Экая оказия

– Да не может такого быть! – возмущённо стукнул могучим кулаком по крышке стола игумен Афанасий. С такой мощью ударил, что звякнули серебряные начищенные до блеска столовые приборы о тарелки тонкого фарфора. А стопки с настоянной на травах водкою ажно подпрыгнули, не потеряв однако ни капли драгоценной влаги. Чего нельзя было сказать о бокале с вином, недопитым кем-то из приглашённых дам, – густо-бордовая жидкость пролилась, замарав белоснежную скатерть. Неслыханный скандал, и всё это в день пресветлого Христова Воскресения! – Право, батюшка, простите ради святого дня Василия Трифоновича. Он оговорился, ничего обидного не имел в виду, – поспешила оправдаться за драгоценнейшего супруга хозяйка усадьбы, Елизавета Петровна Ландышева. Гости, собственно, и собрались на террасе у Ландышевых не только ради пасхального разговления, но и дабы поздравить милейшую Лизоньку с отложенными на неделю – во время Великого поста приключившимися – именинами. Богато накрытый стол украшала корзинка крашеных яиц, ждали своего часа высокие, пышные, в сладких белковых шапках куличи. Праздничный обед давно плавно перетёк в ужин, собравшиеся с удовольствием испробовали и многочисленные закуски, и изжаренное на углях нежнейшее мясо, а уж сколько раз, перемежаясь с тостами за здоровье именинницы, прогремело гулкое «Христос Воскресе» – и не счесть. – Нет, я не оговорился, отнюдь, – запротестовал уставший от праздничных приготовлений да изрядно вкусивший настойки Василий Ландышев. – Но обидеть не желал. Просто высказал примера ради: мол, бытует в округе и такая сплетня, якобы отец Афанасий… – Господа и дамы, а давайте поговорим о погоде, – томно обмахиваясь веером, совершенно бесполезным в наступившем внезапно, как это бывает при цветении черёмухи, лютом холоде, и одновременно кутаясь в меховую горжетку, пролепетала соседка Агриппина Григорьевна Дальская. – Удивительное дело, дождь нынче трижды принимался! – Бессовестная ложь! – вновь громогласно заявил игумен и так грозно сверкнул очами из-под густых бровей, что можно было сей суровый взгляд счесть источником небесной молнии, коей, по простонародному поверью, Илья-пророк шугает попрятавшихся по горшкам и крынкам мелких бесов. Горничная Палашка, прислуживавшая за столом, уронила медный поднос, расколотив половину составленной на него посуды, да никто и не заметил – все, затаив дыхание, ждали, что батюшка скажет далее. – Уйди с глаз долой, бестолковая, – шикнула на девку Елизавета Петровна. – Да ведь я, – хлопнув кулаком теперь по наперсному кресту, сияющему на его широкой груди, продолжил отец Афанасий. – Я в остроге нашем сидельцев, горемык несчастных, окормляю. Неужто мне бы на сие богоугодное дело благословение было дадено, ежели бы я был таким нечестивцем, каковым вы, Василий Трифонович, меня здесь представляете! – Да что вы, право слово, – прошелестел чей-то голос с краю стола. – Тут намедни про городского главу говорили: тоже якобы не без греха он. Да и Господь бы с ним, пусть творит, что желает, под одеялом-то, лишь бы из казны не воровал. – Помилуйте, страсти-то какие! – ахнула Агриппина Григорьевна, выронив веер из рук. – Я же ни в чём не обвиняю и обидеть не желал, – вновь «завёл шарманку» Василий. – Повторяю лишь, что досужие языки болтают. – Кое о чём и промолчать бы следовало, – тихо укорила мужа Елизавета Петровна. А затем обратилась к робко притулившемуся по левую руку от игумена пришедшему с ним бледному юноше. – Вы, Павел Иванович, отчего-то ничего не едите. Не побрезгуйте, возьмите куриное стёгнышко. Дайте-ка я сама вам выберу самое зажаристое. – Н-нет, благодарю, я сыт, – смутился юноша, коему непривычно было обращение с отчеством. Откуда только госпожа Ландышева его вызнала? Придя, он представился как Поль и вообще не предполагал, что кто-то станет с ним разговаривать. Старался быть как можно тише и незаметнее. Теперь же, как принялся господин Ландышев обсасывать, как куриные косточки, сальные сплетни, он лишь алел щеками да ясных глаз ни на кого не подымал. Всё думалось: не иначе, гости как раз на него и поглядывают с осуждающим любопытством. И почто игумен Афанасий привёл его в это достопочтенное общество! Представил чин по чину как своего молодого друга, подающего надежды художника. Право, с кистями да красками Поль управлялся намного ловчее, нежели с застольными беседами. Добросердечен и вежлив был от природы, и этикету обучен, а всё ж сидел за столом «этакой букою», как маменька когда-то ему, ребёнку ещё в те поры, говорила. Теперь вроде бы и взрослым стал, а всё стесняется незнакомых. Одна Елизавета Петровна здесь – светлый ангел, больно похожа на маменьку, только годами значительно моложе. А вот муж её – ох и страшон со своими усами врастопырку! И вещи про отца Афанасия говорит прегадостные, стыдно слушать. Сейчас бы прочь от всех тех дам и господ! И что им вдвоём дома-то не сиделось, чего ради в гости понесло? Экая оказия! Дома хорошо, тихо за закрытыми плотно дверями и не надобно притворяться, будто они чужие друг другу. Прижаться можно к крепкому плечу, а можно и дотянуться губами своими до прячущихся под густой бородою алых, как духовитая земляника, любимых губ да слиться не в пасхальном нарочитом поцелуе, а в глубоком, полном настоящей страсти и нежности. И скользить далее по крепкому белому телу, что спрятано теперь от досужих глаз под рясою, под строгим облачением священнослужителя. И принять в себя мужское естество – через боль и слёзы, а всё ж так сладко! Размечтался, эх!.. – Да я хоть и духовного чина, – вдруг пьяно разоткровенничался игумен Афанасий, – а всё же ничто земное не чуждо мне. Я ведь женщин люблю! Слышишь, Павлуша? – обратился он к Полю, зябко вздрогнувшему от его слов. – Ведь я женщин люблю больше, чем тебя! Хлопнул по-братски по плечу, обращая для окружающих сказанное в шутку, а другой рукою под отвисшей скатертью с силою сжал его колено. Лицо Поля исказилось гримасою, выражавшей обиду и недоумение, а тем паче – жгучую ревность. Что там ещё за женщины, кого это Афанасий любит?! Не намерен Поль его ни с кем делить… окромя самого Господа, тут уж никуда не денешься. Поль тотчас ужаснулся ереси, что ему в голову вошла, и мысленно перекрестился. А игуменская ручища всё шарила по его колену, а затем и по бедру, подымаясь всё выше и выше, почти достигнув того места промеж ног, где назревало уж у Поля, грозя стать заметным, стыдное его удовольствие. Прикусив нижнюю губу, сидел Поль теперь в напряжении, тянул на себя край скатерти, стыдливо прикрываясь, и уж ни об чём более не думал, как об одном: скорей бы из-за стола вон, быстрей бы в бричку – да и домой, в баньку жаркую или в спальню да двери запереть накрепко. – Палашка! – закричала именинница прислуге. – Убирай закуски да неси живей самовар! Вот и гости за чаем, к радости Поля, о сплетнях позабыли, принялись обсуждать, за сколько в соседнем имении гнедого жеребца продают да по всем ли приметам выходит нынче урожайный год. Агриппина Григорьевна с веером своим у Поля что-то о живописи спросила, да он ответил невпопад. Следовало бы ему быть поприветливее, авось барыня портрет закажет – деньги ведь нужны, не всё художнику у отца Афанасия из милости Господней в приживалах-нахлебниках сидеть. Когда-либо Поль расхрабрится да покинет его, отправится из уездного городка в столицу, в Санкт-Петербург, лучшей доли искать. Там всяко лучше и по живописной части, и знакомств каких новых можно завести, да и никому до тебя не будет дела, не станешь всякий раз, чуть что, вздрагивать да озираться, не станешь опасаться этакой оказии. Когда-либо… но покамест нет на это у Поля ни возможностей матерьяльных, ни душевных сил, словно привязан он нитями незримыми, да очень крепкими к отцу Афанасию. И отвязаться будет нелегко, рвать придётся по-живому…