Аллюр

      Он удивился, только и всего. Потому и остановился.       Снаружи было промозгло и очень ветрено; внутри было ещё хуже. Несмотря на погоду, народа было достаточно, потому, возможно, что он приехал не с утра, как обычно, а ко второму заезду. Собрались в основном мужчины: средних лет, умеренной удачи и мизерного заработка, — такие, которые играли, чтобы выиграть. Сакуноске почти вписывался. Они ёрзали на скамейках перед мониторами, напряженно обсуждали фаворитов и аутсайдеров, нервно сновали из помещения к трибунам, чтобы посмотреть поближе на лошадей, и обратно, в тепло, оглушительно хлопая дверью. Стоял вечный сквозняк.       Он и сам хотел взгянуть на лошадей. А потом посмотрел влево.       На второй этаж вела широкая, но неприметная лестница, огороженная красной бархатной лентой. Первое время Сакуноске казалось, она ведёт к приватным ложам, пока снаружи, слева от трибун, он не заметил точно такую же ленту, только с охраной. Эта, выходит, вела в дирекцию. По лестнице сейчас спускались четверо: в центре шли двое в чёрных костюмах и чёрных очках, с одинаковым выражением безразличной готовности на лице, один в один бесчисленные контрактники Портовой Мафии. Должно быть, подсознательно они и привлекли его внимание. За этими двумя спешил мужчина в костюме гораздо более кричащем и дорогом: раздраженно захлопнул дверь — нет, наверное, вот он что заметил — и кинулся следом и наверняка бы протиснулся мимо них вперёд, если бы только они ему позволили. Первой шла фигура в тёмном плаще. Невысокая, худая. С бинтами на шее и на правом…       Дазай ступил на первый этаж и лениво обернулся. Его телохранители мигом заняли места за его спиной. Мужчина — предположительно директор ипподрома — наконец приблизился и залебезил. Хотя ростом он был с Сакуноске, спину держал в вечном полупоклоне, пытаясь казаться ниже Дазая. Нелёгкая задачка. Сакуноске, впрочем, понимал.       Можно было бы сказать, что Дазай своим присутствием заполнял всю комнату. Можно было бы сказать: его невозможно не заметить в толпе. Так и говорили, причём не раз, в те редкие моменты, когда Сакуноске захватывал краем уха сплетни о начальстве. Но это было бы неверно. Дазай был невысокий, худой. Одевался в тёмное, слушал тихо и внимательно. Кроме тех случаев, когда Дазай намеренно решал устроить клоунаду (что, справедливости ради, случалось регулярно), очень трудно было занимать меньше места, чем он, но что было ещё сложнее, так это занимать его с такой же безжалостной, смертоносной эффективностью…       — Вы выходите? — гаркнули сзади.       Сакуноске отскочил в сторону. Потрёпанного вида мужчина, за которым уже собралась очередь, усилием воли прошёл мимо без дальнейших претензий; за ним прошествовала дама, затем снова мужчина, ещё один, и когда Сакуноске поднял взгляд, Дазай уже смотрел на него. С лёгкой улыбкой, довольно — даже самодовольно.       Под рёбрами разлилось непонятное сожаление о том, что момента, когда Дазай его только заметил, он не застал. Хм. С чего бы?       Директор ипподрома всё лебезил. Бурно жестикулировал, втолковывая что-то со скоростью пулемёта. Дазай не слушал и даже не притворялся. Он всем корпусом развернулся к Сакуноске: голова, туловище, носки туфель. Развернулся и смотрел.       Пожалуй, пришло ему в голову, некрасиво поступил он сам. Следовало, как тот мужчина, пройти мимо, без оглядки и без вопросов. Дазай был здесь явно по делу: ни к чему было его отвлекать и тем более вмешиваться. Он удивился, только и всего.       Телохранители Дазая заметили, наконец, предмет его пристального внимания и видимо занервничали. Один из них потянулся к пистолету; Дазай не глядя шлёпнул его по руке, как ребёнка, зачерпнувшего из лужи грязь. Тут и директор ипподрома запнулся: разогнулся, оборачиваясь через плечо, чтобы выяснить, в чём дело, и в этот момент Дазай двинулся вперёд. Телохранители — за ним. Да только им было не угнаться.       Только что закончился заезд. На табло крупным шрифтом светились номера победителя и призёров. Комната кипела ликованием меньшинства и громогласным отчаянием оставшихся; с улицы хлынули возбуждённые зрители. Их поток, как горная река, надвое расчертил комнату, и не было никакого шанса вклиниться в толчею, тем более её преодолеть… Дазай это сделал за секунды. Словно не было толпы. Словно естественным было двигаться в ритме хаоса, и наперекор ему, и двигаясь — хаос же побеждать. Словно всё это был замысловатый танец, танцующим который Дазай был рождён.       — Одасаку!       Тонкие руки силками обвились вокруг груди, острый подбородок ткнулся в правую ключицу. Сакуноске тихонько вздохнул.       — Какое совпадение, а?       — Мм.       Дерганные и помятые, из толпы показались телохранители. На всякий случай Сакуноске решил держать руки по швам.       Собеседник Дазая добрался последним (всю дорогу он двигался, как будто ждал, что перед ним, как перед Моисеем, расступится Красное море), но всё же добрался. Его тёмно-зелёный галстук перекосило набок; на лице отразились мучительно подавляемое раздражение. Затем он оглядел Сакуноске. Оглядел прилипшего к нему Дазая. Раздражение сменилось… чем оно сменилось, Сакуноске не разобрал.       — Дазай-сан, вы не говорили, что к нам присоединится ваш… коллега?       — Он не по работе, — пробурчал Дазай ему в рубашку. — Ты ведь сегодня играешь?       — Мм.       — Уже поставил?       — Пока нет.       — Тогда я с тобой! Такую возможность упускать нельзя. Всегда хотел проверить, у кого из нас лучше интуиция!       Сакуноске пожал плечами. И так было понятно, что интуиция лучше у Дазая, впрочем, это вовсе не значило, что он обязательно выиграет.       Вдруг Дазай нахмурился; бровь над непокрытым глазом подобралась к самой кромке бинта. Вот интересно, в отношении противников и подчинённых этот забинтованный глаз создавал ему скорее устрашающий вид или, напротив, комичный? Сакуноске, как-никак, в эти категории плохо вписывался…       Дазай тем временем высвободил его из своей хватки, чтобы выудить из кармана потрёпаный бумажник. Телохранители как один вздохнули с облегчением. Сакуноске сделал шаг в сторону, чтобы не нервировать их лишний раз, потому что нервировать людей с оружием никогда не было хорошей идеей, он уж знал — но не тут-то было. Цепкая ладонь схватила его за локоть и притянула обратно. Свободной рукой Дазай открыл бумажник и заглянул внутрь. Затем потряс его вверх дном, для верности — ни йены.       — Дазай-сан, позво…       Дазай не удосужился и отмахнуться.       — Дяденька, — повернулся он к директору ипподрома, — вы же не будете против, если я сыграю деньгами, которые вы нам задолжали?       — Р-разумеется, нет.       — Вот и замечательно!       Директор смотрел на локоть, за который схватился Дазай, как некоторые люди здесь рассматривали альманахи скачек за прошлые годы — с нездоровым интересом.       — Возможно, я мог бы предложить Вам VIP-ложу?       — Отличная идея! — похвалил Дазай, и складывалось полное ощущение, что этим он хотел как снизойти над директором, так и убедить Сакуноске.       Спорить он не стал, хотя бы потому что спорить с Дазаем было себе дороже. При обычных обстоятельствах и то, а когда тенью за ним следовали два назначенных боссом телохранителя, в глаза Сакуноске не видевших, — тем более. Кроме того, ему не нравился директор ипподрома. Сакуноске вдвойне не хотел устраивать перед ним сцену (ну, чтобы Дазай устраивал перед ним сцену), потому что не понимал, куда ведёт затеянная Дазаем игра.       Директор тем временем вывел их наружу. Они прошли параллельно верхней трибуны, к тому самому месту, где стоял охранник возле бархатной ленты. Завидев их издалека, последний тут же засуетился и убрал ограждение в сторону. Дазай не раздумывая ступил на лестницу, и потащил Сакуноске за собой. Директор почти что последовал, занёс ногу на ступень… Передумал. Остановился перед охранником и начал что-то напряжённо ему втолковывать. Тот кивал через каждое слово, не поднимая головы, затем трусцой бросился в направлении, откуда они пришли.       Один из телохранителей занял место убежавшего охранника. Другой собрался, было, за ними, но Дазай только глянул на него через плечо, как тот благоразумно встал возле первого. Из Дазая и правда был прирождённый руководитель… Или повязка на глазу работала всё же на устрашение.       Жаль только, что у Сакуноске не было с собой пистолета. Он предпочёл бы, чтобы рядом с Дазаем был кто-то, чьи способности не аннулировались простым касанием. И в идеале, не имеющий ничего против хладнокровного убийства. Когда Сакуноске на последней ступени уже обернулся, директор ипподрома стоял, распрямившись в полный рост. Сладким голосом он бросил вслед:       — Надеюсь, вы останетесь довольны нашими скачками.       Дазай захлопнул дверь. Сакуноске непроизвольно выдохнул. Наконец, было тихо. Несколько секунд спустя Дазай мягко спросил:       — Настолько не любишь суматоху?       Он кивнул.       Сакуноске всегда удивляло, как голос Дазая не портил тишины. Особенно заметно это было в небольших пустых пространствах. В Люпине. В переулке, ведущем к нему. В его квартире. Голос не менялся, конечно, но сглаживались углы, и можно было даже не слышать, а видеть, как он теряет в своей эффективности, в сверхъестественной способности занимать одновременно так много и так мало места — потому, наверное, что в пустых пространствах, где не было никого кроме них двоих, места было достаточно…       В любом случае, VIP-ложу вряд ли можно было назвать «небольшим пространством». По правую руку терминал с ключ-картой и над ним широкий монитор, где транслировались заезды, и рядом неброский, но вызывающий уважение, сейф: два замка, десять миллиметров. По левую руку настоящий бар, со стойкой и стульями, и внушительной коллекцией алкоголя. Henessy, Jonnie Walker, Jameson. Фуршетный стол вдоль стены. В центре, напротив окна, которое выходило на треки, от края до края всей немаленькой ложи растянулись широкий диван с изящным, несмотря на свою длину, чайным столиком. Зачем-то была здесь даже складная ширма, с белыми цаплями умело выведенными по бежевой ткани. Всё это в ровных глубоких тонах. Надо было отдать должное, кто бы ни обставлял эту комнату, у него был вкус — и много денег.       Дазай перекинул пальто через спинку дивана и упал на него сам. Сакуноске подошёл к окну.       — Ты был когда-нибудь в VIP-ложе?       — Да, — ответил он.       От земли было невысоко: второй этаж с поправкой на высокие потолки. Но из-за стекла, съевшего целиком всю стену, и низкого, свинцового неба, готового разразиться грозой, казалось, что они на верхотуре. В президентском номере отеля. Или в кабинете босса Портовой Мафии. Ну, ни тот, ни другой ему увидеть не светило.       — Заказ был срочный.       Ему пришло в голову, что в VIP-ложе он был целых два раза, и оба раза потому что ему оплатили экспресс услуги. Вот только один раз это были услуги почтовые, а другой… Сакуноске обернулся, но у Дазая на уме уже явно было что-то другое.       — Всегда хотел спросить: почему скачки? В казино с твоей способностью было бы гораздо проще, нет?       — В казино меня бы перестали пускать, если бы я так часто выигрывал.       — В Йокогаме много казино, — возразил Дазай. — Очень много. Они друг с другом до того не ладят, что даже чёрными списками не делятся.       — Да… наверное. Наверное, дело в том, что я узнал, что такое казино уже после того, как успел заработать определённую репутацию.       Тот факт, что он не остановился, делал его, вероятно, не очень хорошим человеком.       — В любом случае, — продолжил он, — я не ради денег играю. Просто ставка создает ощущение, что от этого что-то зависит…       Дверь открылась и внутрь скользнули, одна за другой, три девушки, нагруженные подносами со всякими закусками: виноградом, яблочными дольками, сырной нарезкой и тому подобным…       — Ради чего ты тогда играешь?       Он взглянул на Дазая. Тот подался вперёд на диване и сверлил его внимательным взглядом.       Что ж. Ответ зависел от того, какой градус пафоса был подходящим в присутствии человека, который дважды в неделю пытается покончить с собой.       — Один забег на этой дистанции занимает около минуты, — сказал он в конце концов, потому что лучше правды не смог ничего придумать. — Моя способность не работает так далеко в будущее.       Дазай с иронией улыбнулся.       — Потому что иначе было бы нечестно?       — Потому что мне нравится напоминать себе, как быстро бы я умер без своей способности.       В его голове это звучало гораздо менее упаднически. Дазай смотрел в его сторону так, словно это было последнее, что он ожидал услышать: он застыл, как соляная статуя, с широко открытыми глазами.       Хм, слишком много пафоса, определённо.       — Тогда почему не бокс или хоккей? — выдавил Дазай.       — Не знаю. Лошади мне нравятся больше, чем люди.       Дазай рассеянно кивнул и хотел, кажется, добавить что-то ещё, но в этот момент одна из девушек, которые принесли и расставили в дальнем углу закуски, направилась прямо к ним. Остальные незаметно выскользнули. Осталась она одна. Яркие губы, безупречно подведённые глаза. Её шпильки неслышно ступали по мягкому ковролину. Она была красива той красотой, которая бросалась в глаза и требовала безраздельного внимания. Той красотой, за которой едва ли можно было разглядеть человека.       — Меня зовут Савада Чиеко, — поклонилась она, и голос у неё, чего и следовало ожидать, тоже был невероятно красивый, — но господа могут обращаться ко мне как им будет удобно. Сегодня я буду вашей личной ассистенткой. Пожалуйста, не стесняйтесь, если вам будет что-либо нужно.       Сакуноске кивнул.       — Скоро начнётся следующий заезд. Хотите сделать ставки?       Не успел он кивнуть снова, как Савада-сан шагнула вперёд. Они и без того стояли достаточно близко, в проходе между терминалом и диваном, но теперь носки её туфель почти касались его ботинок. Изящная белоснежная рука легла ему на плечо. Сакуноске поднял глаза на её идеальную улыбку и понял: он загораживал ей, очевидно, проход.       Он сделал шаг назад, к окну. Но этого, видно, оказалось недостаточно, потому что Савада-сан шагнула за ним. Сакуноске решил, что при таких обстоятельствах проще будет вовсе ей не мешаться под ногами, и недолго думая, перешагнул через низкий столик, чтобы сесть на диван.       Дазай отвернулся. Его плечи затряслись беззвучным смехом.       Кхм. В ретроспективе, вряд ли дизайнер этой ложи предполагал, что через чайный столик будут перешагивать. С другой стороны, обходить его заняло бы вечность. Зачем вообще делать такой длинный столик?       — Я готова принять ваши ставки, — сказала Савада-сан.       И тогда Сакуноске пришло в голову, что он так и не посмотрел на лошадей. Из панорамного окна прекрасно виднелись все участники забега, даже за стойлами — вот только не с дивана. Нужно было возвращаться к окну. Обходить этот злосчастный столик на потеху Дазаю либо снова через него перешагивать (тоже на потеху Дазаю)… Он решил, что проще дать ему поставить первым и в это время подумать. Может, так он хоть кого-то отсюда разглядит…       — Ставь первым, — сказал Дазай. — Я поставлю туда же.       Сакуноске посмотрел на него с удивлением:       — Ты не хотел разве проверить, у кого лучше интуиция?       — Да, сначала так и было. Но потом я понял, что это статистически не оптимально.       Всё, чем он смог ответить, это моргнуть.       — Если я проиграю, а ты выиграешь, — продолжил Дазай, — то я за тебя порадуюсь. Но если выиграю я, а ты — нет, то я буду чувствовать себя виноватым. С другой стороны, если я поставлю на то же, что и ты, выиграем мы или проиграем — я буду счастлив в любом случае.       Логика Дазая не поддавалась пониманию.       — Ты поставишь, даже если знаешь, что лошадь, которую я выбрал, проиграет?       — Значит, мы просто проиграем вместе.       И каким же образом этот вариант был «статистически оптимальным»?       — Если ты так хочешь поставить вместе, ставь лучше первым. Я к тебе присоединюсь.       — Но я уже знаю, какая выиграет, — возразил Дазай.       От этих слов Савада-сан нервно переступила с ноги на ногу. Вполне вероятно, ей велели убедить Дазая поставить на проигрышный номер любой ценой. Пока что Дазай прекрасно справлялся и сам.       — Если поставлю первым, испорчу тебе всю интригу.       Сакуноске задумался. Это правда, что он приходил на скачки, чтобы проверить собственную удачу, или как Дазай говорил, «интуицию». Но как раз потому это было неважно. Испортят ему интригу или нет, он ничего не терял. Дазай, с другой стороны, играл на деньги Мафии…       — Если бы Безупречность позволяла тебе сказать, какая выиграет, — добавил тихо Дазай, — ты бы приходил сюда? Ставил иногда на проигравшую?       …Логика Дазая и правда не поддавалась никакому пониманию.       — Зачем мне нарочно проигрывать деньги?       Дазай рассмеялся.       — Видишь, — сказал он, — была бы твоя способность хоть немного лучше, ты бы никогда не заинтересовался скачками и мы бы никогда здесь не встретились.       Это был странное заключение. Хотя нельзя сказать, чтобы неверное.       — Возможно, — подумал Сакуноске, — я приходил бы посмотреть на лошадей…       — До закрытия ставок осталось полторы минуты, — напомнила Савада-сан.       В левом углу горящего над терминалом монитора мигал обратный отсчёт.       — Ставь, — повторил Дазай. — Я к тебе присоединюсь.       — Тебе точно ничего не будет, если проиграешь деньги Мафии?       Дазай метнул взгляд на Саваду-сан и прижался вплотную, чтобы прошептать ему на ухо:       — Мафия достаточно богата, что их долг как капля в море. Суть в том, чтобы держать их на иголках и заставить снабжать нас информацией.       А. Так вот в чём заключалась игра.       Это его немного успокоило. Но взявшееся откуда-то жгучее желание выиграть только усилилось. Нет: не желание выиграть, а нежелание проиграть. Прямо сейчас он предпочёл бы и вовсе не ставить, но тогда Дазай примется жаловаться на несправедливость…       — До закрытия ставок меньше минуты, — напомнила Савада-сан.       Таймер на мониторе нещадно тикал к нулю.       Он поднялся с дивана, но к окну подходить не стал. С места были видны стойла, жокеи в разноцветных костюмах и лошади, которым не терпелось сорваться в бег. Все как на подбор, все одного размера, одной веса, одного окраса… И только одна, за четвёртым номером, цвета вороньего крыла. Не то чтобы она была неподвижна, нет. Она время от времени мотала головой, переступала с ноги на ногу, но в её фигуре безошибочно читалась сосредоточенность.       Четвёртый номер. Интересно, хоть кто-то на неё поставил?       — Четыреста йен на четвёртый номер, пожалуйста, — решил он.       — Ставка принята, — отозвалась Савада-сан и повернулась к Дазаю. — То же самое для Вас, господин?       — Да.       — Ставки сделаны.       Ему даже в голову не пришло, что четыреста йен, должно быть, прозвучали смешно для Савады-сан, которая привыкла ассистировать предпринимателям, звёздам, миллионерам. Четыреста на четвертый номер — как могло быть иначе? Когда эта мысль всё же промелькнула в голове, было уже не до неё.       Таймер обратился в ноль.       Снаружи всё замерло. На трибунах затихли. Воцарилось то обманчивое спокойствие, какое бывает исключительно на пике напряжения. В тучах, которые всё утро нещадно гонял по небосклону ветер, не разглядеть было ни просвета: только удушливая цельная пелена грязно-серого цвета, ждавшая удачного момента разразиться бурей.       Распахнулись ставни. Пустились лошади — пустились, словно были рождены бегущими. А потом разогнались. И ещё. И ещё. Песок, тяжёлый как в преддверии шторма, низко клубился над землёй, застилая стремительно мелькающие подковы. Лошади как будто мчались по вечно преследующему их грозовому облаку.       Сакуноске смотрел только на четвёртый номер. Его бока вздымались и падали как по часам. Подковы били о зёмлю в безошибочном ритме. Его жокей, одетый в чёрную униформу с белой окаймовкой и белыми же уздцами, выглядел с лошадью одним целым.       Они шли, летели впереди полминуты, минуту.       Триста метров до финиша.       Двести.       Сто…       Номер пять, свётло-бурый и прыткий, заточенный на победу, вырвался прямо перед финишной прямой.       Трибуны разразились ликованием. С монитора раздался гонг.       — Почти, — между лопаток легла тонкая рука, и Дазай добавил тихим голосом: — У тебя хорошее чутьё.       — Мм.       — Молодой господин прав, у вас и правда замечательная интуиция!       Сакуноске вздрогнул, когда улыбающаяся Савада-сан подошла к нему с другой стороны, и сделал шаг в сторону.       — В следующий раз вы точно выиграете! Желаете поставить сразу или позже? Если вам будет угодно, я могу подробнее рассказать об участниках следующих заездов.       Он отказался. Сакуноске никогда не ставил на все заезды заранее. Он вообще старался не делать больше трёх ставок за день, и никогда — всех сразу. Перед тем, как поставить, он всегда выходил на трибуны и разглядывал участников каждого заезда, присматривался, оценивал. Это был единственный его критерий: если лошадь ему нравилась, она ему нравилась. В конце концов, играл он не ради денег. Сакуноске отказался и понял, что совершил ошибку. Потому что тогда Савада-сан, очевидно, посчитала, что их нужно развлекать.       Она пыталась завязать разговор: о политике, о зарубежной моде, даже о машинах. Но Сакуноске в этом отношении был человеком скучным, его интересовала литература и мало что другое. Дазай только кивал, подозрительно воздерживаясь от активного участия, и в итоге Савада-сан сдалась.       Затем она попыталась узнать побольше о них самих. И что он должен был ей рассказать? О том, сколько человек за свою жизнь убил на заказ? О буднях мальчика на побегушках Портовой Мафии? Дазай продолжал отмалчиваться.       В какой-то момент Савада-сан принесла закуски. Сакуноске для приличия взял ломтик сыра с тарелки и прожевал его, не чувствуя вкуса: аппетита не было совсем. То же самое она предложила Дазаю, в ответ на что он взял ломтик с подбадривающей улыбкой и сказал ей что-то вполголоса. И всё было бы терпимо. Но потом Савада-сан зачем-то вернулась к нему. Сохранять вежливую дистанцию становилось физически проблематично: её внушительное декольте находилось прямо на уровне глаз, так что приходилось всё время задирать голову.       Что самое странное: Сакуноске не выглядел как богач. VIP-ложа могла ввести её в заблуждение, но неужели работа на ипподроме была настолько ей ненавистна? Возможно, конечно. Что он понимал? Почта поначалу тоже казалась мечтой. Но главное: если ей и правда так сильно хотелось завести богатого любовника, то почему не Дазая? Кто в здравом уме, глядя на них двоих, выбрал бы Сакуноске?       В итоге, когда его терпение стало подходить к концу, он спросил, в робкой надежде, что она всё-таки оставит его в покое:       — Сколько ещё будет заездов?       — Ещё два, господин.       — Я хотел бы сделать ставку.       К счастью, Савада-сан поднялась с дивана и подошла к терминалу.       — Разумеется. На какие номера?       — На первый и второй соответственно.       Несмотря на абсурдную ставку, её вежливая улыбка не дрогнула.       — Сколько поставить?       У Сакуноске было с собой восемьсот йен, которые он планировал с самого начала поставить в одном заезде, больше у него с собой просто не было. Теперь оставалось четыреста. Смешная сумма. Идеальная сумма, чтобы намекнуть ей: плохой выбор.       — По двести йен на каждый, пожалуйста.       — Как в прошлый раз, господин? — она обернулась к Дазаю. — На те же номера?       — Всё верно.       Он положил голову на руку, которую устроил на спинке дивана, и не сводил глаз с Сакуноске.       — Дяденька должен нам 4 миллиона, — протянул он, — выходит, по два миллиона на каждый.       А вот это было уже не смешно.       — Дазай! — воскликнул Сакуноске.       Дазай только бессовестно улыбался.       Что он творил? Он же не мог не понимать, что это была несерьёзная ставка. Что всё, на что Сакуноске надеялся, это спровадить Саваду-сан. Он вообще ни на что не рассчитывал — да что там, даже лошадей этих толком не видел. И пускай Дазай находил его неловкость забавной — Сакуноске не возражал, — зачем ставить под удар себя?       Даже Савада-сан, которая по идее должна была радоваться такой бездумной ставке, ошеломлённо переспросила:       — Простите мою грубость… но вы уверены… господин?       — Абсолютно.       Терминал мигнул зелёным. Ставки были сделаны. Дазай продолжал улыбаться, словно и не он вот-вот проиграет четыре миллиона.       В полной тишине Савада-сан опустилась на дальний краешек дивана и удручённо сложила руки на коленях.       — Возможно, я неправильно поняла… — проговорила она. — Господа хотели бы мужчину?       Сначала Сакуноске не понял вопроса. К чему здесь вообще был какой-то мужчина? А потом сложились два и два. Нехитрая мозаика встала на место. Он уронил голову в руки, остро жалея, что вообще ступил сегодня за порог.       Дазай поднялся с дивана медленно, как кот.       — Тебя заплатят двойной, правильно? — спросил он.       Взгляд Савады-сан мелькнул к Дазаю на него и обратно.       — Тройной, господин.       Сакуноске отказывался переваривать услышанное.       Дазай схватил со спинки свой плащ, подошёл к девушке и одним ловким движением накинул ей на плечи, плотно запахивая на груди.       — Оставайся. Там же остались ещё фрукты и прочее? Угощайся.       Нахмурившись, она посмотрела на него снизу вверх.       — Господин желает, чтобы я наблюдала?       Нет. Нет, Сакуноске, считай, вообще ничего не слышал. Оглох, ослеп — что угодно.       Дазай нагнулся и прошептал ей что-то на ухо. Шептал долго, обстоятельно. Постепенно на её лице начало проступать понимание. Её взгляд снова упал на Сакуноске, и на этот раз в нём была искренняя теплота.       — Благодарю, господин, — ответила она Дазаю.       Тот небрежно отмахнулся:       — Только придумай что-нибудь сочное, а?       Рассмеявшись, Савада-сан молнией пересекла комнату и мелькнула за ширму, разрисованную цаплями:       — Обязательно.       …А вот зачем здесь стояла и ширма.       Сакуноске выдохнул. Провёл руками по лицу. Интересно, какова была вероятность, что он покраснел? Какое бы ни было у него выражение, хотя бы Дазаю будет весело. Он бы не стал разыгрывать эту комедию, если бы в точности не предсказал её результат.       — Мог бы сказать мне.       Дазай, хихикая, опустился обратно на диван.       — Мог бы, но где интрига?       Сакуноске опустил руки и уставился в потолок. Дазай рядом притих. Заёрзал.       — Ты же не обиделся?       «На что?», хотел спросить он, но Дазай его опередил:       — Одасаку, я не над тобой смеялся, обещаю…       Сакуноске повернулся к Дазаю, который заметно начинал паниковать.       — Дазай.       Какова была вероятность, что Сакуноске покраснел? Примерно нулевая. Что бы он ни чувствовал, внешне это никак не проявлялось. Такое уж у него было лицо. Иногда в повседневной жизни это мешало, но в целом он был доволен: когда люди решали, что ты не заинтересован, они оставляли тебя в покое. Кроме тех случаев, когда людям было не всё равно, заинтересован ты или нет. Когда люди хотели узнать тебя получше. Когда люди давали себя покалечить, чтобы оказаться окровавленными на пороге твоего дома. Когда люди рассказывали ему о самоубийстве, и нужно было дать им знать, что тебе не плевать, но с твоим ничего не выражающим лицом сделать это было проблематично.       — Дазай, всё в порядке. Ты же знаешь, я плохо понимаю намёки.       Дазай открыл рот. Закрыл. На грани шепота произнёс:       — Знаю.       — Дазай?       И вот опять. Опять он сказал не то, упустил какую-то деталь. Дазай отвернулся, подогнул ноги под себя и обнял их руками. Что было хуже: он не представлял, что с этим делать.       До следующего заезда оставалось недолго. Жокеи выводили своих лошадей на позиции, шли вдоль трибун, демонстрируя их со всех сторон. Моя придёт первой: посмотри на эти ноги, на эту мускулатуру. Разве может она проиграть? Ещё как может. Взгляни лучше на мою, на её царственное спокойствие. Да она рождена, чтобы побеждать!       Они с Дазаем наблюдали за этим в полной тишине.       — Ты сказал, что уже знаешь, кто выиграет предыдущий заезд, — произнёс Сакуноске, когда все лошади уже прошли, и захлопнулись стойла. — Ты был прав?       Дазай прочистил горло:       — Да.       — Неудивительно. Всё-таки из нас двоих ты более удачливый.       — Это не удача, — возразил Дазай.       В его голосе прозвучала неожиданная сталь. Сакуноске повернул к нему голову.       — Удача не имеет к выигрышу никакого отношения. Вес лошади, возраст, порода. Общее количество забегов, количество побед — относительно общего и в целом. Качество трека. Навыки жокея. Настроение лошади. Как вкусно её кормили утром и довольна ли она фургоном, в котором её сюда привезли. На результат влияет тысяча факторов, и никакие из них не случайны. Если владеешь информацией, то создаёшь собственную удачу.       Да, вероятно, таким образом и полагалось делать ставки.       — Ты раньше уже играл?       Дазай помотал головой.       — Мне стало скучно, пока я ждал управляющего. Я решил прогуляться, познакомиться с местными игроками. На этом ипподроме бывает один джентльмен, ты знал?       Дазай слегка повернул к нему голову. Уголки его губ подёрнулись улыбкой.       — Он приходит сюда уже двадцать шесть лет и за всё это время проиграл только три раза. Мы с ним поболтали. Я спросил, на кого он посоветует мне поставить. Он был прав.       Везде, куда бы ни пошёл, находились удивительные люди.       — Значит, ты не любишь азартные игры?       — Не знаю, — пожал плечами Дазай. — Я не пробовал.       Оно и понятно. Если не верить в удачу, и смысла особого в этом не было.       — Есть… — запнулся Дазай.       Сакуноске полностью сосредоточился на нём. У него было ощущение, что это будет что-то важное.       — Есть одна игра, в которую я очень хочу выиграть. Не знаю, можно ли её считать азартной. Удача там не поможет, но, боюсь, кроме неё у меня ничего нет. Я даже правил не понимаю.       Игра, правила которой Дазай бы не понимал?.. Ему трудно было такую представить.       — Все мне говорят, что я пойму, как играть, с опытом. Но я не хочу набираться опыта.       В его тоне появились капризные нотки… Нет, не капризные даже, а отчаянные. Как у человека, который чётко видит перед собой проблему, но не видит решения.       — Мне нужно сыграть всего-то раз! А я не могу, пока не буду уверен, что выйду победителем.       Задача и правда была интересная. В первую очередь тем, что Дазай придавал ей такое значение.       — Какой там приз? — спросил Сакуноске.       Дазай застыл. Выдохнул размеренно через нос. Прижался лицом к коленям. Поднял его — и там уже красовалась фальшивая улыбка.       — А что бы ты хотел? — пропел он, поворачиваясь обратно к Сакуноске. — Если бы можно было получить любой приз, что бы ты выбрал?       Он не сказал ничего. Дазай смотрел на него и смотрел, его взгляд прожигал в Сакуноске дыру, но он не хотел отвечать. Что он вообще мог ответить?       В конце концов Дазай отвернулся к окну, обнимая ещё крепче колени. На мониторе тикал таймер до окончания приёма ставок.       — Тебе обязательно играть, чтобы получить желаемое? — спросил Сакуноске.       — М?       — Судя по твоим словам, ты очень хочешь получить эту вещь. Но играть для этого совсем не обязательно. Ты можешь выменять её, купить. Можешь достать такую же где-нибудь ещё или выбрать другую. Что я пытаюсь спросить… Ты играешь ради интереса или на деньги?       Вот оно снова, это выражение. Удивление, шок. Он не старался, не старался вовсе, так почему же получалось так, что из всех людей на свете он, Ода Сакуноске, продолжал ставить в тупик Дазая Осаму?       — Х-ха… — усмехнулся он, и в этой усмешке не было ничего весёлого. Она звучала сухо и обреченно. — Я… Обычно я играю, потому что мне скучно, но в этот раз… Боюсь, в отличие от тебя я играю на деньги, Одасаку.       Костяшки на руках Дазая хрустнули — так сильно он сжал ими колени, и откинулся на спинку дивана, так чтобы Сакуноске пришлось повернуться, чтобы разглядеть его лицо, но он всё равно заметил, как потухли в одночасье его глаза, словно изнутри выключили свет. Словно это был проигрыш, окончательный и бесповоротный.       Что не имело никакого смысла. Если Сакуноске понял правильно …       Сам он ради денег не играл. Но разве было в этом что-то плохое?       Сидя на диване он развернулся, придвинулся ближе. Рукой опёрся о спинку дивана, прямо над левым плечом Дазая. И Сакуноске понимал в этот момент нежелание играть, пока не убедишься в выигрыше, понимал как никогда, поэтому что шанс был только один. Дазай моргнул, поднимая вопросительный взгляд вверх.       Но в конце концов, он был не Дазай. Для него удача была не расчётом, а магией. Сакуноске подался вперёд и поцеловал его.       Сначала ответа не было. Дазай замер, ни отстраняясь, ни подаваясь вперёд. Он по-прежнему сидел с подогнутыми к груди ногами, с руками, сложенными поверх. Сакуноске ждал. Наконец, его губы приоткрылись на судорожном вдохе. Приоткрылись в молчаливой просьбе, и Сакуноске мог бы скользнуть языком внутрь, мог бы целовать его долго, и жарко, и глубоко, но такая удача как сейчас подворачивалась лишь раз в жизни. И если бы он мог получить, что угодно, он бы выбрал не это.       Сакуноске не стал углублять поцелуй. Костяшками левой руки он аккуратно огладил чужую шею. Правую руку положил за голову, пропустил пальцы через мягкие волосы, очертил медленно границу, где стягивал кожу бинт. Дазай сглотнул. Прильнул ближе, распрямляя ноги, чтобы сократить пространство, и его ладони теперь бесплотной тенью лежали на его груди, мелко подрагивая. Сакуноске продолжил его целовать. Мягко и без нажима. Ровно в губы, в уголок губ. В скулу, поближе к уху. В шею. И с каждым поцелуем Дазай вздыхал всё глубже, таял под его прикосновениями всё сильнее. Губы его были сухие и горячие. Ладони тоже были горячие — вскоре они неуверенно забрались под полы пальто и схватились за талию, сжимая чуть крепче, чем следовало бы.       А потом в абсолютной тишине комнаты раздался гонг. Сакуноске вздрогнул. Вздрогнул и отстранился.       Мелко моргая, Дазай открыл глаза. В них было хрупкое счастье человека, все свои сбережения поставившего на лошадь, которая всю дистанцию шла последней, и за считанные метры до финиша вырвалась вперёд.       — Я же правильно понял намёк? — уточнил Сакуноске.       Дазай прыснул со смеху и носом ткнулся ему в ключицу.       — А что бы ты делал, если бы я сказал нет?       Это… был хороший вопрос.       — Сказал бы, что как человек, верящий в удачу, считаю, что хоть раз каждому должно повезти. Я ещё сегодня ни разу не выиграл.       Дазай поднял голову, и на его лице поступило редкое непонимание. Затем, как медленно разгорающейся мох, его глаза вспыхнули. Сакуноске сглотнул.       — Но из меня не очень хороший игрок, ты видел.       Он кивнул на табло, где в строке победителя гордо светился седьмой номер. Слова наждачкой царапали горло. Он знал, что так будет всегда знал.       — Поэтому я думаю, тебе лучше не ставить больше на ту же лошадь, что и я.       Но Дазай на табло даже не посмотрел. Его руки всё ещё, уже не так крепко, но уверенно, лежали на его талии. Его голос, когда он заговорил, был тихий и упрямый, и очень красивый в пустом пространстве этой комнаты:       — Я же говорил, это не важно, — улыбнулся он. — Даже если один выигрыш — всё, что я когда-либо получу, я всё равно продолжу ставить туда же, куда ставишь ты.       Что ж… Это было его право.       Когда они спустились в лобби, начинался последний заезд. На улице стало совсем паршиво: температура упала на несколько градусов. Буря казалась в двух шагах. Все болельщики скучковались в помещении у экранов, и хотя их стало значительно меньше по сравнению с первой половиной дня, протиснуться к выходу всё равно было непросто. Телохранители приготовились расчищать путь, но Дазай взял его за руку и без раздумий двинулся вперёд.       Они почти уже добрались, когда Дазай вдруг остановился и замахал пожилому мужчине, затесавшемуся в самый углол.       — Эй, мистер! Спасибо за совет!       Мужчина был совершенно неприметный. В старой коричневой куртке, бейсбольной кепке, с морщинами, испещрившими вдоль и поперёк задумчивое лицо. Сперва он озадаченно поднял голову, но при виде Дазая его взгляд тут же прояснился.       — А. Ты выиграл, выходит?       — Не-а.       Мужчина важно кивнул — так, словно в точности понимал, что Дазай имеет ввиду. Словно Дазай вообще поддавался пониманию.       Над головой раздался гонг, и комната взорвалась бурным ликованием меньшинства и громогласным разочарованием большинства. Сакуноске машинально поднял голову на монитор. В строке победителя красовалась цифра 2. Его последняя ставка сыграла.       — Ты говоришь, что не веришь в удачу. И всё же сегодня мы оказали в одном месте в одно время.       — Хм. Зависит от того, что понимать под удачей. Лично я считаю, что очень удачно тебя спросил, что ты обычно делаешь по воскресеньям.       …С тех пор, каждый раз когда Сакуноске приходил на этот ипподром, на входе его неизменно ловил какой-нибудь работник и препровождал в одну из VIP-лож, несмотря на все протесты с его стороны; дошло до того, что приходилось маскироваться чуть ли не под париком. Всё это в надежде, очевидно, что рядом с ним из воздуха материализуется Дазай. Когда Анго спросил, чем ему так не угодила бесплатная VIP-ложа, ему не осталось ничего другого, кроме как признать, что его смущало, как на него смотрели ассистенты, когда он ставил не более сотни йен за раз. Смотрели и хихикали. Впрочем, он предполагал, что последнее было по другой причине — этого он говорит не стал. Дазай от этих слов залился смехом, открыто и по-настоящему. Сакуноске засчитал это как выигрыш.