Слабый герой.
15 марта 2026 г., 20:36
Благими намерениями вымощена дорога в ад.
Она преследовала его все тринадцать лет с тех самых пор, как их дороги разошлись. Он крепче сжал ленту на шее злодея, объяснялся полиции по телефону, поднял глаза. С рекламного баннера на него смотрела она. Лицо крупным планом, брендовые духи. Везде и всюду. В переходах, в метро, куда он больше не спускался. В журнале на полке магазина. На доме напротив его входной двери. Даже если очень хочешь, то не сможешь забыть. Жизнь, если подумать, та ещё сука. Её образ следовал за ним по пятам, наблюдал с фотографий. Это не была точка. Может, потому он не мог отпустить её? Она нравилась людям. Её лицо привлекало бренды и компании. Загадочный взгляд, лёгкая улыбка с налётом необъятной тоски, переливающееся сияние на коже. Что она чувствовала сейчас? Кажется, ей удалось оставить прошлое и жить дальше. Невольно — честно, не специально, — он натыкался на новости. Сначала о её помолвке, потом о замужестве. Это должно было помочь, дать пощёчину, ударить поддых. Была ли причуда, способная избавлять людей от чувств? Ему бы не помешало. Нельзя столько лет думать об одном и том же. Только скорбь никак не уносили из него волны времени. Годы омывали боль, но лишь стачивали ей углы, делали округлой, чтобы та не резала душу. Зима выдалась тёплой, приближалась весна, а первый снег только-только пошёл. Ключ вошёл в замочную скважину. Всё, как всегда. Такая унылая и скучная жизнь его вполне устраивала. Сбоку раздался стук каблуков. Он поднял глаза, под ними залегли синяки. Ему бы поспать. Но он увидел её. Она тоже смотрела. Всего на миг тело неестественно откликнулось на мимолётное прошлое и разгорелось жаром, подобием страсти. На мышечном… на клеточном уровне тело помнило. Знакомая незнакомка держала большую коробку и не моргала. Он тоже. Наверное, он выглядел ужасно по меркам того мира, где она жила после их расставания. И разве было это расставанием, если между ними так ничего и не случилось? Было. Можно обмануть разум, но не тело. Судьба игралась с ним так извращённо, будто придумывала потешную историю для Ракуго. — Вы меня преследуете, Айзава-сан? Он тихо хмыкнул. С каких пор так официально? — Я здесь уже два года живу, — ответил он. — Так что преследуете меня вы, Накамура. Айзава нарочно играл с ней по её правилам. Была и большая разница между ними. Тлеющие воспоминания того лета теперь казались далёкими, Айзава оставлял их и возвращался к ним снова и снова. Её комната тем летом стала для него роднее своей. Запах её тела давно исчез из памяти, но у одной из девушек Айзава как-то почувствовал похожие духи. Он надеялся, что это не было причиной, по которой они встречались дольше, чем с другими. Впрочем-то «других» было немного. Ни одну из них ни разу не упомянули в СМИ. Может, его личная жизнь никого не волновала. Или он так тщательно прятался от журналистов. Накамура редко давала интервью, но ей часто приписывали романы с какими-нибудь знаменитостями. Замуж она вышла за успешного инвестора. Почему-то Айзава считал, что если она и найдёт себе парня, то это будет кто-то более яркий и интересный, но уж никак не офисный планктон с цифрами. Накамура перехватила коробку удобнее, но уронила связку ключей. Жизнь сводила их именно так? Айзава без слов подошёл к ней, забрал коробку и попутно наклонился за ключами, отдал ей. Её рука дрожала. Она волновалась. Неприятная встреча? Что Накамура забыла в этом районе? Ему казалось, что за карьеру модели она заработала достаточно, чтобы жить в центре. Неловкость повисла в воздухе, смешалась с её духами и тихим дыханием. Наверняка её сердце сейчас колотилось как сумасшедшее. Отчего-то Накамура была из тех людей, в ком кожа и органы существуют отдельно. Не говори то, что думаешь. Не делай то, что хочешь. Не чувствуй того, что испытываешь. Что-то изменилось? — Спасибо, — поблагодарила она и зашла в квартиру с такой же планировкой. Из мебели только кухонный стол и стул. Даже дивана нет. Как она переезжать собралась? Накамура вздохнула, сняла пальто и кинула на стол. — Кто переезжает в туфлях? — всё же спросил Айзава, ставя коробку на пол. — Ой, — отмахнулась Накамура, — всё в коробках. Не знаю, где кроссовки. — Из-за чего срочность? — Вы, как всегда, проницательны, — съязвила она, опёрлась ладонями на стол, подула на раздражающую прядь, упавшую на лицо. — От хорошей жизни не бегут. — Оно и ясно, — бросил Айзава, прошел к ней на кухню. — Не расскажешь? Или мы чужие друг другу? — Не чужие, — пожала плечами Накамура. — Соседи же. Но соседям такие подробности ни к чему. Айзава усмехнулся. Как же смешны её попытки отмахнуться от всего, что их связывало. Он прекрасно помнил их первую встречу. Знал, что она помнила тоже. Иначе, прикусив губу, не искала бы у него обручального кольца на руке. Очевидно, не нашла. Видимо, её брак оказался не таким уж счастливым. Кольца нет и у неё. Не помня себя, Айзава наклонился к ней, когда его притянули за ворот. Лента легла на стол, ножки глухо скрипнули — женские бёдра упёрлись на край. Сбившееся дыхание накаляло воздух между ними. Тело реагировало так же, как тринадцать лет назад. Хотело. до исступления хотело. Накамура приблизилась к нему, но не поцеловала, будто ждала разрешения. — Я только с патруля вернулся, — сообщил Айзава, — и у меня нет презервативов. — Так даже лучше, — выдохнула Накамура в его губы. В порыве он припал к ней. Скучал так, что чуть с ума не сошёл. Цеплялся на прошлое, бередил старую рану, будто мог вернуть то время, когда мог прикасаться к ней, мог любить её. Всегда безответно. Он снимал с неё дурацкий пиджак, жадно снимал губы. За все эти годы ничто так не утолило его голод. Как же стыдно ему было перед женщинами, которых он втянул в свои проблемы. Разве он однолюб? Разве способен столько лет быть преданным лишь одной ей? Это так глупо. Ненормально. Накамура мычала, сжимала его ещё влажные от пота и снега волосы на затылке. Он всегда хотел большего, но нельзя же забрать силой то, что тебе не принадлежит. Если бы однажды Накамура перестала ускользать от него, как лихорадочный сон. Если бы… — Повернись, — голос опустился до шёпота. Она стояла лицом к столу, ноги дрожали на каблуках. Линии колготок проходили ровно по середине бёдер. Их придумали, чтобы мучить. Однозначно. Пуговицы звонко рассыпались на пол, покатились по углам. Он задрал короткую юбку-карандаш, хотел снять колготки, но не сдержался и порвал их. Накамура громко простонала и едва не упала на стол, когда Айзава одним движением вошёл внутрь. Глаза закатались. Они тонули в похоти, как в зыбучем песке. Айзава изменился. Он будто нарочно хотел доказать ей, что стал другим. Так и кричал, смотри, это больше не тот юноша, которого ты знала. Не после стольких лет, когда они бегали друг от друга, как кот с мышью. Мышами оказались оба. Как и раньше слабы друг перед другом. И не дай бог кто-то случайно узнает, какие они жалкие в своих спутанных чувствах, которым искали замену, лишь бы никогда больше не делать шаг навстречу друг другу.***
Всё началось одним бредовым летом третьего курса. Уже неделю стояла невыносимая жара в тридцать с лишним градусов. Дороги плавились, воздух плавился, Шота плавился. Жизнь — череда случайностей, что сплетаются между собой воедино, но люди привыкли во всём видеть какой-либо смысл и знаки судьбы. Шота не придавал им значения, потому что тогда это на самом деле была случайность. Глупое стечение обстоятельств и очередная беспечность Оборо. Заманить Шоту к себе домой было не такой уж сложной задачей — пообещать кондиционер и холодную газировку. И вот он уже стоял у входа в дом, тянулся к дверному звонку, но позади слышал: — Шота, погодь! — запыхавшись, крикнул Оборо. Шота обернулся. Друг высовывался из окна на втором этаже дома напротив и широко улыбался. На носу привычно красовался пластырь, щёки горели, голые плечи блестели от пота. Было нетрудно догадаться, чем Оборо занимался у соседей. — Заходи сюда! — позвал он и рукой махнул, а затем наклонился вбок, занавеска спрятала его лицо. Оборо кивнул кому-то и вновь посмотрел на друга. — Сейчас спущусь! Шота цыкнул, поплёлся к соседскому дому, у двери потёр взмокшую шею и понял — неловко. Оборо ведь не один там. Явно не просто так. Внутри раздались короткий грохот, шаги. Оборо широко открыл дверь, почти вывалился на улицу. В этот раз на нём футболка и шорты. Оделся. — Ты немного не вовремя, — признался Оборо. — Я опоздал, — флегматично заметил Шота. — А? Да? — удивился Оборо. — Проходи-проходи, не стесняйся. Дом встречал прохладной тенью, спасительной после знойной и душной улицы. Шота стянул кроссовки на пороге, поднялся и осматрел коридор. На стене висели фотография в рамке: девочка с двумя хвостиками обнимает огромного по сравнению с ней золотого лабрадора, а позади в обнимку стоят мужчина с женщиной, родители. И в их дом Шота вторгся без приглашения. — Пиво будешь? — лукаво спросил Оборо, локтём уперевшись в стену. — Мы несовершеннолетние, — напомнил Шота. — Ну, тебе семнадцать… почти что двадцать, — беззаботно парировал Оборо и пихнул его кулаком в плечо. — Тебе надо расслабиться, ты слишком напряжён. — Потому что ты завёл меня в чужой дом, — ворчал Шота, но всё же шёл с ним на кухню. — Ей самой сколько? — Шестнадцать, — пожал плечами Оборо, свернул и по-хозяйски открыл холодильник. — Забудь, её родители на Гавайях сейчас, нежатся на золотом песке у лазурного моря, так что вряд ли будут против того, что мы возьмём у них пиво. — И сколько ты уже выпил? — Шота поднял бровь и забрал у него жестяную банку. Та холодом обожгла приятно, отбивая последнее желание искать отговорки. Оборо довольно показал два пальца, плечом закрыл дверцу холодильника и кивнул, чтобы Шота шёл за ним. Вверх по лестнице, мансардный этаж с небольшой комнаткой. Одно окно над кроватью в косой стене, второе, из которого кричал Оборо. Где-то под потолком висела гирлянда из разноцветных флажков, уголок постера отклеился, закрыв лицо про-героя, на полу коврик, несколько вещей валяется. А в центре кровати без изголовья и изножья лежит девчонка. Та же, что на фотографии, но старше. Она при виде них лениво улыбнулась, убрала телефон и перевалилась на спину, отчего майка натянулась на груди. — Шота, это Кёнха, — знакомил Оборо, — Кёнха, это Шота. Оборо сел на край кровати и сделал большой глоток пива, на мгновение поморщился и выдохнул. — Приятно познакомиться, — растягивала слоги Кёнха, — садись, куда хочешь. — Ага, — отозвался Шота и выбрал сесть на пол, прислонившись спиной к кровати. Как же всё неловко. Ладно бы одноклассница, их он хотя бы знает. Совершенно незнакомая девчонка, с которой пять минут назад Оборо развлекался в этой комнате. Он тут третий лишний. Но хоть здесь не так жарко, как на улице. Домой возвращаться не хотелось по этой причине. — А ты тоже в геройскую академию ходишь, Шо-та? — спрашивала Кёнха, ложась на живот и укладывая голову поближе к нему. — Да, мы одноклассники, — ответил он и наконец решил выпить. Вкус был непривычным, горьковатым, но не мерзким. — А какая причуда? — интересовалась она, пока Оборо пальцем рисовал круги на её спине. — Стирать другие причуды, — за него сказал Оборо, точно хвастаясь. — Представляешь? Одним взглядом! — М-м, — Кёнха едва коснулась пальчиком плеча Шоты, — здорово. Вы там в UA все такие? А что тебе нравится? — Ну… — замялся Шота и перевёл тему. — А почему, кстати, ты Хизаши не позвал? — он запрокинул голову на кровать, глядя на друг. — Да как-то не хотел его от подкаста отрывать, — выдал Оборо, но Шота ощутил подвох. Один огромный подвох. Нет, конечно, друзья ему как-то говорили о предпочтениях в постели, сразу после того, как обсуждали название для геройского агентства. Шота признался, что как такового опыта у него нет. Хотел уж было отмолчаться, но Хизаши вынудил, а потом начал перебирать всевозможные варианты, с кем Шоту можно свести. А теперь он сидит в доме какой-то девочки. С ней-то, может, всё и в порядке. Миловидная брюнетка, худенькая. Словом, ничем не отталкивающая. Проблема в другом — Оборо нарочно позвал Шоту одного. Он, конечно, неопытен, но не настолько глуп, чтобы не понять. — А у тебя? — сделав ещё глоток, ради приличия спросил Шота. — Какая причуда? — Самая неинтересная, — отмахнулась Кёнха. — Смотри, — она свесила запястье, и на бледной коже проявился розоватый блеск, переливающийся на лучах солнца. — Поразительно бесполезно, да? — Да-а, — ответил Шота. — Уже пьян? — усмехнулся Оборо. — Ещё принести? — предложила Кёнха. Вечер с подоплёкой чувственности персиковой кисеей ложился на город, лучи уходящего солнца просвечивали сквозь флажки, окрашивали белые стены. Розовый ночник загорелся, по потолку поплыли звёздочки с полумесяцами. Кёнха хихикала, когда Шота улыбался их шуткам. К концу второй бутылки она казалась ему вполне очаровательной. Кожа её ног нежная и гладкая, пальцы рук длинные и мягкие. Оборо у стены сидел, хитро блестящими глазами стрелял, с волосами Кёнхи играл и ждал подходящий момент, когда она выйдет из комнаты, чтобы унести пустые бутылки. Шота едва не вздрогнул, когда на плечо ложится тяжёлая рука. — Как относишься к сексу втроём? — не церемонился Оборо, но говорил тихо-тихо. — Кёнха не против. — Ты меня для этого позвал? — шумно вздохнул Шота и заглушил смущение в пиве. — Ну-у, — Оборо широко улыбнулся и растрепал чёрные волосы друга, — всё бывает впервые, да? — он бросил смешок и ободряюще похлопал по плечу. — Ты ведь сразу понял. — А ты дал мне время подготовиться? — горько хмыкнул Шота, сделал ещё глоток, будто алкоголь помогал набраться ему смелости. Секс, мать его, втроём. То, что у Оборо напрочь отсутствует смущение, Шота понял ещё в первый год. Голым его видел чуть ли не весь класс, из душевых он всегда выходил с одним полотенцем — и то было на голове. Чёртово лето. И как же жарко. Есть ведь вариант отказаться и поехать домой, пока результат этого вечера ещё можно предсказать. Он даст согласие и всё, целиком окажется в их власти. Оборо ему плохого не пожелает, Кёнха вполне милая. И всё равно как-то не так. Будто Шота совсем беспомощный, раз ему нужен напарник даже в сексе. — Дал время освоиться с этой мыслью, — Оборо пальцем постучал по виску, — и смириться, — затейливо говорит он и сжимает ему плечо, встряхивает. — Да брось, доверься нам. Тебе нужно забыться. Это всего лишь раз в твоей жизни, а дальше мы втроём пойдём своей дорогой. Ну, мы на стажировку, а она… наслаждаться каникулами. — Вы разве не встречаетесь? — сомневается Шота, ищет какой-то предлог отказаться, но жара и тёплые разговоры разморили его, а последняя банка пива разлилась по телу усталостью и расслабленностью. Отдаться в их власть? Так просто? Он себя правильным человеком не считает, но почему-то в первую очередь думает о девчонке. Она пусть и согласилась, но сама понимает на что именно? — Нет, просто дружим давно, — отмахивается Оборо, — ну, дружим, сам понимаешь… — Ей шестнадцать, — вяло напоминает Шота. — Девушки взрослеют раньше, — выдаёт Оборо с безразличным лицом, а затем смеётся. — Всё окей, Шота, ей просто скучно одной. Родители постоянно в разъездах, вот я это лето и провожу с ней. Само как-то вышло. Шота только и вздыхает, подпирает голову кулаком, вертит банкой и допивает остатки пива. Вот он — вкус этого лета. Тёплый, хмельной и немного горький. — Так что? — спрашивает Оборо. — Если откажешься, мы можем дальше валяться и слушать музыку. Или по домам пойдём, — легко говорит он. — Как хочешь. Слишком уж заманчиво звучит предложение. Попробовать глупость по молодости, когда ещё нет серьёзных отношений, вполне неплохая мысль. Шота не знает, как решиться. Неправильно как-то. Не то, чтобы он в принципе отметает вариант «на одну ночь». Ему кажется, что это даже выход, чтобы не тратить силы на всю ту чушь, что называют «любовью». У него на уме геройство, практика в агентстве, выпуск из академии. А потом… Неизвестность. За окном, где-то там, куда летят птицы, далеко-далеко зреет будущее. В конце концов юность уходит, а ему будет нечего вспомнить, кроме дружбы с двумя громкими одноклассниками. Пора и ошибок наделать. Снизу доносятся шаги, Кёнха поднимается к ним, прядь за ухо убирает и замирает на входе в комнату, вопрос в её глазах рождается. Шота скользит по ней взглядом, присматривается, словно в последний раз думает, стоит ли. — Ладно, — соглашается он. Оборо растягивает губы в довольной улыбке, подхватывает его за руку и легко затаскивает на кровать лицом вверх. — Ну что, Кёнха, — он смеётся и жестом зовёт её к ним, — покажешь Шоте, как ты его хочешь? — Так сразу? — занервничал Шота. — Не боись, — одобрил Оборо, любезно взял Кёнху за руку и усадил на друга, — это всё часть пре-лю-дий. С удивлённым возгласом Кёнха упала на грудь Шоты и не успела упереться руками в кровать, когда Оборо подтолкнул её. На мгновение растерявшись, Шота помог ей приподняться, в глаза заглянул в поисках протеста, но заметил лишь лёгкую робость. Она губы облизнула, к нему наклонилась, отодвигая длинную прядь с его лица. — Можно поцелую? — мягко прошептала она. Шота не ответил, поддался мимолётному порыву и коснулся её губ своими, пальцами зарываясь в волосы. Пушистые, немного спутавшиеся. Поцелуй влажный откликнулся накатывающим возбуждением в паху, в штанах становилось ощутимо тесно. Шота начинает проклинать этот летний вечер — желание пересиливает любое смущение. Губы припухлые, до безумия сладкие, отрываться не хочется. Слышится смачный чмок сквозь пелену напряжения, а следом лёгкий шлепок. Кёнха мычит в губы и припадает к Шоте сильнее, раздвигая ноги на радость облизывающегося Оборо. Шота аккуратно кладёт руки ей на талию, гладить выше или ниже никак не храбрится. На ней лишь тонкая маечка, на плечах россыпь бледных веснушек, а на груди два маленьких округлых соска. Шота старательно не смотрел на них весь вечер, как старательно убеждал себя в том, что это его грязные мысли, тайные желания, а никак не план Оборо. — Трогай, — на ухо мурлыкнула Кёнха, — не стесняйся. Он что-то цыкает, по её выступающим рёбрам проводит и задирает майку, вовлекая в ещё один поцелуй. Кёнха ему отвечает, но с громким чмоком отстраняется резко, когда Оборо сзади стаскивает с неё шортики вместе с бельём. Она на него оборачивается возмущённо. — Не отвлекайся, — невинно говорит Оборо и кивает на Шоту, а сам ставит её на колени и слегка надавливает на поясницу, заставляя прогнуться. Шота внимание Кёнхи на себя забирает, большим пальцем под грудью проводит, поднимается выше, ладонью обхватывает и сжимает. Кёнха теряется, его в уголок губ целует и ахает, когда горячий язык Оборо ведёт между складок и замирает на клиторе. Дыхание сбивается, непослушные руки задирают футболку Шоты, оголяя натренированный пресс. Губы на шее, вдоль живота, пальцы на ремне, на ширинке. Футболка летит с кровати. Оборо помогает Кёнхе сместиться, попутно и с себя верх снимает, украдкой на румяного Шоту смотрит и усмехается. Радуется своей идее. Девичий стон вырывается, тылом ладони Шота прикрывает рот, когда Кёнха языком скользит по длине, исподлобья поглядывает и губами головку обхватывает, опуская ресницы. Жаркие руки с двух сторон держат, грудь сжимают небрежно, ягодицы оглаживают. Кёнха тает, с трудом на четвереньках стоит, когда слабая волна удовольствия пробегает по телу, отзываясь короткой судорогой внизу. Из-за вибраций от её мычания Шота крепко сжимает каштановые волосы у корней, неосознанно не даёт отстраниться. Он тонет и продолжает тонуть в духоте комнаты и ощущениях ярких, объёмных. Кёнха ладонью ласкает, ротиком горячим и влажным опускается, языком помогает, вены очерчивает. Оборо в ягодицу чмокает легко, один палец вставляет — слишком плавно — добавляет тут же второй. — Полегче, — на выдохе просит Кёнха и языком подхватывает нить мерцающей слюны, впиваясь ноготочками в бок Шоты. — Тороплю события? — хмыкает Оборо. — Ну, извиняйте, мне скучновато. — Ты сам это затеял, — хрипло напоминает Шота. — И я это продолжаю, — отвечает Оборо и двумя пальцами входит до конца в податливое лоно. Кёнха стонет, прогибаясь в спине, Шота руку с её волос опускает, на шее едва ощутимо сцепляет. Невольно засматривается на неё, она всё же красива, как ни гляди. Его любование заметив, Кёнха вновь член губами обхватывает, пока ей пряди придерживают. Оборо что-то грязное мычит невпопад, наблюдая, как стенки растягиваются от его пальцев. Он не может больше терпеть, но из последних сил держится, чтобы веселье не заканчивалось как можно дольше, следит, чтобы всем было хорошо. — Извини, — выпаливает Шота, когда Кёнха впивается ногтями в его крепкие мышцы оттого, что он забылся и слишком сильно надавил ей на голову, желая, чтобы она взяла глубже. — Ты уж помягче с ней, — смеётся Оборо, раскатывая презерватив по члену, — она любит нежно. — П-Подожди, — лепечет Кёнха, приподнимается на руке. Шота её без слов понимает, помогает снять майку и почти ловит её, когда Оборо толкается с нетерпением, даже с раздражением лёгким. Кёнха стонет протяжно, грудью падает на Шоту, но он её кое-как придерживает и замечает, как она брови сводит в неоднозначных ощущениях. — Так ты сам понежнее будь, — говорит Шота. — Больно? — опомнившись, спрашивает Оборо и кончиками пальцев спину щекочет, ласково волосы убирает. — Немного, — выдыхает Кёнха. — Прости-прости, — пылко извиняется Оборо, склоняется и оставляет влажный поцелуй где-то у лопаток. — Невозможно спокойно наблюдать за вами двумя, — усмехается он и, выпрямившись, вытирает пот со взмокшего лба. Шота едва не кончает раньше времени, Оборо берёт Кёнху над локтем и к себе поднимает, приживаясь пахом к её ягодицам. В лиловом свете ночника её кожа мерцает и переливается, словно в жемчужной пудре, а от пупка и вдоль груди плывёт звёздочка, другая подсвечивает горошину соска. Шота зачарован, диву даётся от невозможности происходящего, что сводит его с ума нереальной реальностью, где Оборо кусает шею обнажённой Кёнхи, которая тихо стонет от его малейших толчков. Она обоими ладонями гладит член Шоты, когда надевает на него презерватив. В её глазах пелена от неуправляемого желания, где нет границ правильного и неправильно. Есть только грань — нравится и не нравится. Шота её за талию придерживает, когда вспотевший Оборо медленно двигается и громко дышит, прикрывая глаза от удовольствия. Длинные волосы наматывают на кулак, тянут слегка, отчего Кёнха выгибается, хватаясь за плечи Шоты и оставляя на них белые полосы. Это чистое безумие, неутолимая похоть, объятый ими Шота ревностно кусает и терзает кожу на шее Кёнхи, точно хочет оставить на ней следы ярче, чем те, что есть. Оборо предлагает поменяться, подушку за спину подкладывает и с задором глядит на Шоту, что белую ягодицу сминает и готовится входить в истекающее смазкой лоно, готовое принять его полностью. — Можно в ротик, милая? — ласково спрашивает Оборо и убирает её влажные от пота волосы с лица. — Да-ах! — Кёнха выгибается в спине и ногтями впивается в бёдра Оборо, когда Шота плавно толкается в неё. Она не может думать ни о чём другом, когда с двух сторон её заполняют до основания, а руки гладят и мнут с обожанием, теша хрупкое эго. Ноги подрагивают после очередных сладостных судорог, в отголоски сознания врывается здравый смысл и лишь напоминает, что её прямо сейчас любят не один, а двое. Любят мимолётно, грязно и извращённо. Шота наваливается сверху, упирается ладонью в кровать, чтобы не упасть окончательно в вязком чувстве наслаждения, что затмевает рассудок. Тщетные секунды забвенной тишины, когда ничего вокруг ни на йену не беспокоит. Оборо его по мокрому плечу хлопает, просит привстать, чтобы поднять измученную удовольствием Кёнху, чьё тело совсем не слушается от усталости. Втроём они лежат, нежатся в послевкусии, короткими поцелуями делятся. Светает летнее небо, становится свидетелем их любви на троих. Они проснутся, всё закончится. Оборо сказал, что это всего лишь на один раз, попробовать и забыть, сделать маленькой тайной, о которой никто, кроме них, не узнает. Шоте одному не спится. Никак покоя не дают мысли, а ведь голова была пуста всего пару минут назад. Всё сплелось в один плотный и сложный ком, где отрицание сильнее правды и новой действительности. У стены шорох слышится тихий, Кёнха приподнимается и сонными глазками на него смотрит, волосы все растрёпанные. Солнце ещё окончательно не пролило свет на комнату, где Шоте было хорошо. Даже слишком хорошо. Начиная разговорами, заканчивая усталостью. Бессонница, однако, пришла, откуда не ждали. — Не спится? — тихо спрашивает Кёнха, получает кивок и кое-как перелазит через ноги Оборо. Она хватает какую-то футболку с пола, натягивает, а Шота не смеет отвести глаз, когда её тонкие руки изящно выправляют волосы. — Идём, — зовёт она. Ступенька за ступенькой, поворот в коридоре, ещё одна дверь, а за ней серая комната, полупустая: всего лишь кровать и комод. Гостевая, видимо. Шота сразу понимает, что ему предлагают отселиться. Он от этого не оскорбляется, наоборот в какой-то степени радуется. Обычно засыпать получается где угодно, но сегодня воспалённый разум никак не может успокоиться. Хизаши всегда поражался тому, как в любой тёплой обстановке Шота засыпает. Оборо как-то предложил всем троим переночевать в спальных мешках, будто они в походе или летнем лагере. Страшные истории с фонариком шли в комплекте. Несмотря на стажировки и тренировки, лето всё же было особенным каждый раз. Но, пожалуй, эта ночь переплюнула все остальные. — Можешь здесь поспать, — говорит Кёнха, — тебе, наверное, неудобно с кем-то. — Да, есть немного, — врёт Шота и садится на заправленную кровать, холодную. Тело требует отдыха, а сознание никак не прекращает работать, мучает бессвязными мыслями, что перескакивают с одной на другую. — Хочешь поговорить? — спрашивает Кёнха и чуть присаживается, ладошки между ног складывает и ждёт, будто без слов понимает, что нужно Шоте. Но понимает не совсем так. — Или считаешь, что я странная, раз сплю с первым встречным? Шота прекрасно слышит, что подразумевается под словом «странная». За всё время с ней ни разу даже не подумал об этом. Ему судить, если сам согласился, поддавшись низменному желанию? — Нет, — спокойно отвечает он, — твоё дело. — Ты влюблялся когда-то? — вдруг интересуется она. — О чувствах обычно до секса говорят, — бросает Шота. — И со сколькими ты говорил? — вяло усмехается Кёнха и заваливается на кровать, пальцем по его позвонкам сквозь ткань футболки проводит. — С одной было, — говорит он и медленно ложится рядом, чтобы её не задеть. — Как видишь, не вышло. — Не сошлись характерами? — иронизирует она, локтём в кровать упирается и голову придерживает. — Или «я всё делал правильно, а меня не поняли». — Не знаю, как-то всё не сложилось, — признаётся Шота, глядя в потолок. — Она сказала, что я её не люблю, потому что не уделяю ей времени. Но мы в академии почти каждый день виделись, этого мало разве? — Мм, — задумчиво тянет Кёнха, — ну, говорят, когда любишь, то всегда найдёшь минутку, чтобы увидеться. Но ты на самом деле любил её или так, нравилась? — К чему допрос? — он на неё косится, а она к нему на плечо ложится и улыбается. — Я не знаю. Это неправильно, но я почувствовал облегчение, когда мы расстались, — всё же отвечает Шота. — Лучше ты скажи. — Моё сердце свободно, — говорит она, — но ты не влюбляйся, Шо-та. — Ладно, Кён-ха. Он её предупреждение запоминает, пусть и то, кажется, звучит слишком поздно. Шота уверяет себя, что всему виной алкоголь и похоть, он проспится, и всё растворится в прошлом, накроется завесой из времени и потихоньку сотрётся из памяти. Но руки всё ещё ощущают лёгкую тяжесть её дрожащего тела, а возбуждение накатывает мягкой волной, когда перед глазами вновь возникают картинки бездумной и случайной ночи. На её шее его следы, но радости это не прибавляет, ведь там же засосы Оборо. Плевать. Скоро забудется. — Мы оба любить не умеем, — добавляет Кёнха. — Я понял, — отзывается Шота. Утро ленивое в два часа дня, изумрудная листва качается на ветру лёгком, от капель звонких. Шота глаза потирает, по памяти плетётся в туалет, следом на кухню, где во всю хозяйничает бодрый Оборо и пританцовывает, крутя сковородкой. На холодильнике висит записка на магнитиках: «Кён-ха, съешь карри, пока не испортилось, а не выбрасывай!» Шота значения не придаёт, Оборо ему молча стакан с водой двигает и широко улыбается. Прошедшая ночь смывается настолько, что кажется, будто это всё больная фантазия разыгралась. Но нет. Вполне реальная Кёнха спускается к ним с щёткой во рту, волосы в хвост собирает и проходит мимо в ванную на первом этаже. — Как спалось? — спрашивает Оборо и кладёт бекон на сковородку, тот шипит тихо. — Сладко? — Я бы ещё поспал, — выпив воду залпом, отзывается Шота и прокашливается, наваливаясь на обеденный стол. — А надолго её родители уехали? — Без понятия. Может, до конца лета, — Оборо пожимает плечами и вытаскивает лопатку. — А что, повторить хочешь? Он на него через плечо довольно косится, а Шота его мерит полураздражённым взглядом. — Ты каждый день у неё? — вместо ответа спрашивает Шота. — Ну-у, не каждый, но часто, — кивает Оборо. — Влюбился, да? — хохочет он. — А в кого? В меня или в неё? Шота открывает рот, чтобы возразить, но на кухню заходит Кёнха, холодильник открывает, голову набок склоняет и закрывает. — А где меньше калорий? В яичнице с беконом или в хлопьях с молоком? — интересуется она. — Кончай, Кён-чан, — бросает Оборо и переворачивает бекон, — на твоём месте я бы съел и то, и другое. Так и сделаю, — качает он головой сам себе. Кёнха плечами пожимает, встаёт на цыпочки и достаёт с холодильника упаковку хлопьев с радужным маскотом, вертит и ставит на обеденный стол. — Пожалуй, оставлю эту сахарную бомбу тебе, — отзывается она и ловит на себе взгляд Шоты. — Тоже будешь? — Нет, — он мотает головой, глазами цепляется за узелок фартука на спине Оборо. — А что за прикол с калориями? — Это, видите ли, женские загоны, — Оборо крутит лопаткой у виска, — толстая, говорит. — Не толстая, а не даю весу набраться, — хмурясь, поправляет Кёнха. — Чисто теоретически, это во-первых бессмысленно, — вступает Шота, — а во-вторых вредно. Потому что твой организм ещё растёт, а ты не даёшь ему этого делать. — Зануда? — поднимает бровь Кёнха. — Правильно, Шота, так ей, — одобряет Оборо, выключает плиту. — Ты бы на наших тренировках разок побыла и напрочь забыла про эти свои калории, — он подхватывает сковородку, успевает подтолкнуть Кёнху бедром и начинает раскладывать бекон по тарелкам. — О, ты ещё хочешь сказать, что я спортом не занимаюсь? — она скрещивает руки на груди. — Вам бы двоим тактичности поучиться, — недовольно бросает она и уходит. Шота на стул садится, смотрит ей вслед, а затем на Оборо. Они же ничего такого ей не сказали, поддержать вроде хотели, а вышло так, как обычно получается с девчонками. Оборо тарелки на стол ставит, себе ещё достаёт глубокую, хлопья сыпет и замирает. Шота ждёт объяснений. — Оставь, — отмахивается Оборо, — у неё это со старшей школой началось. — На Мидзуку похожа или мне кажется? — тихо спрашивает Шота и берёт палочки. — Мм, — отрицательно мычит Оборо, облизывая палец, — не сравнивай их. Если между нами, у Мидзуки кукуха едет, а Кёнха… тут другое в общем. Ну, знаешь, Мидзуки выглядит как сука и ведёт себя как сука. Кёнха иногда выглядит как сука, но на самом деле девчонка хорошая. Я ж её лет десять знаю, так что ручаюсь, — он кивает и моргает долго, мол, точно-точно, всё так, как я говорю. Вскоре она возвращается с телефоном, садится к ним за стол, насупившись. Облака за окном медленно расходятся, солнце выглядывает, мерцает в каплях дождя, те переливаются, как драгоценные камни. Оборо всячески шутит, за бок щипает Кёнху, чтобы та рассмеялась и наконец позавтракала. Она с ними прощается, мусорный пакет отдаёт Оборо, а сама рукой машет с улыбкой и исчезает за закрытой дверью. Шота выдыхает и ёжится от лёгкой прохлады и влажности улицы. В лужах отражаются небеса, солнце, проезжающий поезд. Оборо до станции провожает, зевает и переодически на друга смотрит, усмехается чему-то своему. — Думаю, Хизаши к нам позвать на неделе, — говорит он. — Не в том смысле. И Немури тоже. Соберёмся впятером, посидим. — Ты её по полной используешь, — ворчит Шота. — У неё друзей в школе нет, — спокойно объясняет Оборо, закинув руки за голову. Волосы голубые на ветру развеваются, в глазах безмятежность с оттенком серым. — Она с Хизаши так-то раньше познакомилась, чем с тобой. Они вроде ладят. Из вагона виднелось небо чистое, золотом светилось. Рядом с лужами плыла тень ссутулившаяся, брызги разлетелись под подошвой. Невольно в памяти всплывали картины прошедшего семестра, все те ссоры, разговоры на повышенных тонах — кричала одна. Шота упрямо не понимал, где ошибся, копался в себе, а потом и его раскопали, ничего, кроме боли, не оставили. Он до последнего считал, что время такое, скорые экзамены нервы расшатывают. Ни в какую не слушал друзей, а те сразу сказали, что лучше кончать с этим, пока ему всю душу не проели. Внешней стабильностью прикрывался, надеялся, что внутри тогда тоже всё стихнет. Стихло быстро, что удивительно. Влюблённые люди на самом деле хотят видеться чаще, что будут искать для этого ничтожную минуту или мизерный повод? Шота не понимал. Уставал. Начиналось распрекрасно, закончилось осознанием, что без отношений лучше. Впрочем, Мидзуки он почти ни разу не вспомнил за столько лет. А говорят, что первую любовь забыть невозможно. Разве что ощущение странности и неестественности происходящего забыть невозможно, потому что Шота ещё долго думал, что отношения — это не его. Если мыслить разумно, то из всех людей в этом необъятном мире найдётся хотя бы один, с которым всё сложится. Вероятность можно повысить, если работать над отношениями, как советуют старшие, но Шота нанимался быть героем, а не чьим-то парнем (к слову тогда преподавание ему казалось чем-то таким же далёким и чуждым). А после других отношений ему и вовсе стало ясно, что сил нет строить то, что можно снести как ветром, скомкать и выбросить. Потраченного времени в каком-то смысле жаль. Но грех жаловаться, ведь всё не так уж и плохо было. Просто как-то не сошлось, не сложилось. Зато, мать его, опыт.***
Шота не знал, чего ждать, когда приезжал в тот самый район, в тот самый дом. Неопределённость его пугала, но он всё равно шёл, потому что боялся упустить что-то важное. «Входи, дверь открыта!» — со второго этажа крикнул Оборо. Шота рассчитывал, что этот день не будет сильно отличаться от других, но застал целую картину, как Оборо уговаривал Кёнху пойти погулять. И правда, они обычно сидели в её комнате. Он как-то и не думал, чтобы заняться чем-то другим. — Не хочу никуда, — жаловалась Кёнха, — там жарко. И мне нечего надеть. — Когда ты в последний раз выходила из дома? — ругался Оборо, словно мамочка. — Давай, пора погреться на солнышке. Сходим в кафе. Хочешь мороженое? — Хочу, — она перевернулась на спину. — Можно дойти до магазина. — До магазина… Ладно, — согласился Оборо и открыл её шкаф. — Ты же из Кореи столько платьев привезла. Почему не носишь? — Они дурацкие, — промычала Кёнха. — Ого, глянь, Шота, — Оборо показал ему вешалку с жёлтым платьем с рюшечками. — Какая прелесть. — Ты стебёшься? — обижалась Кёнха. — Мило, — выдавил из себя Шота. — Во, видишь, даже он оценил, — Оборо щёлкнул пальцами и положил платье на кровать. — Может, украшения какие-нибудь? Или шляпку? Только через полчаса они наконец-то вышли из дома в знойное лето. До магазина добрались всего за пять минут, Оборо накинулся на сладкий лёд, пока Кёнха пряталась в тени шляпы и откусывала мороженое вместе с рожком, чтобы то не успело растаять. Шота жадно пил воду, воздержавшись от сладостей. Чёрт бы побрал Оборо и его внезапное желание погулять. Могли бы завтра. Завтра прохладнее. Или нужно было именно сегодня? Были вещи, которые Шота не понимал так, как понимал Оборо. Он нередко с восхищением завидовал другу, что тот так легко находит общий язык с каждым встречным, чего уж говорить о его подруге детства. — Ну как? Хочешь домой? — Оборо зажал палочку зубами и улыбнулся. — Можно ещё погулять, — тихо сказала Кёнха, смутившись от того, как ему пришлось её уговаривать. — Ты не против? Она подняла большие глаза на Шоту. — Нет, — он мотнул головой, — только лучше посидеть где-то. Сейчас умру. Оборо хохотнул и шлёпнул его по спине. — Кафе! И лимонад со льдом, — пропел Оборо и широкими шагами направился вперёд. — Сколько энергии… — в один голос сказали Шота и Кёнха, удивлённо посмотрели друг на друга и пошли, сохраняя дистанцию между ними. Когда Оборо первым забежал в кафе и уже присмотрел места, Шота вдруг бросил тихое: — Платье. — М? — Кёнха моргнула. — Тебе подходит.***
Он не сразу понял, как много стоили им те подростковые ошибки. Ведомые желанием получить внимание, они наломали столько дров, что разобраться во всём казалось невозможным. То, что началось неправильно, не могло продолжиться иначе. В том была их трагедия незрелости. Они причиняли боль там, где хотели принести радость. Случайно, ненароком. Всё было по-странному хорошо, пока им всем не хотелось большего. Кёнха любила Оборо. Айзава это прекрасно видел, порой даже думал, что она его терпит, соглашается на секс с ним, потому что в эти моменты Оборо рядом с ней. Наверное, она хотела обычных отношений. Чтобы он принадлежал только ей. Чтобы не было никого третьего. Она хваталась за любую возможность быть с Оборо, касаться его и дарить ему любовь, ожидая получить хоть немного в ответ. Айзава ненавидел себя за свою ненависть к Оборо. Это случилось так внезапно, что испугало его. Он ревновал? Ему хотелось, чтобы Кёнха целовала его не только, когда её губы не были заняты чем-то или кем-то другим. Он бы обнимал её в ответ, прижимал к груди, вечерами напролёт слушал вечно скучающий голос. Узнавал бы, как у неё дела в школе, о чём она думает. Оборо был хорошим человеком. Наверное, самым лучшим из всех, кого знал Шота. Прирождённый герой, самоотверженный, желающий отдавать другим больше, чем получает сам. Его доброты и тепла хватало на всех. Он был солнцем, грел всех, кто попадал под его лучи. Мог заставить Кёнху улыбаться, когда она сидела мрачнее тучи. Между ними было что-то такое, чего Шота никогда бы не понял. Оборо заботился о ней. Он из тех, кто считал, что лучше уж опыт с другом по соседству, чем с каким-нибудь левым парнем. Он проводил с ней всё свободное время. Тогда Шота и близко не имел понятия, почему так. Почему Оборо с таким трепетом крутится рядом с ней, если любит другую? Зачем он мучает их? Была у Оборо проблема, скорее обычная человеческая черта. Он заблуждался. Как и они все в том возрасте. Порой Оборо заигрывался и стирал любую грань между ними. В тот день Оборо переставил ламповый телевизор в её комнату, подключил приставку, но так и не смог разобраться, а потому всучил Шоте геймпад, а сам лёг к Кёнхе. Шота не сразу понял, что говорил сам с собой. В какой-то момент ему перестали отвечать, за спиной стало подозрительно тихо. Раздался громкий вздох. Они даже не стеснялись. Шота обернулся. — Вы издеваетесь? — нахмурился он. Оборо нехотя вынул руку из шорт Кёнхи и пожал плечами. — Извини, сложно удержаться, — невинно сказал Оборо. — Хочешь? Иди к нам. Шота неуверенно забрался на кровать. Его двигало не столько желание, сколько тупая ревность. Он не мог позволить другу развлекаться с девушкой, которая так ему нравится. — Можно? — спросил Шота, получил кивок и медленно стянул с Кёнхи шорты вместе с бельём. Без проблем Оборо вставил сначала один палец, затем второй. Шота потерялся, уши горели от стыда. Он снова попал в их ловушку. Угодил в капкан, а бежать уже поздно. Вокруг их пальцев сжимались мягкие, влажные стенки, обволакивали их. Оборо мял округлую небольшую грудь, игрался с соском через ткань майки. Потом обнажённая Кёнха, лежавшая на Шоте, дёрнулась в его руках, возмущённо повернула голову. Оборо медленно двигал мизинцем, растягивая тугие мышцы анального колечка. Новые ощущения захватывали её, она не понимала, нравится ей или нет, но тело откликалось приятными импульсами. Она просунула ладонь между их мокрыми телами, прикрыла глаз, когда Шота поцеловал в висок. — Не надо, милая, — сладко прошептал Оборо, — я не дам тебе кончить так рано. Ты же попросила о большем. Скажи, если будет больно. Кёнха с трудом убрала руку, продолжая лежать на худощавом, но крепком теле Шоты, который тяжело дышал и смотрел из-под опущенных ресниц, пока со лба стекал пот. Его собственный член дёрнулся в нетерпении, капля смазки потекла вниз, он едва не замычал вместе с Кёнхой, когда Оборо вошёл вторым пальцем. — Не зажимайся, — просил он, — расслабься. Шота пытался проявлять хоть какое-то участие, осыпал Кёнху влажными поцелуями, облизывал солёную от пота кожу на шее, гладил её по спине и рёбрам, когда она прижималась к нему грудью. Её кожа была самым красивым, что он видел в жизни. Он наблюдал за перламутровым сиянием изнутри, за маленькими звёздочками и хотел словить каждую. На скуле, на ключице, под грудью. Кёнха тихо рассмеялась. — Щекотно, Шота-кун. Он спрятал улыбку, прижавшись лбом к ложбинке между её грудей. Это было так неправильно. Он каждый раз напоминал себе об этом, постоянно задавался вопросом, а хочет ли Кёнха этого? Почему она соглашается? Будто Шота отрицал, что девчонки могут такое хотеть, пускай Оборо и рассказывал, как по-разному она сама ублажала себя от скуки. Шота сходил с ума. Кровь кипела, несла по венам эйфорию и настолько сильное возбуждение, которое порой не отпускало даже после одного раза. Он не думал, что может быть так хорошо, потому не знал, как прекратить это. Нужно ли было прекращать? Он мог быть рядом с Кёнхой, нежно гладить её, слушать дыхание и видеть в самых развратных проявлениях. — Придётся потерпеть, — сказал Оборо и поцеловал её в плечо, — боль быстро пройдёт. Ладно? — Да… — тихо отозвалась Кёнха и вздрогнула от холода смазки. Оборо приставил металлическую маленькую пробку ко входу, надавил, прикусив губу. Кажется, он сам боялся причинить ей боль, а потому действовал так медленно, насколько мог. Пробка зашла удивительно легко, что он успел выдохнуть, как Кёнха замерла и до красных отметин вцепилась ногтями в Шоту, отчего он слегка поморщился. — Больно, — жалобно промычала Кёнха, из-за чего они оба напряглись. — Сейчас пройдёт, — успокаивал Оборо, сидя рядом. — Может, не стоит? — спросил Шота, убирая влажные волосы от лица Кёнхи, чтобы убедиться, что она не плачет. — Эй? Кёнха неоднозначно помотала головой. — Нормально… — Обними её, — шепнул Оборо. Шота опомнился, обхватил её руками и мягко прижал к себе. Он отвлекал её поцелуем, на который Кёнха не отвечала. Наверное, ей хотелось, чтобы на его месте был Оборо. Он всегда знал, что делать, пока Шота метался, сомневался, думал о чём-то. — Ты такая мокрая, — не без веселья заметил Оборо, — чувствуешь, Шота? Прям стекает… Он, увлечённый поцелуем, не смог ответить, лишь тихо промычал и нахмурился от смущения. Беспардонность Оборо постоянно переходила любые границы. — Я попробую, ты не против? — Оборо поднялся и пристроился сзади. Кёнха громко простонала в унисон с Оборо. Он с трудом держал глаза открытыми, его член входил легко, горячие стенки сжимали его больше обычного. — Чёрт, как узко, — выдохнул Оборо, — это так хорошо. Ты не представляешь. Я уже готов кончить, — судорожно шептал он, громко дыша. Он толкнулся ещё пару раз прежде, чем вышел, чтобы перевести дыхание. — Хочешь попробовать? — Оборо помог Кёнхе лечь на подушки, но вдруг остановил Шоту, когда тот непослушными руками безуспешно пытался открыть презерватив. — Может, без? Не парься, всё под контролем. — Ты козёл, — бросил Шота, стирая пот со лба. — Я? — игриво удивился Оборо. — Не прикидывайся, будто тебе это не нравится. Шота с сожалением для себя открывал в себе ту сторону, которую обычно хранят за десятью замками, потому что говорить вслух о таком неприлично. Это пугает. Хоть никто и не просит тебя хранить целомудрие, не осуждает, но Шота чувствовал непонятный ком в груди, когда смотрел на Кёнху — доступную, готовую принять его. Она вильнула бёдрами, устраиваясь удобнее. По её коже бежали капли пота и смазки. Шота несмело толкнулся внутрь, ахнул от неожиданности и закатил глаза, перед которыми заплясали искры. Неповторимо. Очень узко. Оборо чмокнул его в щёку, усмехнулся на ухо и улёгся рядом с Кёнхой. — Иди ко мне, — ласково сказал он. Они дышали друг другу в губы, Оборо ловил каждый её стон, пока Шота неритмично двигался в ней. Она с трудом стояла на коленях, плавясь под давлением двух жарких тел. — Хорошо? — Оборо попытался заглянуть ей в глаза, но Кёнха лишь промычала в ответ, пока её тело не слушалось, отзываясь волнами оглушительного удовольствия. — Ну-ка… Он сунул руку, коснулся пальцами её клитора, сделал пару движений. Кёнха коротко простонала и шире раздвинула ноги. Шота чуть не кончил, когда её потряс оргазм, и она сжала его так сильно, что у него закружилась голова. Он замер на мгновение, но Кёнха качнулась назад, насаживаясь на его член, требуя большего. Шота упёрся ладонью в стену, ухватился за её талию и жадно толкнулся, вырывая волны блаженства, отдававшиеся где-то в затылке. — Ещё, — просила Кёнха, обернувшись на него. Шота уже не помнил, как Кёнха снова оказалась на нём, как он лениво, медленно и спокойно приподнимал и опускал её, ласкал её язык своим. Оборо вынул пробку, выдавил побольше смазки и приставил головку к сжатому колечку. Он скользнул внутрь лишь на пару сантиметров, и Кёнха рухнула на грудь Шоты, не устояв на коленях. Короткая боль смешалась с удовольствием, с похотью, захватившей её с головой. Она стонала на ухо, гладила по щеке, обмякнув между ними. Ощущений было так много, они были такими сильными, как опьянение. Чувства были такими громкими, что она не слышала ничего больше. — А-ах, — хрипло отозвался Оборо, входя во всю длину. — Блять… я люблю вас. Только Шота несмело толкнулся, как Оборо остановил его: — Чёрт, стой. Нет. Он выдохнул. Шота ощущал, как пульсирует член его друга, словно его тело охватила одна большая галлюцинация. Тесно. Он чувствовал каждое движение Оборо внутри, как Кёнха сжимала их двоих. Этого было так много, что он едва не терял сознание в попытках найти с Оборо единый ритм. — Крышесносно, скажи? — бросил Оборо. Капля пота с его лба упала на спину Кёнхи. — Эй, — Шота позвал её, отодвинул волосы от лица. Кёнха посмотрела на него. Что значил её взгляд? Щёки покраснели, глаза неестественно блестели. Она утянула его в поцелуй, и он с охотой ответил, жадно припадая к её губам. Он чувствовал вибрацию её мычания, пытался отвоевать хоть какое-то право на её необязательную ласку, на её тепло. Оборо двигался всё быстрее, Шота не поспевал за его темпом, придерживал Кёнху, чьи громкие стоны проникали ему под кожу. — П-Погоди, — притормозил Шота, — не могу так. Он вышел первым, потянулся к тумбочке за презервативом, но руки дрожали, не слушались. Оборо медленно отстранился, и Кёнха расслабленно легла на Шоту, который никак не мог справиться с упаковкой. — Давай, — Оборо предложил помочь, открыл презерватив. Шота вздрогнул, когда его пальцы коснулись члена. Если ситуация могла стать ещё хуже, то это происходило сейчас, когда Оборо сам натягивал презерватив на него, трогая его не сквозь ради дела, а настойчиво. Шота растерялся, на что друг усмехнулся. — Да ты маленький извращенец, — веселился Оборо и вдруг наклонился к нему, зажав Кёнху между их тел. Не успел Шота опомниться, как губы Оборо накрыли его. Коротко, играючи, словно проверяя, что изменится после этого. В страстном порыве это же ничего не значит? Поцелуй был таким мимолётным, ни к чему не обязывающим, что быстро растворился в общем хаосе вечера. Зажатая в тиски Кёнха почти не двигалась, только выгибалась, обнимала Шоту за шею и прислонялась к его щеке. Оборо уткнулся лбом в её спину, тяжело навалившись на них. Они толкались невпопад, мычание срывалось с губ, переходило в хриплые, судорожные стоны. Пот застилал глаза. Кёнха кусала губы Шоты, требовала от него больше внимания, и он давал ей больше, чем мог. Оборо вдруг вышел. Стало пусто. Кёнха вскрикнула от неожиданности, когда он резко проник снова в уже растянутое колечко. Её тело пробила мелкая дрожь, она схватила Шоту за корни волос. Лицо исказилось в сокрушительном удовольствии, в столь сильном оргазме, что Кёнха ещё несколько секунд приходила в себя, пока Шота любовался ею, гладил там, где доставал руками. — Я хочу кончить внутрь, — раздалось где-то рядом, — можно? — Да, — на выдохе прошептала Кёнха. Член Оборо каменел, стало так хорошо, что почти больно. Каждая клеточка тела напряглась, подходя к пику. Шота запрокинул голову, Кёнха впилась зубами в его шею, провела языком по укусу. Его сотрясло раскатистое блаженство, и все ощущения доносились до него будто сквозь толщу воды. Как содрогались бёдра Оборо, как Кёнха сжимала их. На мгновение мир вокруг исчез. Опустошение растеклось от груди ко всем внутренним органам. Член подрагивал, обмякал во влажной теплоте. Кёнха первой ушла в душ. Оборо истратил половину пачки влажных салфеток, чтобы вытереться. Шота кое-как натянул трусы. Его смущение возвращалось. Он лежал и смотрел в потолок, боясь случайно увидеть неприкрытое достоинство друга. Похоть отпустила. Стало непонятно, тоскливо и стыдно. — Она тебе нравится? — вдруг спросил Оборо. — Не ври. Я всё вижу. — И что с того? — бросил Шота. — Почему ты так пытаешься это скрыть? Шота не был настроен на этот разговор. Ему не хотелось обсуждать чувства даже с лучшим другом. Он не мог совладать с собой. Не хотел вспоминать о ревности сейчас. — Она видится со мной только потому, что ты здесь, — слова прозвучали, как смертельный приговор его надеждам. — А ты звал её куда-нибудь? — не унимал попыток Оборо. — Она не пойдёт, если тебя не будет, — Шота стоял на своём. — Ты даже не пытался. — Ты дурак, если не замечаешь, что она тебя любит. Вырвалось резко, разрезало душный воздух спальни. — Может быть, — согласился Оборо. — Я ничего не могу сделать с тем, что вижу в ней только подругу. Это… не что-то, что я могу изменить. Я был бы рад, если бы вы начали встречаться. Она хорошая. Так что это ты дурак, Шота. Упускаешь свой шанс. — Тупая была затея, — жалел Шота. — Ты всё усложняешь, — грустно сказал Оборо. — Почему ты просто не можешь наслаждаться этим временем? Каникулы кончатся. Всё изменится. Я думаю, всё же признаться Немури… Так что больше не буду столько времени проводить с Кён. — Ты разобьёшь ей сердце. — Нет, если она влюбится в тебя, — Оборо беззаботно улыбнулся. — Это был твой план? — мрачно заметил Шота. — Нет, — честно ответил Оборо. — Брось, будто я не слышу, о чём вы разговариваете, когда думаете, что я сплю. Я дурак, да. Но я хотя бы разобрался в себе, ладно? Я желаю для вас двоих счастья. Так бывает… иногда хорошие поступки выглядят, как подлость. Кёнха вернулась из душа, и Оборо пошёл следующим, оставив Шоту на последнюю очередь. — Встанешь? — А, да, — нервно вырвалось у него. Кёнха меняла простынь на сухую и чистую, поправляла сбившиеся наволочки, а Шота стоял, сцепив руки в замок у паха, будто прикрывался, хотя его видели уже со всех возможных сторон. Кёнха развалилась на половине кровати. Почему-то она всегда выглядела грустной, отстранённой от этого мира. Он всегда гадал, в чем причина, но так и не мог найти ответ. Порой она была, как оголённый нерв, что любая шутка Оборо не смешила её, а вызывала яркое возмущение и даже обиду. — Почему стоишь? — спросила она. — Ложись. Шота вздрогнул от приглашения, но в итоге вновь занял своё место на полу у кровати. — Что с тобой? Это он должен спрашивать. — Я грязный, — сказал он, — не хочу пачкать чистое. Настала пауза. Кёнха вдруг рассмеялась. — Ты странный. Я о таком не думаю, — она отмахнулась и отвернулась к стене. Он невольно скользнул взглядом по её ногам к коротким шортикам, откуда выглядывали ягодицы. — Не болит? — Ты о чём? — Мне кажется, Оборо сегодня перестарался. Кёнха замолчала, словно сверялась с ощущениями в теле. — Немного, — ответила она, — завтра пройдёт. То самое завтра для них не настало. Он боялся смотреть ей в глаза. Боялся вопросов. Он стоял у входной двери её дома. Волосы липли к лицу. Дождь продолжал лить стеной. Его не впустили. Родители Кёнхи только услышали, что он друг Оборо, и не дали переступить порог. Ему не место в их доме. Напоминает о погибшем соседе. Отец чуть не послал его подальше, сжал кулаки. Наверное, хотел ударить, но не стал бить парнишку. Дурацкие герои. Академия. Зачем она вообще связалась с ними? От них больше проблем, чем пользы. Так всегда было. Айзава поднялся на ленте к окну Кёнхи. Оно оказалось открыто. Дождь капал на стол, оставлял маленькую лужицу. Записка. Кёнхи нигде нет. Прочесть? А не слишком ли он далеко заходит? «Простите». Так начиналось письмо. С каждым словом Айзава читал всё быстрее, не хотел верить, что это правда. Кёнха признавалась, как тяжело ей было в последнее время, как она была бы рада встретиться где-то там с отцом, Пак-куном и Оборо. Она устала терять тех, кого любит. Это невыносимо. Она сдалась. Просила прощения за то, что больше не может бороться. Убеждала, что приняла это решение не сразу, потому оно обдуманное. Не один месяц она носила в себе эту разрушительную мысль. Оборо был единственным, кто держал её здесь. Теперь не стало и его. Неужели она думала о смерти, когда не могла уснуть? Она думала о смерти, когда они гуляли? Она думала о смерти, когда они были рядом, и никто не заметил? Айзава стоял посреди комнаты. Гирлянды не горели, на улице непроглядная ночь. Ещё никогда прежде в этой спальне не было так пусто. Он не верил. Почему он не оказался рядом, когда всё случилось? Хотя бы её. Он мог бы спасти хотя бы её. Кёнха не могла покончить с собой, не могла умереть. Не могла… Её образ в памяти был таким живым и ярким, что представить её мёртвой было невозможно. Он едва принял то, что больше нет Оборо. Не мог принять, что её тоже нет. Шутка, розыгрыш — о, будь это розыгрыш, Айзава был бы вне себя от гнева настолько же сильно, насколько обрадовался, что Кёнха жива. Он бы сделал всё для неё, пробыл бы с ней сколько угодно, лишь бы она не сделала это с собой. Признался бы, надавал бы обещаний и обязательно сдержал. Только бы она осталась жива. Глупая девчонка. Самая глупая. И он глупый. Самый глупый на свете. Снизу доносились голоса родителей Кёнхи. — А я говорила надо было ехать вместе с ней! — кричала мама Кёнхи. — Гавайи-Гавайи! Сдались тебе эти ебучие Гавайи?! Свозили бы её в Киото, она же там не была, всё просилась! — Ты сама чемодан собрала сразу, как я сказал, что покупаю билеты, — устало вздохнул мужчина. — После смерти Пак-куна она никуда не хотела, я и подумал, подростковый возраст такой, может, ей лучше одной побыть. Кто же знал, что этот соседский мальчик погибнет? — Мы теперь его родителям по гроб жизни обязаны, — громко ругалась госпожа Пак. — Если бы Ширакумо-сан не пришла проведать её, то что бы мы сейчас делали? Собирали деньги на похороны собственной дочери?! — горячо выкрикивает она. Айзава напрягся. Так Кёнха жива? — Ну, всё-всё, дорогая, — успокаивал господин Канамура, — всё обошлось. Впредь не будем уезжать надолго и без неё. Я оплачу всех врачей, отведём её к психотерапевту, отправим в частную школу. Всё наладится, вот увидишь. — Поздно ты решил стать хорошим отцом для неё! — не унималась Пак. — Как таблеток наглоталась, так мы сразу хорошими родителями сделались. Не понимаю… — рыдала она, — как я могла не заметить? Айзава положил записку на место и с трудом нашёл в себе силы уйти. Кёнха, должно быть, лежала в больнице. Нужно ли ему навестить её? Он будет жалеть, если с ней что-то случится. А если ей действительно станет хуже при виде его? Настала глубокая ночь прежде, чем он выяснил, в какой больнице и палате разместили Кёнху. Свет в окне горел, но слабый. Наверное, она спала. Это остановило бы его, но не сегодня. Он залез в окно, оставил после себя мокрые следы на полу. Её лицо было бледным, осунувшимся. Под глазами залегли синяки. Матовая, мертвенно-бледная кожа не переливалась. Кёнха открыла глаза. Они так ему нравились. Светло-карие. Янтарные. — Шота? — прошептала она, поднялась на локте. — Что ты… — Прости, — перебил он. Вина стала его второй плотью и кровью. — Я не спас его. — А должен был? — Не знаю. — Даже герои не могут спасти каждого, — отвернулась Кёнха. Её голос звучал слабо и хрипло. — Ты уйдёшь? — Да, — честно ответил он. — Тогда уходи сейчас. Мгновение. Шота исчез. Ему никогда не стать кем-то большим, чем приложением к Оборо. Неуверенный в себе юноша, неопытный, робкий. Такие никому не нравятся. На что он вообще надеялся? Что сможет своим присутствием облегчить её боль? Что они вместе смогут пережить это? Он всего лишь напоминание, приставка, ненужная часть пазла. Её родители правы. Кёнхе стоит забыть о них. Шоте стоит забыть о ней. Он пытался. Как бы он ни старался — не мог. Ведь будет в её жизни тот, кто обязательно о ней позаботится? Ей нужен был кто-то. Наверное, он понимал это чувство тоски не по кому-то конкретному, а просто так. Потому что рядом никого нет. Ты один. Это не могло не пугать. Когда он хотел увидеться снова, то было поздно. Несколько месяцев Шота боролся с собой, уговаривал себя, врал и убеждал, пока совсем не запутался. Решил, что плевать. Будь, что будет. Ведь нет ничего важнее желания быть рядом, правда? Несмотря ни на что. Вопреки всему. Он согласен дружить. Не надо никакой романтики, поцелуев. Не надо и прикосновений. Ему хватит дружбы. Редких встреч, может, даже прогулок. Это симпатия? Привязанность? Он не понимал и не знал. Любовь? Такое громкое и страшное слово. Неважно, какое название дать этим чувствам — они были, и Шота не мог их искоренить. Но уже поздно. Кёнха переехала из того дома. Он не знал, куда. Может, её родители вовсе решили уехать из страны. Обратно в Корею. Там, наверное, тоже неплохо. Он так и не узнал, где она жила, в какую школу ходила. Через пару лет впервые увидел её в рекламе. Она светилась, улыбалась. Играла на камеру или в её жизни и впрямь всё наладилось.***
Дыхание сбилось. Он обнимал одной рукой её талию и прижимал к себе. Столько лет прошло. Он помешался. Или ревность выжгла в нём остатки здравого смысла. Херов собственник. Он так ненавидел в себе эту черту, но ничего не мог сделать с ней. Это разъедало его внутренние органы, парализовало мозг. Как болезненна была невозможность вернуть время, исправить ошибки. Он хотел владеть ею в самом ужасном смысле, но не претендовал на её сердце. Врал себе, что случайно видел все те новости о браке, а потом надеялся найти заявление о разводе. Он же пророчил им год или два. Кёнха была вместе с тем мужчиной семь лет, а он ни разу не смирился с мыслью, что она принадлежит кому-то, кроме него. Ужасно. Он так себя винил за всё, что сделал и не сделал. Разрушал себя по кусочкам каждый день, но легче не становилось. Он боялся упустить её снова и готов был на всё, только бы Кёнха не покинула его. Ещё тринадцать лет он не выдержит. Даже год будет ему не по силам. Айзава опёрся на стол, приходя в себя, кое-как застегнул ремень. Она дала ему прикоснуться, напомнила, как хорошо ему именно с ней. Подло. Доступная и одновременно недосягаемая. Всегда была такой, а он хотел большего. Может, она тоже испытывала к нему что-то? И её чувства были так хрупки, что она оберегала их, чтобы никто и никогда не подобрался к ним. Это больше походило на правду, чем всё то, что он знал. В эту правду ему хотелось верить, ведь с ней можно что-то построить. Он бы пообещал, что будет обращаться бережно. Он бы сдержал слово. Слишком большая пропасть теперь между ними. Все эти годы он кормил тоску собственным мясом, а теперь она разрослась, вернулась в разы сильнее. — Пойдёшь отсыпаться после работы? — спросила Накамура в безуспешной попытке застегнуть блузку с оторванными пуговицами. Айзава не отрицал, что перестарался. — А тебе ещё нужна помощь? — он поднял ленту с пола. — Нет, справлюсь, — ответила она, задумчиво постучала пальцем по столу и облизала опухшие губы. — У тебя помада на щеке, — наконец сказала Накамура и провела большим пальцем по его щетине, стирая невидимое пятно. Айзава знал, что там ничего нет, и всё равно невольно наклонился к ней, будто хватался за мнимую возможность быть ближе к её закрытому сердцу. — Слышала, работаешь учителем в UA, — тихо начала она. — Да, — Айзава уже собирался уходить, но остановился в прихожей. — Там есть свободные места? — На какую должность? — Преподавателя, — ответила Кёнха, ища в коробке, что надеть вместо блузки, неспособной прикрыть бюстгальтер. На её груди мерцали тусклые звёздочки. —У меня есть образование. — Я спрошу, — он кивнул.***
Она цокала каблуками по коридору с маленькой сумочкой на предплечье и с документами подмышкой. Школа опустела после последнего звонка. Большинство ушли готовиться к выпускным экзаменам, кто-то тренировался до последнего пота. Общий курс ещё убирался в кабинетах. Накамура зашла в учительскую и наткнулась на Айзаву, у компьютера он разминал затёкшую шею, не сразу обернулся на шум двери. — Директор сказал, вы покажете моё новое место, — уведомила Накамура. — А, да, — Айзава лениво поднялся и оглядел столы, — пока можете расположиться за тем у окна. Потом господин Кагуя уйдёт на пенсию и освободит вам стол. — Маловато места… — Накамура недовольно осматривала чужой стол, доверху забитый документацией. — Ладно, раз сегодня уроков больше нет, я возьму работу домой. Когда вы уходите? — Хотелось бы прямо сейчас, — ответил Айзава, развалившись на стуле. — Ваше присутствие здесь обязательно? — Полагаю, нет. — Вас подвезти? — спросила она. — Это не кокетство. Мне не помешают руки, чтобы отнести пару книг. Парой книг оказалась целая коробка литературы. Айзава поставил её на заднее сидение, а сам устроился спереди, пристегнулся и с удовольствием решил подремать всю дорогу. Ночью ещё ждал патруль, утром снова работа учителем. Накамура изредка поглядывала на него и задавалась вопросом, как он вообще живёт в таком графике. Видимо, никак, раз жертвует личной жизнью. Ничего не изменилось. Её это даже бесило, но порой приходится идти на уступки, если кого-то любишь, верно? Любишь… Она задумалась и едва успела затормозить на светофоре, отчего Айзава дёрнулся и открыл глаза. — Сколько лет ты водишь? — только и спросил он. — С восемнадцати, — прошипела она, — на каблуках неудобно. — Ага, — с недоверием бросил Айзава и отвернулся, снова погружаясь в сон. Накамура прикусила губу и покрепче вцепилась в руль. Почему он такой? Почему она вообще до сих пор задается этим вопросом? Он всегда был для неё загадкой. Казалось бы, всё просто — его ничего не интересует в жизни, кроме геройства. Не интересовало что тогда, что сейчас. Ей хотелось, чтобы он был другим? Тогда исчезло бы то, из-за чего она не могла забыть его все эти годы. Наверное, она его ненавидела. Да, в какой-то степени точно. Он так сильно обидел её, что теперь не имел никакого права вмешиваться в её жизнь. — Ты прочтёшь всё это до апреля? — спросил Айзава, занося коробку в квартиру. — Тебя удивляет только это? — язвила Накамура, с блаженством снимая туфли. В маленькой прихожей они стояли рядом. Вдруг он стал выше на несколько сантиметров. Неужели так вырос? Он и раньше не был низким, но чтобы такая разница? Она дышала ему в ключицы и никак не могла поднять глаз. — Хочешь, чтобы я сказал это вслух? — он оставался спокойным. — Не ожидал, что ты закончишь магистратуру. Ещё и в области физики. Ты всегда могла больше, чем рекламные фотосессии. — Почему… — её голос дрогнул, надорвался. — Приходи завтра на моё занятие. В восемь, после классного часа. Посмотришь, как я работаю. У тебя же нет опыта? — перебил он. — Нет. Айзава ушёл, оставил её наедине с комком непонятных чувств в груди. Она слышала, как открывалась дверь соседней квартиры, как скрипел его пол. Накамура опустилась на порог, прислонилась плечом к стене и ещё несколько минут просидела так. Столько раз она вслух вспоминала всё то, что с ней произошло. Все подробности того лета. Она говорила об этом снова и снова, пока не перестанет болеть. Ей казалось, что перестало. Врач обрадовал улучшениями, похвалил за то, что она не бросила учёбу, что нашла себя в работе моделью. Родители выдохнули. Отец пообещал оплатить всё, что угодно. Они съездили во Францию. Вроде даже отпустило. Только она не переставала ждать, что однажды Шота каким-нибудь чудесным образом найдёт её. Прошло пять лет. Он так и не явился. Один мужчина проявлял к ней интерес, она решила ответить. А вдруг получится? И самой смешно. С такими мыслями никогда ничего не получается. Сколько бы она ни лечилась, кажется, не существовало таблетки, способной раз и навсегда заглушить ни боль, ни другие сильные чувства. Только недавно она перестала думать о смерти по привычке, хотя полюбила жизнь уже давно. Наверное, Оборо желал ей лучшего, несмотря на то, что его сердце принадлежало другой. Он бы так же сильно расстроился, если бы с ней что-то случилось, неважно, будь она всего лишь подругой или его девушкой. Ей потребовалось время, чтобы понять эту простую истину. Теперь её хрупкий мир снова рухнул. Она вновь ощущала себя той девочкой, которая ничего не понимала, боялась и пряталась. Как смущалась на самом деле, когда в её дом пришёл Шота. Она вновь смущалась. Хотела поставить точку после стольких лет, но это оказалась запятая. — И что мне теперь с этим делать? — прошептала она себе под нос.
