на коротком поводке

      Карповая Башня – это золото и ширмы, продуманная конструкция из лжи и союзов. Просвечивающие покровы приличия скрывают грязь от посторонних глаз, позволяя им сохранять лицо, когда они ведут переговоры и заключают соглашения с подлыми людьми. Чёткие линии обозначают барьеры между ними: это – моё, а это – твоё, и тебе лучше не переступать границы.       К этому моменту Цзян Чэн является главой ордена Юньмэн Цзян уже почти год. Но лидерство во времена войны отличается от такового во времена мира. Он всё ещё изучает то, чему его отец никогда не удосуживался учить его: признакам тайной сделки; последствиям определённой схемы рассадки; когда следует удалиться, чтобы не попасть под нарастающий огонь перекрёстного недовольства. Он внимательно наблюдает за этими вещами в Карповой Башне и узнаёт, как уклоняться и притворяться, чтобы твёрдо постоять за того, кто действительно важен – а-цзе.       Вэй Усянь, как и всегда, игнорирует все правила, как будто они к нему не относятся. Он возвращается в банкетный зал в порыве плохо сдерживаемой ярости и срывает просвечивающую завесу Карповой Башни, после чего все они погружаются в шокированное, тревожное молчание. Никаких барьеров между ними не остаётся.       Цзян Чэн инстинктивно становится рядом с Вэй Усянем, чувствуя себя так, будто наблюдает за своим шисюном с большого расстояния. Будто это всё нереально: этот кошмар, в котором Вэй Усянь допрашивает и угрожает молодому господину другого великого ордена.       Из-за каких-то пленных Вэней?       – Если я захочу убить кого-то, кто сможет меня остановить? – шипит Вэй Усянь, и злоба плещет во все стороны от него широкими волнами, заставляя всех отступить на шаг назад. Они выглядят так глупо, стоя там с обнажёнными мечами, но ожидая… чего, что Вэй Усянь действительно убьёт Цзинь Цзысюня?       Ты выглядишь так же глупо, звучит в его голове голос, подозрительно напоминающий насмешливый тон его матери. Стоишь там и позволяешь своему старшему ученику угрожать молодому господину другого ордена на глазах у своего собственного лидера? С таким же успехом ты мог бы объявить всему миру, что ты слаб или что ты одобряешь его действия. Они в любом случае поверят или в одно, или в другое.       Мысли Цзян Чэна беспокойно кружатся, гнев плотно и сильно сжимается вокруг его сердца. Есть также страх, тревожно вспыхивающий в его венах, словно молния, когда он думает: они убьют его они лишат тебя поддержки они позволят твоему ордену сгнить…       А что, если Вэй Усянь действительно убьёт Цзинь Цзысюня? Цзян Чэн вдруг начинает сомневаться, что он этого не сделает, заметив острую линию плеч Вэй Усяня, покраснение вокруг его глаз и жуткое облако не трогай держись подальше беги, которое удерживает их всех на месте, глупыми и бесполезными.       Если я, Вэй Усянь, захочу убить кого-то, кто сможет меня остановить?       Цзян Чэн с внезапным тошнотворным чувством осознаёт, кому придётся его остановить.       Цзян Чэн отступает ещё на шаг, чувствуя, как пристальные взгляды останавливаются на нём и задерживаются. Вероятно, в насмешке или замешательстве. Он практически слышит их мысли. Неужели Цзян-цзунчжу собирается позволить Вэй Усяню убить Цзинь Цзысюня? Или он тоже боится своего ученика?       Прямо сейчас Цзян Чэн боится за Вэй Усяня. Боится и злится… что Вэй Усянь никогда не слушает, что он всегда думает, что он прав… что даже если он прав, он поступает так глупо и опрометчиво, что он игнорирует Цзян Чэна и не уважает его как главу ордена, что он снова играет в грёбаного героя…       Цзян Чэн позволяет гневу выплеснуться из своего сердца, позволяет ему скапливаться в его руке – острому, горячему и потрескивающему.       Он позволяет ему взлететь, позволяет ему наброситься с праведным, отчаянным намерением. Он говорит себе, что это необходимо, что их сестра поймёт.       Цзыдянь встречает свою цель с громким шипением и треском.       С такого близкого расстояния Цзян Чэн мог убить Вэй Усяня, поэтому он тщательно отмеряет свою силу, чтобы только оглушить. Он не может позволить себе прогадать здесь: если Вэй Усянь сразится с ним, если Вэй Усянь победит…       Вэй Усянь едва успел обернуться – вероятно, узнав треск и шипение Цзыдяня, – когда кнут ударил его прямо в бок.       Цзян Чэн уже видел, как Вэй Усяня секли Цзыдянем. Он знает, что его силы далеко не так велики, как у его матери, и что Вэй Усянь более толстокожий и привычный к боли, чем большинство других, больше, чем он показывает, когда плачется о небольших травмах а-цзе или скулит, требуя сочувствия от Цзян Чэна.       Так что удар Цзыдяня не должен был так сильно отбросить его назад, не должен был заставить его рухнуть.       Что-то не так, думает Цзян Чэн, в то время как тишина в комнате становится ещё оглушительнее, после чего разбивается яростным шёпотом, подобным шелесту деревьев во время грозы.       За исключением бело-голубого пятна, несущегося к ним, которое он замечает краем глаза. Однако Цзян Чэн не сводит глаз с Вэй Усяня, приближаясь к своему упавшему шисюну быстрее, чем другой человек смог бы туда добраться.       Он слышит шипение: «Ванцзи!» и шарканье позади них, но всё внимание Цзян Чэна сосредоточено на Вэй Усяне, который растянулся на полу, с капающей из уголков рта кровью и тёмными глазами, устремлёнными на Цзян Чэна с чем-то вроде недоверия.       Чем-то вроде предательства.       Первое, что делает Цзян Чэн, – это вырывает дицзы из руки Вэй Усяня. Это ранит; сильная, колющая боль растекается по всей коже, как будто флейта кричит на Цзян Чэна, чтобы он не прикасался к ней. Он стискивает зубы и переносит агонию, пряча дицзы за собственный пояс. Ощущение жуткого оружия так близко вызывает неприятный зуд, но он не может рисковать тем, что Вэй Усянь будет сопротивляться.       Спорим, ты жалеешь, что не взял с собой меч, не так ли?       Рука Вэй Усяня обхватывает его собственную поясницу, и он неловко опирается на другую, его грудь слегка вздымается.       Цзян Чэн пытается передать через их неотрывные взгляды, что он делает, что Вэй Усяню нужно заткнуться и послушаться Цзян Чэна хоть один долбаный раз.       Не высовываться.       То, что Вэй Усянь хранит молчание, является скорее шоком, чем послушанием, но Цзян Чэн возьмёт всё, что сможет получить.       – Мои извинения, Цзинь-цзунчжу, Цзинь-эр-гунцзы, – говорит Цзян Чэн, решительно сохраняя ровный тон голоса. Он не отходит от Вэй Усяня, демонстрируя и своему шисюну, и остальным присутствующим в комнате, что им придётся сразиться с ним, чтобы добраться до другой стороны.       Цзян Чэн думает о хладнокровии своей матери, пытаясь передать это как можно лучше. Я контролирую эту ситуацию.       – Я уверен, что Вэй Усянь устал после охоты, – говорит Цзян Чэн, заставляя себя слегка улыбнуться. – В конце концов, он поймал так много добычи, – он оглядывает других присутствующих лидеров, чувствуя облегчение при виде того, как многие из них начинают переходить от возмущения обратно к настороженности. Цзян Чэн хочет, чтобы они боялись Вэй Усяня и его нового нетрадиционного совершенствования, хочет, чтобы они, в свою очередь, боялись Цзян Чэна – человека, который контролирует Вэй Усяня.       Если ему удастся позаботиться о том, чтобы Вэй Усянь не разрушил его усилия, они смогут пройти через это.       – Вэнь Цин и Вэнь Нин приютили нас после того, как Пристань Лотоса была уничтожена и мы были вынуждены скрываться, – говорит Цзян Чэн, сохраняя свой голос ясным и ровным. – То, что от Юньмэн Цзян что-то уцелело, – это их заслуга.       Он чувствует привкус желчи при мысли о том, чтобы преклоняться перед Вэнями, но всё, что он говорит, не является ложью. Его чувства могут быть смешаны с мстительным негодованием, но они в долгу перед Вэнь Цин и её братом.       Не настолько большом долгу, чтобы поставить под угрозу весь их орден, но Вэй Усянь уже нанёс ущерб. Принял решение за него.       Молчание всё ещё длится, поэтому Цзян Чэн пользуется моментом.       – Признаю, что вопрос, заданный моим старшим учеником, прозвучал грубо, Цзинь-эр-гунцзы, но ты на него так и не ответил, – замечает Цзян Чэн. Он обматывает Цзыдянь – яркий и гудящий, но безобидный – вокруг Вэй Усяня, словно верёвку.       Он переводит свой взгляд на Цзинь Цзысюня, который смотрит на него с чем-то, напоминающим страх.       – Цзян-цзунчжу? – спрашивает Цзинь Цзысюнь. Цзян Чэн очень сомневается, что он собирается сказать ему, что это не его дело спрашивать.       Пусть только попробует.       – Вэни, – напоминает Цзян Чэн. – Где они?       Цзинь Цзысюнь беспомощно смотрит на главу своего ордена. Цзинь Гуаншань шевелится – весь золотой, вычурный и напыщенный.       (Вэй Усянь не ошибся на его счёт, он вообще редко ошибается. Но не в его правоте или неправоте чёртова проблема.)       – Ах, Цзян-цзунчжу, – говорит Цзинь Гуаншань. Он ещё не полностью восстановил свой покровительственный тон, и это подсказывает Цзян Чэну, что он был прав.       Они все боятся Вэй Усяня.       И что это будет означать для человека, который его контролирует?       – Конечно, теперь мы можем сесть и обсудить это, когда… – Цзинь Гуаншань улыбается и бросает презрительный взгляд на Вэй Усяня. – …с неприятностями покончено.       Цзян Чэн не улыбается в ответ.       – Я ещё не покончил с этим и считаю, что мы должны решить проблему Вэней, прежде чем продолжить заниматься своими делами.       Цзинь Гуаншань поднимает брови. Его взгляд скользит по комнате и, как ни странно, задерживается на Цзинь Гуанъяо.       – Очень хорошо, – наконец говорит Цзинь Гуаншань. – Остатки Вэней были отправлены на Тропу Цюнци, в абсолютно приемлемый трудовой лагерь.       – И там они и останутся, – многозначительно продолжает он. – Как и было согласовано, – его взгляд скользит в сторону делегаций Не и Лань. – Они являются остатками зла Цишань Вэнь, и им милосердно дают возможность приносить пользу, а не служить материалом для казней.       Цзинь Гуанъяо, сохраняя безупречную осанку, со снисходительным замешательством улыбается Цзян Чэну.       – Разве Вэнь Цин не возглавляла надзорный пункт в Илине?       Цзян Чэн сжимает челюсти. Он окружён со всех сторон, хрупкие барьеры перерисовываются. Изолируя его от Ланьлин Цзинь и их союзников.       Он слышит себя словно издалека – неохотно соглашающегося и прощающегося. Он отзывает Цзыдянь и кивает головой в сторону Вэй Усяня.       Ну давай же, идиот, думает Цзян Чэн, если ты будешь выглядеть слабым, они перестанут тебя бояться.       Вэй Усянь поднимается на ноги, слегка покачиваясь, и кланяется с пустым выражением лица. Цзян Чэн поддерживает его рукой – жест, который он маскирует под крепкую хватку.       Поводок.       Цзян Чэн чувствует тяжесть чужих взглядов на их спинах, когда они покидают комнату, и его ученики молча двигаются, чтобы прикрыть их с флангов.       Цзян Чэн немедленно отправляет две трети своих учеников, чтобы безопасно сопроводить Цзян Яньли обратно на Пристань Лотоса. Он говорит им не останавливаться, пока они не прибудут на место.       День приближается к вечеру, когда Цзян Чэн конвоирует Вэй Усяня в свои гостевые комнаты.       Цзян Чэн снова связывает его Цзыдянем, помня об окнах и крутом обрыве, который Вэй Усянь может безрассудно отважиться преодолеть, чтобы снова сыграть роль героя.       Так что Вэй Усяню ничего не остаётся, как возмущаться и умолять, бросаясь от ярости к тщетным просьбам и обратно.       Ни один из них не упоминает о порке.       – Они убивают их, Цзян Чэн, – говорит Вэй Усянь, его глаза тёмные от ужаса и гнева. Цзян Чэн чувствует себя слишком уставшим для этого.       Он сжимает челюсти.       – Знаешь, каким дураком ты меня выставил? – тихо говорит Цзян Чэн, размышляя, зачем он вообще об этом спрашивает – как будто уже не очевидно, что Вэй Усяня это не заботит. – Они все думают, что ты какая-то бешеная бродячая собака – мой собственный шисюн и старший ученик, подрывающий мой авторитет и игнорирующий меня.       Вэй Усянь хмурится.       – Дело не в тебе…       – А что насчёт нашего ордена? – интересуется Цзян Чэн. – Или тебя это больше не волнует? Что, теперь, когда мой отец мёртв, ты чувствуешь, что никак с нами не связан и можешь поступать, как вздумается?       Выражение лица Вэй Усяня темнеет от возмущения.       – Цзян Чэн… – начинает он, но Цзян Чэн резко качает головой.       – Нет, – говорит он, – я не хочу этого слышать. И я не хочу, чтобы это повторилось вновь. Насколько трудно тебе было прийти ко мне и поговорить об этих вещах, вместо того, чтобы кричать на главу ордена на глазах у половины мира совершенствования?       Вэй Усянь скрипит зубами.       – Не было времени сидеть и болтать, люди мертвы, ещё больше умирают прямо сейчас…       – Есть правила, Вэй Усянь! – кричит Цзян Чэн, ярость обжигает ему горло. – Они могут тебе не нравиться, но ты должен их соблюдать!       – А что, если они несправедливы? – требовательно спрашивает Вэй Усянь. – Что, если они оставляют невинных людей умирать, потому что вы все слишком вежливые, чтобы что-то сказать об этом?       – Я скорее предпочту увидеть смерть сотни Вэней, чем ещё одного Цзяна, – шипит Цзян Чэн, вспоминая тела своих родителей, подвешенные на стропилах, слишком много слишком маленьких тел, разбросанных по дворам. – Мы едва выживаем, Вэй Усянь, – горечь его слов впивается ему в язык. – Я знаю, что тебя почти не бывает рядом, чтобы заметить, но это правда. Мы не сможем существовать в одиночку, нам нужны союзники, – он выдыхает, медленно и сердито. – Ты разрушил наш шанс на дружеский союз с Ланьлин Цзинь, но, к счастью… они боятся тебя, – Цзян Чэн думает о том, что, как он видел, творили «тёмные трюки» Вэй Усяня, о том, как уважительно, но настороженно другие смотрели на Вэй Усяня с тех пор, как он присоединился к кампании «Выстрел в Солнце» с дицзы в руке.       – Теперь они боятся тебя, – бормочет Вэй Усянь. Его глаза неестественно и ярко блестят в свете фонаря. – Должен ли я тоже?       Цзян Чэн хочет сказать «нет», но, возможно, его мать была права.       Если Вэй Усянь не собирается уважать Цзян Чэна как своего лидера, ему придётся использовать страх.       Поэтому он ничего не отвечает, лишь поворачивается к двери.       – Отдохни немного, – говорит он, – а если узнаю, что кто-то из слуг принёс тебе алкоголь, я накажу их.       Когда Цзян Чэн поворачивается, чтобы закрыть за собой дверь, он бросает взгляд на Вэй Усяня. Тот похож на призрак, на едва удерживаемые вместе и обтянутые кожей кости и обиду. Что-то не так.       Он выглядит изнурённым, наполовину другим существом и каким-то образом менее тем человеком, которым он когда-то был, но он в постели Цзян Чэна. Оковы, удерживающие его там, могут быть наполовину страхом, наполовину долгом, но они выкованы прочными и короткими.       Если за сохранение его рядом, за обеспечение его безопасности придётся заплатить его привязанностью, то пусть будет так.       Каждая победа имеет свою цену, и Цзян Чэн на горьком опыте убедился, что в этой жизни можно потерять гораздо более важные вещи, чем счастье.       Той ночью несколько мужчин были убиты под покровом темноты. Ворота лагеря тихо отворились, скрепя едва слышно сквозь шум проливного дождя.       Если бы кто-нибудь наблюдал за происходящим со стороны, если бы хоть один свидетель этих событий остался в живых – они могли бы сказать, что тени как будто ожили и сами открыли ворота. Что люди, охранявшие лагерь, побледнели от страха перед шипящей ползучей темнотой, прикованные к месту, неподвижные и бесполезные из-за собственного страха или чего-то гораздо более зловещего.       Они могли бы сказать, что мужчина в пурпурном и мужчина в чёрном сидели верхом на одной лошади. Что мужчина в чёрном держал флейту у рта, и тени извивались под его мелодию. Что горло тюремщикам перерезали люди, подчиняющиеся командам мужчины в пурпурном, что они были убиты обычными людьми, в то время как тени относили мертвецов к воротам.       Что мертвецы привели достаточно лошадей, чтобы увезти группу дрожащих, одетых в лохмотья костей. Что процессия отступила обратно в темноту, исчезнув под переменчивым покровом сумерек.       В поле темно, и их кожа пропиталась влагой. Они оба окоченели и дрожат от холода, но соприкосновение их тел приносит немного тепла.       Вэй Усянь выдыхает его имя, хватаясь за плечи Цзян Чэна своими бледными холодными руками. Он ослабел и начал пошатываться, когда вэньский отряд скрылся из виду, сопровождаемый шипящими, извивающимися тенями, словно щитом. Цзян Чэн отправил вперёд своих оставшихся учеников, приказав предупредить его с помощью сигнального огня, если они встретят кого-нибудь постороннего.       Небо разливается над их головами чернильным пятном, размываемым пеленой дождя.       Цзян Чэн скользит по линии бедра Вэй Усяня, погружая пальцы глубже. Огонь, полыхающий внутри него, лишь отчасти отпугивает худший холод, но в остальном поглощает его, словно пламя – бумажный свиток. Есть только горячая плоть Вэй Усяня, сжимающая его пальцы, его отчаянные, умоляющие стоны и тёмные, широко распахнутые глаза.       Есть только Вэй Усянь, в безопасности и промокший до костей, дрожа от холода. Дрожа от чего-то ещё.       Вэй Усянь выгибается навстречу, следуя за движениями пальцев Цзян Чэна. Он кажется столь же исступлённым, каким чувствует себя Цзян Чэн, его конечности дёргаются, а рот приоткрыт и расслаблен. Волосы липнут к его коже, штаны сорваны, а слои ханьфу беспорядочно отброшены в сторону.       – Цзян Чэн, – выдыхает он. Его голая пятка впивается в поясницу Цзян Чэна, и что-то в этом требовании приводит его в бешенство.       Вэй Усянь не должен получать то, что хочет, – не после того, что произошло. Того, что Цзян Чэну придётся сделать, чтобы сохранить позиции Юньмэн Цзян со всеми этими подозрительными, алчными глазами, нацеленными на них.       Он уже чувствует себя истощённым.       Цзян Чэн отстраняется, легко высвобождаясь из хватки Вэй Усяня. Тот выглядит растерянным и раздражённым, протестующе зовя его по имени, прежде чем Цзян Чэн ставит его на ноги и утаскивает прочь.       Оставив штаны Вэй Усяня на земле, Цзян Чэн поднимает его и усаживает на лошадь. С обнажёнными ногами и недоумением на лице, Вэй Усянь рефлекторно хватается за поводья. Он слегка покачивается, всё ещё выглядя ошеломлённым.       Цзян Чэн садится верхом на лошадь позади Вэй Усяня. Он лезет в штаны и вытаскивает свой по-прежнему ноющий член, горячий и покрасневший от прилива крови.       Он приподнимает Вэй Усяня, кладя руку ему на талию и крепко впиваясь пальцами. Цзян Чэн выравнивает себя напротив растянутого обода своего шисюна, прижимая тупую головку к мягкой, горячей коже и чувствуя, как та начинает поддаваться, пропуская его внутрь.       – Цзян Чэн, – Вэй Усянь фыркает, и в низком тоне его голоса проступает раздражение. – Что ты…       Быстрым и уверенным движением Цзян Чэн усаживает Вэй Усяня на свой член.       Вэй Усянь вскрикивает, конвульсивно дёргаясь, когда изгиб его задницы ударяется о бёдра Цзян Чэна. Он выгибается напротив Цзян Чэна, роняя голову ему на плечо. Цзян Чэн поправляет их одежды, позволяя ткани ниспадать вокруг них широкими волнами и скрывать соединение их тел.       – Чэнчэн! – стонет Вэй Усянь. – Шиди… ты…       – Ты останешься вот так, – приказывает Цзян Чэн. Вэй Усянь прерывисто дышит, его бёдра дрожат и раскачиваются вперёд и назад – он пытается трахнуть себя членом Цзян Чэна, даже несмотря на отсутствие опоры и истощённые силы. Цзян Чэн приковывает его к месту, обвив рукой талию своего шисюна, и снова поражается тому, насколько легко ему удаётся это сделать. Это не должно быть так легко. Что-то не…       – Цзян Чэн… – шипит Вэй Усянь, в его голосе звучит разочарование.       – Ты останешься вот так, пока не усвоишь урок, – говорит Цзян Чэн, устраиваясь поудобнее и чувствуя себя более уверенно. Вэй Усяню нужен кто-то, кто удержит его на верном пути, кто-то, кто убережёт его от самого себя.       Цзян Чэн может это сделать… он должен. Больше не осталось никого другого.       Он пришпоривает лошадь, и они трогаются с места быстрым галопом.       Цзян Чэн удерживает Вэй Усяня на месте, одной рукой обнимая его, а другой – держа поводья, но движения лошади всё ещё сотрясают Вэй Усяня у него на коленях. Вэй Усянь тяжело дышит, подпрыгивая и каждый раз непроизвольно поднимаясь и падая на члене Цзян Чэна.       Вэй Усянь стонет, ёрзая перед ним.       – Цзян Чэн, – задыхается он, – Цзян Чэн, я не могу…       – Ты можешь, – говорит Цзян Чэн. – Великий Вэй Усянь может всё, помнишь?       Они скачут по открытым полям; Цзян Чэн циркулирует внутреннюю энергию, чтобы сохранять себя твёрдым, чтобы не позволять себе кончать внутрь горячей, тесной оболочки. Подпрыгивание задницы Вэй Усяня у него на коленях отвлекает, но Цзян Чэн подстёгивает лошадь, ускоряя темп и игнорируя соблазнительное тепло, обволакивающее его член.       Он может чувствовать, как Вэй Усянь испытывает оргазм каждые несколько ли; сладкое сжатие и вздрагивание сопровождаются криками, приглушёнными дождём и топотом копыт. Цзян Чэн достигает кульминации только один раз: когда лошадь преодолевает яму, и резкое падение, а затем толчок заставляют Вэй Усяня сорваться на вой, сжимая руки Цзян Чэна и выдыхая его имя.       Всё тело Вэй Усяня трясётся, когда он снова кончает, и Цзян Чэн пульсирует в мягкой глубине, обнимающей его член, крепче прижимая к себе Вэй Усяня, пока тот проходит через освобождение. Ему хочется сдвинуть в сторону их ханьфу и посмотреть, в какой беспорядок он превратил Вэй Усяня, но урок не в этом.       Так что они едут дальше, и Цзян Чэн может чувствовать, как влага его собственного семени скользит вниз по его члену. Дождь не прекращается. Вэй Усянь кончает снова и снова, извиваясь и умоляя.       Цзян Чэн сохраняет своё возбуждение, не обращая внимания на дрожь собственных бёдер.       К тому времени, как они догоняют остальных, Вэй Усянь тяжело дышит, заезженный и покладистый в его руках; его пропитавшаяся дождём одежда скользкая от семени – в основном его собственного. Их ханьфу обрамляют их, скрывая любые непристойности от любых, кроме самых зорких, глаз.       Вэй Усянь бесстыден, как и всегда, поэтому чуть не выдаёт их. Он приваливается к груди Цзян Чэна, его задница прижимается к коленям Цзян Чэна. Его спина изогнута непристойной, невероятной дугой, но Цзян Чэн удерживает своего шисюна в равновесии, обнимая его за талию.       Цзян Чэн видит, как Вэнь Цин поворачивается и смотрит на них; её взгляд задерживается на раскрасневшемся и обмякшем Вэй Усяне, на его бледных босых ногах, выглядывающих из-под края его ханьфу. Её тёмные, умные глаза перескакивают на Цзян Чэна, и в них светится догадка, явно приближенная к истине. Её губы сужаются в тонкую линию.       – Нужна ли Вэй-гунцзы помощь целителя? – спрашивает Вэнь Цин с совершенно пустым выражением лица.       – Нет, – отвечает за него Цзян Чэн, надёжнее прижимая Вэй Усяня к своей груди. Вэй Усянь, податливый и расслабленный как напротив, так и вокруг него, позволяет ему это, медленно и ошеломлённо дыша. Цзян Чэн успокаивающе поглаживает его талию большим пальцем.       Вэнь Цин выглядит так, словно собирается спорить, но инстинктивный ответ слетает с языка Цзян Чэна раньше:       – На вашем месте я бы больше беспокоился о ваших собственных травмах, Вэнь-гуньян, – прохладно и многозначительно говорит он.       Остатки Вэней одеты в лохмотья и истощены, практически скелеты. По крайней мере треть из них явно не являются заклинателями, многие из которых слишком немощные или слишком пожилые, чтобы иметь хоть сколько-то сильное золотое ядро. Это ощущается как усталое удивление: подтверждение того, что Цзинь Гуаншань, несмотря на все его красивые слова, немногим лучше Вэнь Жоханя.       – Вы сможете оказать им медицинскую помощь, когда мы доберёмся до Юньмэна, – говорит Цзян Чэн. Они не могут рисковать быть пойманными на территории Ланьлин Цзинь, и мысль о том, чтобы оставить Пристань Лотоса без охраны ещё дольше, заставляет мурашки бегать по его коже.       Вэнь Цин вздрагивает – незначительно, но заметно.       – Конечно, – сухо говорит она. – Щедрость Цзян-цзунчжу оценена по достоинству.       Она кивает ему, чтобы выразить свою благодарность и понимание, хотя они оба кажутся недовольными. Однако Вэнь Цин – неглупая женщина. Цзян Чэн видит в ней знакомую практичность и понимает, что, независимо от её привязанности к Вэй Усяню, она будет делать то, что ей говорят, и сохранять свою заботу для своего собственного народа.       Они скачут в ночи, и, несмотря на затянувшуюся тьму, путь, лежащий перед ними, ясен.