару-тройку лет дослужишься до места потеплее. Если, конечно, не грохнут раньше. Только в этом «вымоюсь» столько неподдельной боли и отвращения, что можно рукой трогать. Абаккио предлагал выполнить это задание сам. Не разрешили. И Наранче не разрешили, и Фуго. — Говорю же, ложись, — голос у Бруно был совсем глухой. И пах он не инжиром, и даже не мылом. Абаккио знал этот запах, чуть металлический, резкий. Раз понюхаешь — не забудешь. — Кого зацепило? Задания они обсуждали часто, детали продумывали, ошибки разбирали. В психотерапевтов вот только не играли, все равно назад не переиграешь уже ничего. А внутри что-то подташнивало иногда, пекло, выедая остатки души. — Пацана лет шестнадцати. Совсем ребенок. И девчонку его. Оставшуюся часть притона другая банда зачищать будет. Бруно повертел большими пальцами, глядя впереди себя, в стену. Красивый чистый Бруно, правильный, добрый. — Покричи уже, что ли. Или хочешь, подушку побей, — Абаккио хотелось бы сказать что-то важное, полезное, но не умел он утешать. Никогда не умел. Только накатывало понимание того, что такого Буччеллати никто никогда не видел и не увидит. Это его солнце — потухшее, выгоревшее, сгорбленное. Зачем они друг другу? Чтобы не страшно было вот так сидеть на краешке дивана, не боясь удара в спину. Знать, что в комнате горит ночник и, не смотря на позднее время, — ждут. — Ты боишься меня? — Бруно чуть склонил голову, искоса глядя на Леоне. — Ничуть. Стенд у тебя, конечно, крутой, но это ничего не значит. — Тогда что? — Ты — босс, тебе и решать. — То есть, если я захочу сейчас выместить на тебе злость — ты стерпишь? — на лице Бруно проступало странное, несвойственное ему выражение. Даже не злоба, — омерзение, граничащее с безумством. — Можешь даже трахнуть, — выдохнул Абаккио. Он ведь не дурак, все понимал. Рано или поздно они бы затронули эту тему, нельзя же двум взрослым мужикам просто спать в одной кровати и иногда целоваться. А когда разум в смятении — самое время обсуждать глупости. Все равно без разрешения Буччеллати он бы к нему не притронулся. Обжечься можно. — Мне принять предложение? В мутном, чуть поплывшем взгляде Бруно скользило сожаление. Абаккио мог бы списать это на свой счет, что вот в такой дерьмовый момент только он и оказался рядом, сам ничуть не лучше момента, но солнце ведь не судит…. Солнцу так хочется. И возражать нет смысла. Вот только Абаккио не знал, что обжигающе тесно и влажно будет ему самому. И что сидящий сверху Бруно — это как-то совсем неправильно. Не может солнце вот так просто отдаваться и принадлежать кому-то конкретному. Но у солнца и глаз синих нет, бездонных, уставших, и пальцев тонких, сплетающихся с его, Леоне Абаккио, пальцами. Пряди эти черные, разметавшиеся, к которым прикоснуться хочется, и весит это солнце всего ничего, достаточно, чтобы ощущать приятную тяжесть. Вверх-вниз. До хриплого стона в ключицу, до сиплого дыхания в унисон. Этого его, Леоне Абаккио, солнце. В мафии обычно за такое по голове не погладят. Хорошо, если просто в отбросы самые запишут, из тех банд, которые на самом дне грязную работу делают. Но это если узнают. А так… не один ли хрен, кто с кем спит и почему. — Спасибо, — прошептал Бруно, приваливаясь к плечу Абаккио. Даже вспотевший он пах смородиной. Живой, теплый, настоящий. Родной. — Обращайся, — все-таки съязвил Леоне, и по тому, как хмыкнул Бруно, понял, что теперь всё правильно. Они есть друг у друга, по-своему близкие и нужные, и будут до тех пор, пока им это позволено. Охранять мечту другого человека — это ведь тоже мечта.

* * *

Золотоволосый парень с мечтой не понравился Леоне Абаккио сразу. В сияющих глазах было слишком много уверенности и надежды, за которую зачем-то так крепко ухватился Бруно. И в этой надежде Абаккио чувствовал угрозу. Самое мерзкое в этом чувстве было то, что угроза относилась не ко всем и даже не к нему, Леоне Абаккио, конкретно. Четкое направление он уже знал. Вот Гвидо Миста, который появился в их банде чуть раньше — парень неплохой. Шумный, глуповатый, но хороший. Как раз из тех, к кому спиной поворачиваться не страшно. У него простые мечты о сытой жизни в достатке, он чем-то похож на самого Леоне — выбирает своих и верит им до конца. У этого светловолосого Джорно Джованны слишком прямой взгляд самодостаточного человека, который точно знает, чего хочет. Если бы Бруно Буччеллати не существовало — Леоне, возможно, поверил бы в Джорно. Но он не верил ему и не любил. — Он останется в нашей банде, — миролюбиво сказал Бруно через несколько дней после знакомства Джорно с остальными. — На кой хрен он нам? Тебе? — Леоне даже не пытался скрыть досаду. — У него есть то, что дает надежду. — Надежду? Леоне едва не рассмеялся. Они практически дно мафии, до больших денег и солидных постов и в следующей жизни не дорвутся, а сидят и рассуждают о высоких материях! Какая надежда, мать их так?! — Ты спятил, — огрызнулся Леоне. — Пусть, — вздохнул Бруно. — Но я хочу поверить. Можно? И стал совсем сгорбленным и уставшим. Из вечернего окна, выходившего на улицу, лился странный тревожный лиловый свет. В нем все фигуры казались чужими и пугающими. Где-то под сердцем полоснуло острой бритвой, до дрожи в пальцах, до прокушенной губы. Абаккио в один шаг пересек комнату и, обхватив Бруно, прильнул к нему. — Я только твоей мечте верю. Только за тобой пойду. — Это хорошо, — голос у Бруно тоже был пугающий. Слишком мягкий и светлый. Почему это солнце не родилось в другой вселенной, там, где не нужно было убивать и ненавидеть? Леоне сжал ткань пиджака, уже зная, что ничем хорошим их знакомство с Джорно не закончится. Он — золотая хвостатая комета, предвестник новой эпохи в которую уйдет. А они останутся здесь, и самое главное, чтобы Бруно был рядом, иначе все бессмысленно. — Прости, что позволил быть со мной. Тебе было бы проще. — Спасибо, что позволил быть с тобой, — вздохнул Леоне. Как хотелось сказать «спасибо» за то, что позволил почувствовать себя нужным. Любимым? — Иногда я думаю о том, что было бы, не попади я в мафию. Остался бы на побережье рыбаком, платил налоги государству и местным бандам. Покупал бы вино и пиццу на честно заработанные деньги. Не самая плохая жизнь? В синих глазах Бруно была простая человеческая боль, и он знал, что Леоне Абаккио ее поймет. — Иногда к тебе бы наведывался обычный полицейский в красивой форме. А в свободное от службы время он бы приносил бутылку вина, купленную на честно заработанные деньги. — Хорошая перспектива. Мне нравится. Вечер догорал лиловыми всполохами, и в сгущающихся итальянских сумерках прятались мечты, которым никогда не было суждено исполниться. Для членов мафии не существовало пути назад. Жаль, что Джорно так и не смог возненавидеть Леоне по-настоящему. Тогда бы они подрались, выяснили бы отношения, распределили свою скромную иерархию в банде. Но нет, Бруно безоговорочно поверил мальчишке, мальчишка — ему, а Леоне оставалось только смотреть, как события раскручиваются по спирали с угрожающей скоростью. Польпо, его сокровища, Периколо, задание по защите Триш…. Кто такая эта девчонка, что ее требовалось защищать? Насколько близко она стояла к боссу, давала ли какие-то ключи к его личности?.. Бруно посвящал Леоне в свои планы, и они казались самому Леоне эфемерными, как летняя паутина на ветру. Было бы проще просто подчиниться боссу Пассионе, стать полноправным капо и доживать свой недолгий мафиозный век в достатке и покое. Какая была, в сущности, разница: колол кто-то наркотики, продавал их, наживался на этом? Это такая утопия, — верить, что мафиозный мир прекратит наркотрафик…. И все-таки Бруно верил. В свою странную мечту, в своих напарников, в Леоне. И эта уверенность перетекала в Абаккио, и он точно знал, что не сможет бросить свое солнце. Никогда-никогда, каким бы неправильным или сложным ни оказался их путь. Леоне не боялся умереть. За свою недолгую жизнь он столько раз ходил по самой грани, что перестал бояться. Только тоскливо ныло под сердцем от понимания того, что умерев первым — он оставит Бруно, а увидеть смерть самого Бруно не хватит сил. Это словно пережить конец света после катастрофы — долгое и мучительное занятие с предначертанным заранее исходом. — Видишь, всё в итоге вышло так, как ты и хотел, — сказал Бруно. Он собирался вздохнуть, но понимал, что воздух уже больше не пройдет через его легкие. Тело теперь — пустая оболочка, движимая неукротимой мечтой. Инерция. Понимал это и Леоне. Каким чувством, какой интуицией он догадался об этом — и сам бы объяснить не смог. Шагал в лодку следом за Бруно, видел, как в его синих глазах отражается кроваво-красное солнце, хотел ненавидеть Фуго за его слабохарактерность, и едва ли не впервые восхитился решимостью Джорно. Он, как и Бруно, верил в свою мечту и следовал за ней. Даром, что еще сопливый мальчишка. А потом просто у Бруно были ледяные руки. Не такие, какими бывают при стрессе, и не просто озябшие от холода. Леоне это точно знал. Он же сотни раз держал его ладони в своих. Такой холод дыханием не согреть, сколько ни старайся. — И что мне теперь делать? — спросил Леоне. Свое собственное дыхание казалось неуместным и лишним. Зачем ему теперь дыхание? — Побудь со мной до конца. Сколько сможешь, — просто ответил Бруно. За стеной остатки банды наспех обедали в венецианском кафе, и дальше их ждал путь на Сардинию. Какой-то очередной странный виток их неожиданной дороги, на которой будут и тайны, и враги, и отпечаток лица босса, и прокушенная до крови губа, хотя Бруно уже знал, что кровоток в нем давно остановился. Горечь утраты оказалась сильнее. Любовь всегда сильнее смерти. Но пока банда обедала, и у них было еще немного времени, и так странно было хотеть провести его рядом с важным человеком. Бруно грустно улыбнулся: — Тогда встретимся где-нибудь там. — Обязательно. Они никогда не давали никаких клятв. Да и что это, в сущности, за отношения были? Странные, исковерканные, без определенного будущего и с туманным настоящим. Впрочем, как и вся их жизнь. И все же было бы неплохо снова увидеться под жарким итальянским солнцем, выпить чашку ароматного кофе со льдом и просто посидеть рядом, зная, что мир в этот раз будет чуть более благосклонен. Леоне почему-то не сомневался в том, что даже в миллионах реальностей он будет чувствовать себя спокойно только рядом с Бруно. Так уж у них удивительно получилось. — Спасибо, что стал частью моей жизни. — Ты же позвал, — ответил Леоне. Он понимал, что это невозможно, но целуя сейчас Бруно, ему показалось, что губы у того по-прежнему теплые и все еще знакомо пахнут смородиной. Хорошо, что он запомнит его таким. Бруно был счастлив, что смог отдать свою последнюю частицу тепла Леоне. Мечты — это мечты. А любовь — всегда чуточку больше, чем всё остальное. Очень личное. Как маленький фотон света, осветивший душу и оставшийся там навсегда. Леоне верил, что когда-нибудь он снова увидит своё солнце.

* * *

— Устал или задумался? — спросил Миста, занося в кабинет пачку документов. — Все и сразу, — ответил Джорно. Покривился на очередные бумаги со счетами, договорами и прошениями. Устало потер глаз. Солнце клонилось к закату, разливаясь по небу тревожным кровавым цветом. Алые отблески проникали в комнату и красили стены в багрянец. Казалось, что в него окрашены даже золотые волосы Джорно. — Думаешь, будет буря? — Миста прошел к окну, помедлил и задернул шторы. Так казалось спокойнее. — Для конца марта рановато. Первые весенние бури придут с грозой, — ответил Джорно. — И все же что-то не дает тебе покоя? Миста слишком хорошо знал Джорно, чтобы не замечать его беспокойство. — Не знаю. Этот закат такой яркий. И тревожный. Словно мир вот-вот рухнет, — он зябко поежился. Красный цвет веял холодом. — Да уж не хотелось бы. Особенно теперь, когда все относительно наладилось, — попробовал пошутить Миста. Но тревога Джорно передалась и ему. Еще и свет этот закатный, беспокойный. — Я почему-то подумал об Абаккио. У него же скоро день рождение. — Да уж, прилично бы ему стукнуло. — Ты никогда не думал о том, как бы сложилась наша жизнь, не будь мы связаны с мафией? — Решил удариться в философию? — Миста сел рядом с Джорно, рассматривая на полу пурпурные тени. — А все-таки? — Я бы точно работал вышибалой в каком-нибудь местном баре. А может быть загремел бы в тюрьму за очередную драку. — И тебя бы снова вытащил Бруно, — усмехнулся Джорно. — Так нечестно. Тогда бы история повторилась! — Бруно вполне мог оказаться адвокатом или работником социальной службы, — Джорно вскинул бровь. Но на лице все еще блуждало непонятное смятение. — Это все закат так действует. Какой-то он и, в самом деле, неприятный. Давай, я лучше кофе сделаю. И пудинг принесу, — добродушно сказал Миста. Джорно благодарно кивнул в ответ. — В одном я почему-то точно уверен, — Миста поднялся, но прежде чем пройти в другой конец комнаты за чашками, он задумчиво посмотрел на стол Джорно, на стоявшие там цветы и подставку с застежкой от костюма Буччеллати, на самого Джорно. — Я почему-то уверен, — продолжил Миста, — что мы бы снова все встретились. Уж во всяком случае, Абаккио точно бы нашел Бруно. И не важно, кем бы они оказались в итоге: адвокатами, бандитами, полицейскими или простыми рабочими. — Надеюсь, что сейчас им спокойно вместе, — Джорно не считал ни себя, ни Мисту романтиками, но иногда оно получалось как-то само собой. — В конце концов, хорошо, когда есть тот, кто готов разделить с тобой вечность. Миста согласно кивнул и лукаво подмигнул своему боссу. Небо на западе выцветало и вспыхивало ночными звездами. Время ускоряло свой ход. Над мысом Канаверал набирала скорость космическая ракета.