Белые журавли

Мне кажется порою, что солдаты С кровавых не пришедшие полей, Не в землю нашу полегли когда-то, А превратились в белых журавлей. Они до сей поры с времен тех дальних Летят и подают нам голоса. Не потому ль так часто и печально Мы замолкаем, глядя в небеса? © «Журавли»; Б. Ш. Окуджава

***

Многие забыли, что такое война. Или не хотят понимать, что это. Забыли многие то, какой ценой нам досталось чистое небо над головой и мирное спокойное время. И часто люди стали не уважать героев тех страшных событий. Но давайте мы вспомним об этом и перересёмся в прошлое… Двадцать второго июня 1941 года около четырёх часов утра у стен Брестской крепости прогремел первый взрыв. Огонь был неожиданно открыт немецкой артиллерией, которая застала всех врасплох, несмотря на то, что беду уже давно ожидали. Город Брест стоял на пути нацисткой Германии к России одним из первых и был подготовлен, но начавшаяся бомбёжка оказалась слишком внезапной. Ото всюду слышались крики, шум, выстрелы. Полетели обломки, поднялась пыль. В глубине души каждого солдата засел страх погибнуть и упустить врага, дав пробраться ему дальше, но тем не менее бойцы отчаянно шли в бой, полные решимости и мужества. Ближе к пяти часам утра немецко-фашисткие силы начали штурм Брестской крепости. Атака была неожиданной, и защитники оказались разбиты на несколько очагов, где они упорно продолжали бороться за свободу, дом и свою Родину. Немцы явно не ждали такого сопротивления. Они надеялись захватить город Брест за один день, ни на час позже. Но солдаты, державшие оборону ради своей Отчизны, были полны решимости не пускать противника до последней капли крови. Каждый из них был готов сражаться до самого конца. Всё успокоилось. Битва окончилась, но победы не было. Временное затишье. Страх и усталость сковывают тело и сознание. Везде стоят запахи крови и прожённой земли. Из пушек оставшихся танков валит дым. Раненых выживших солдат с поде боя перетаскивают в крепость, которая уже местами обрушилась и значительно потрепалась. Еды и воды очень мало, запасов других нет и ждать их неоткуда, поэтому сегодня защитники крепости решают остаться без ужина, чтобы сэкономить продовольствия. Небо застилает чёрный плотный дым, разрезая редкие лучи солнца и делая их тусклыми и бледными. Со лба стекает пот, смешиваясь с кровью и пылью на коже. Лица у всех грязные и уставшие, но в глазах ещё горит боевой огонь. Около полуразрушенного окошка одиноко сидит молодой боец — такой же обычный человек, как и все здесь. Он ещё не знает, но он настоящий герой, как и все, кто там находился, ведь ему хватило смелости остаться и защищать Родину с оружием в руках. Никто его почти не знает в наше время. О нём возможно вовсе никто не помнит. Для многих он и есть тот самый безымянный солдат. Ему можно было дать с виду лет двадцать пять или больше, но по сути ему только-только исполнилось восемнадцать лет. Его бледное лицо испачкано сажей. Тёмные каштановые волосы все в пыли и взъерошены в разные стороны. Яркие зелёные, как трава, но в то же время глубокие, как болото, глаза опущены на свои тонкие пальцы. Левый рукав кители оборван, а под ним, уродуя кожу, зияло кровавое пятно, которое растекалось по ткани. Вчера парень увидел такое, что заставило его за миг постареть на несколько лет. Он не представлял, каким он будет в конце. В его голове не укладывался даже завтрашний день. Вдруг он умрёт прямо сейчас! Из-за мрачных мыслей юноша ничего не замечает вокруг себя. Он только мрачно глядит в окно, наблюдая за потухающим огнём на полностью прожжённом дереве, которое видимо больше никогда не зацветёт. То же самое творилось и в душе молодого солдата. Он был красив и юн, но места для чего-то прекрасного в нём не осталось. Огонь оставил дыру в сердце, где теперь обитала одна пустота. Парень мог бы ещё долго смотреть на догорающее дерево но резкая острая боль словно отрезвила его. — Ай! Девушка, что вы делаете?! — возмущению его не было предела; он одёрнул руку (что только причинило больше страданий) от мокрой холодной тряпки, которую в своих ручёнках держала миловидная девушка. — Кто вы такая вообще?! — Во-первых, вы ранены, — откашлялась она, спокойно и одновременно как-то гордо глядя на солдата. — Во-вторых, я между прочим медсестра, и я, следуя своему долгу, отказываю помощь. Поэтому прошу вас, будьте любезны сидеть смирно. — Мне никакая помощь не нужна, — фыркнул молодой человек и отвернулся к окну, показывая, что не собирается разговаривать. Медсестра только покачала головой. Отступать — явно не в её духе. Она была обязана помочь, поэтому быстренько обмакнула тряпку в серой воде и вновь попыталась обработать рану. — Ты глухая что-ли?! — ядовито с нескрываемым недовольством прошипел парень. — От колкости вашей возможно и оглохла, — хмыкнула девушка и потёрла тряпкой окровавленный участок. Юноша тут же дёрнулся назад и выкрикнул: — Ау! Уйди от сюда! Иди вон, другим помогай! — В чём причина вашего отказа?! — теряя терпение, громко спросила медсестра. — У вас может произойти заражение крови. Неужели вам жить надоело?! — Да, — в очередной раз грубо ответил ей солдат. Девушка не ожидала такое услышать. Что угодно, но не это. Сейчас перед ней находился незнакомый человек, который был разбит. Она догадалась, что с ним не так. Было видно, что он понёс чью-то тяжёлую утрату и не может смириться. Девушка сострадала этому солдату. Ей его стало жаль. И она, обойдя его, села возле окна напротив угрюмого парня. — Уйди уже, а! Оставь меня! — проворчал молодой человек. — Какая же ты надоедливая, ей Богу… — Я знаю, — девушка уголками губ улыбнулась и протянула руку. — Мы не с того начали. Я — Елена. Может по простому — Лена. А вы? И только сейчас он посмотрел на неё. Впервые он увидел такое милое безобидное создание. Девушка напоминала чем-то ангела, хоть и была вся в саже и пыли. На её хрупких плечах лежали длинные белокурые распущенные косы. Глаза её были голубо-серого цвета, их подчёркивали светлые пышные ресницы. А фигура тоненькая и худенькая, словно её создавали из лёгкого фарфора. И хоть парень оказался очарован её красотой, он сохранил безэмоциональное лицо и сухо пожал её руку, пробубнил: — Павел. Можешь звать Пашей. — Очень приятно, Павел, — улыбнулась Лена. — У вас случилось горе. Я права? Павел в который раз усмехнулся, но его усмешка была явно натянутой и выходила грустной, вялой и кислой. — Ну, права, — шикнул он. — И что с того? — Всё наладится, — девушка положила свою ладонь на его руку. — Как же… — Паша фыркнул и закатил глаза. — Вы не одиноки, я уверена, — Лена нежно погладила парня по руке. — Нельзя сдаваться, ибо это будет означать, что вы проиграли. Даже если смерть близко надо бороться, чтобы не дать себя врагу. В противном случае не видать нам ни мира, от спокойствия. Парень поднял на Лену изумлённый взгляд. Она снова ласково улыбнулась и всё также гладила его по шершавой коже, но не смотрела на него. Взгляд её был устремлён в окно (точнее в то, что от него осталось). На дерево, которое в конце концов потухло, опустилась большая белая птица на тонких чёрных лапках. Она повернула голову и своим длинным клювом пощипала перья. Птица будто что-то искала на на выжженной, но не находя ничего, возвращалась к прежнему занятию. Прекрасной птиц был журавль. Он грациозно и изящно восседал на оставшейся части ветки. — Белый журавль к удаче, — наблюдая за птицей, прошептала Лена. Павел же завороженно смотрел на медсестру и чувствовал, как дыру в сердце заполняет тепло. Но парень не хотел ощущать влечение или привязанность к кому-либо, поскольку сразу боялся потерять. Только противиться совсем он не был способен. Что-то его тянуло к этому милому «ангелу». Не выдержав внутренних противоречий, Паша отвернулся. И пока он не смотрел, Лена быстро обработала рану. Довольно улыбнувшись проделанной работе, девушка потрепала парня по плечу и, взяв таз, ушла. Она не сказала больше ему ни слова, посчитав их лишними. Но Павел к этому моменту уже не был так угрюм и холоден. Он поднял взгляд, но «ангела» ни перед собой, ни где-то рядом он не увидел, потому снова вернулся к наблюдению за журавлём, который что-то забыл в краю, где всё горело и погибало в огне. К журавлю прилетел его сородичь. Он был меньше, но также прекрасен, как и первая особь. Птицы потёрлись кончиками клювов, запрокинули головы, что-то прокричав, затем вновь переключились не нежности друг с другом. Так повторилось несколько раз, после чего оба белых журавля распахнули крылья и поднялись ввысь, где по небу летела их стая. — Паша! Вот ты где! — окликнул Павла другой молодой солдат. — А я уже испугался, что тебя… Ну, это самое… Он не договорил, вздохнул и, усевшись рядом с Пашей, приобнял его за плечо. У него были такие же зелёные глаза, но иные черты лица, более острые, и ярко-рыжие растрёпанные волосы. Вместе с тем он казался выше и крупнее, чем Паша, являющегося ему родным братом. — Дим, я в порядке, — Павел сухо на мгновение приобнял Дмитрия, затем убрал руку. — Ты сам как? — Всё хорошо, — Дима натянуто, но при том искренне улыбнулся и свободной рукой ещё больше взъерошил себе волосы. — А ты чего здесь один? Забыл уже, что брат у тебя есть? — Да помню я про тебя, — тихо хмыкнул Павел. — Про такого, как ты, хрен забудешь! Особенно то, как ты лезешь, Бог знает, куда. — Хе-хе, я в курсе, — чуть рассмеялся Дима, но увидев на лице брата тоску, сам опечалился и ещё ближе прижал к себе Пашу, прошептав, — И всё-таки Земля вертится… Мы победим, верь мне. И потом мы вместе к Машке отправимся в Москву! — Ей всего четырнадцать… — вздохнул Паша. — На кой мы её оставили одну с тёткой?! Они не управятся без нас! — Не волнуйся, — ободряюще похлопал его по плечу Дмитрий. — Она сильная! И тётка у нас ещё — ух! Сам чёрт об неё ногу сломит! — Надеюсь, — сглотнул ком Павел, ощущая страшную сухость в горле. — Першит… А воды совсем чуть-чуть осталось. Нельзя трогать. И мы не знаем, что будет завтра. Вдруг мы не увидим больше никогда ни тёть Любы, ни Машки, а ты со своей Светкой не успеешь жениться! — Эй, — окликнул его Дима, убрав с лица брата спутанную чёлку волос, — помнишь, как отец говорил? Страшнее всего — это сам страх. Поэтому не боись, братишка, прорвёмся! Я это чувствую, ух! — Спасибо, — зачем-то поблагодарил Паша и замолк, погрузившись в тяжёлые думы, ибо смерть была рядом, стояла за спиной и жаждала вцепиться в плечи своих жертв, попавших в стеснённые обстоятельства. Хотелось бы всем верить тогда в скорую победу, как Дима, но видно этому не суждено было сбыться в ближайшем будущем. Вечером снова раздался грохот. Артиллерия дала огонь по врагу возле ворот крепости и из её окон. Немецкие самолёты, как стая хищных страшных птиц, проносились по небу, сбрасывая снаряды на всё живое. Деревья и кусты или подбрасывало в воздух вместе с корнем, или разрывало на куски. И где-то в стороне, в ужасе качаясь, плакали тонкие берёзки. Павел бросал мины под ноги «фашистской нечисти» и палил по врагу из автомата со всей яростью, перебираясь в наспех сделанных окопах. Через раз парень кидал гранаты под гусеницы немецких танков, и те, со скрежетом заваливаясь на бок, вспыхивали пламенем. Фрицы, которым удавалось уцелеть, выбегали из горящие танков. Многие из них сами были в огне и, кружась в смертельном танце, пытались затушить пожар на себе. Но Паша предпочитал не давать никакого шанса тем, кто посмел напасть на его Родину, и направлял своё оружие твёрдо и прямо в немцев, после чего они падали замертво. Вновь Паша засел в окоп, проверяя свои запасы. Их оставалось совсем мало, как и шансов выжить. Со лба ручьями стекал пот, дыхание было прерывистым, губы пересохли, ужасно хотелось пить. Но тут молодой человек увидел ЕЁ. Она тащила на себе двух раненных. Это казалось удивительным, даже слишком… Она — такая хрупкая и нежная, такая маленькая и беззащитная — пробиралась сквозь дым и взрывы несла на себе двух крепких мужчин, истекающих кровью. Паша на мгновение замер, но затем опомнился, огляделся и резко побежал к Лене. Он не мог смотреть на её отчаянные попытки добраться до какого-либо укрытия. Он не знал, почему ему стало так важна жизнь этой медсестры и двух неизвестных ему солдат. Но он определённо знал, что не бросит ни её, ни их. Павел, стреляя в фашистов, встречавшихся ему на пути, наконец добирается до Лены и громко изо всех сил кричит: — Ползи вперёд! Вон там, — он ткнул пальцем куда-то за горизонт, — окоп, двигайся туда! Я прикрою! Лена не верила своим ушам и глазам: колкий и холодный Паша бросился ей на помощь. Спорить и предлагать ещё какие-то варианты девушка не стала и принялась перебираться в нужном направлении. Павел отбивался от врага и помогал тащить одного из раненных. Тут совсем рядом произошёл взрыв. Лена, закрыв голову руками, а своим телом — пострадавшего в бою, упала навзничь. В голове загудело, в ушах возник свистящий режущий слух звон, а в глазах мелькали размытые блики. Мир вокруг показался заторможенным и поплывшим. Трезво мыслить не получалось. Огонь, кровь, крики и животный испуг смешались воедино, создавая жуткий эпопей повсюду. — БЕЛОКУРАЯ! ПРИЁМ! — Павел встряхнул Лену так, что она вскрикнула. — ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! — Паша… — одними губами вымолвила Елена, чувствуя удушающий ком в горле; она только сейчас поняла, что она уже находится в окопе; рядом находился раненый солдат, которого девушка практически несла на себе. — Не ранена? — Павел усадил второго раненного и, пока Лена приходила в себя, забрал у неё аптечку, начав оказывать первую помощь. — Я… мне… нет… — помотала головой Лена, и её щёку неожиданно прожгла слеза, что удивило её саму. — Этого мне не хватало! — сквозь зубы процедил Павел, скривив губы. — Не реви, белокурая! Это тебе не поможет! Несмотря на грубый тон парень неосознанно стёр слезу с лица девушки тыльной стороной руки. Она подняла изумлённый взгляд, чувствуя, что страх отступает, пока она рядом с ним. Странная искра за долю секунды промелькнула между ними. Это происходит также быстро и внезапно, как и новый взрыв рядом с ними. Паша хватает Лену в охапку, укрывая собой. Они вместе падают на сырую землю, и грязь с камнями накрывают их сверху небольшой волной. Лена, дрожа, как напуганный котёнок, прижалась к груди Павла. По его грудной клетке взволнованно с трепетом билось сердце. Она поняла, что боится он ни меньше, а может и больше неё. «Но он это так умело прячет в отличие от меня…» — подумалось Лене. — Ты в порядке? — хрипло спросил Паша, отодвигая от себя Лена и беглым взглядом осматривая её. — Д-да, н-н-норм-м-мально… — стуча зубами из-за дрожи в теле, отозвалась Лена. — А т-ты? — Пойдёт, — Паша равнодушно махнул ладонью и подскочил на ноги; Лена вскочила сдедом. — Помогай этим! — А ты?! — А я свою работу с твоим участием сделал. Удачи! И после этих слов он умчался прочь. Лена осталась одна в шоке и недоумении. Чудом ей удалось более менее успокоиться, взять себя в руки и начать обрабатывать раны солдат, нуждающихся в помощи. Она бинтовала настолько быстро, насколько могла, но из её головы не выходил образ холодного солдата с горячим сердцем. Ночью Брестская крепость стояла на ногах. Защитники крепости перетаскивали туда и сюда снаряды, пострадавших и погибших. Чёрной тучей фрицы шли к кирпичным полуразрушенным стенам. Немцев было слишком много, словно саранчи в урожайный год. Бойцы изнемогали от духоты и недостатка запасов еды и воды. Было ощущение лихорадки, сил почти не оставалось, некоторые воины писали прощальные письма то ли себе, то ли родным, то ли вовсе потомкам. Но главная надпись ясно и громко гласила, кому стоит передать Святые слова: «Я умираю, но не сдаюсь. Прощай, Родина!» Паша еле держался в стоячем положении. Он краем глаза из окна крепости наблюдал, как на них надвигается тёмная сила. Он не боялся. Ему не было страшно умереть. В его жилах кипели только гнев и злоба на злосчастных захватчиков, что желали отнять жизнь и — особенно — свободу. — Здравствуй, Паша, — пролепетал нежный девичий голосок. Паша повернулся и, увидев Елену, невольно улыбнулся, произнеся: — Привет, белокурая. — Так-то у меня имя есть, — фыркнула Лена. — Знал об этом? — Смотрю, — усмехнулся парень, руками оперевшись на подоконник, — ты оправилась после контузии. — Как видишь, — гордо вскинула голову Лена, скрестив руки у груди. — Нос не задирай, сопли видно, — слукавил Паша, на что Лена безмолвно одним взглядом возмутилась. — И к тому же не дорос. — Ну, ты и грубиян! — шикнула на него Лена, обиженно надув губки, будто маленькая девочка. — Да ладно тебе… — выдохнул Паша. — Иди сюда. — Почему ты мне вечно указываешь? — возвела глаза к потолку Лена. — Не препирайся, а иди сюда, — повторил просьбу (в действительности и впрямь смахивающей на приказ) Паша, и Лена, что-то невнятно пробурчав, встала рядом с ним. — От чего ты плакала там? — Когда…? — опешила медсестра. — Ой, да как это «когда»?! Тоже мне актрисулька нашлась… На поле боя. — А… — протянула Лена, опуская пышные ресницы вниз. — Я испугалась… Паша помолчал. Он в раздумьях рассматривал Елену. Затем вдруг взял Лену за руку; её тонкая ручонка казалась крошечной в его большой крепкой ладони; и только тогда парень бархатистым шёпотом произнёс: — Если боишься, то лучше не выходи во время боя туда. Помогай тем, кто есть здесь. Там сегодня ты была пушечным мысом, тряпкой. Таких суровые условия не щадят. Сидя вечно окопах с контузией и невозможностью двигаться от шока ты никому не поможешь и сама погибнуть можешь. А я не хочу, чтобы по глупости погибла. — Нотации мне читаешь? — скривилась сначала девушка. — Слушай, давай-ка так, я тебе не… Стоп. Что ты в конце сказал?! — теперь она стояла и удивлённо хлопала глазами, глядя на Павла. — Ты всё слышала. Казалось, что он хочет сказать что-то ещё, но он ничего не говорил. А Лена почему-то доверчиво и напрасно ждала, не отрывая от него взора. Вспышка осветила лицо Паши. Его губы сомкнулись в узкую полоску сильнее. Лена, сама того не ведая, сплела его пальцы рук со своими. Парень поёжился, как от прохладного ветра, но не отстранился. Почему-то ему было приятны её робкие и заботливые касания. На улице что-то загремело, крепость содрогнулась, но посмела рухнуть. Лишь стену поблизости разнесло на части. Всё заполыхалр жарким огнём. Снова чей-то истошный крик, снова кто-то зажимает раны, снова чья-то смерть. Паша схватил Лену и, как днём на поле боя, закрыл её, прижав ту к полу, дабы защитить от летящих обломков. — Паша, вставай! — Пашу дёрнул старший брат, поднимая его на ноги и за одно помогая встать Елене. — Ты Стрельцова? — Да, я! — на автомате выкрикнула медсестра. — Там нашим досталось, тебя Костина звала, — заявил Дима. — Паш, бежим, отряд без нас никак! — Белокурая?! — Паша с беспокойством и с полуоткрытыми высохшими губами уставился на Лену, словно видел её последний раз (а, может, так оно и было). — Мне надо помогать другим! — чётко произнесла она. И тут Лена резко бросилась к Павлу, встала на носочки, мельком чмокнула его в щёку и умчалась, скрывшись за пеленой пыли и дыма. Парень никогда так быстро ещё не ощущал столько эмоций (тем более он привык полагаться только на свой разум): и шок, и счастье, и недоумение, и смущение, и любовь, — всё вместе и всё в одном. — Ох-хо-хо! — присвистнул игриво Дима, за что раскрасневшийся Паша одарил его презрительным взглядом. — Да ты у нас, Ромэо! — Слушай ты, Меркуцио, пошли давай, пока нас тоже не разнесло! — Павел толкнул брата в плечо и на ходу перезарядил оружие. Дима и Паша бок о бок бежали сквозь смуту, царившую везде здесь и сейчас. Фрицы что-то кричали друг другу, и это только больше подогревало мужество и ярость защитников Брестской крепости. И вдруг… всё стихло. Но надолго ли? Запели в ночи сверчки. Но и они не могли заглушить стоны умирающих совсем юных бойцов. Боеприпасы, как силы, постепенно иссякали. Им оставалось недолго. Шансы выжить приравнивались к нулю с каждым часом. Бомбёжки нет. По всей округе лежат окровавленные тела и обломки. Где-то стоят потухшие танки и артиллерия, что не способны более идти в бой. Но Брестская крепость ещё не сломлена. Побитая, местами выгоревшая и почерневшая от огня — она держалась, как и все те, кто находился в ней. После боя Паша нашёл Лену и неожиданно поцеловал её в щёку, как бы в ответ. Он понимал, что терять ему нечего, а жизнь может оборваться в любой момент, потому пришёл к своему «ангелу», что давал ему надежду и веру в светлое будущее, даже если его быть не могло. Лена оказалась того же мнения, что и он. Пока всё было покойно, Лена и Паша всё-таки познакомились ближе; как люди, как познакомились бы они, не будь никакой войны. — Ты, правда, из Москвы? — с неким восхищением ахнула Лена. — Ага, — подтвердил Паша. — У меня там сестра с тётей остались. — А она младше тебя и Димы? — спросила с интересом девушка. — Меня на четыре года, — произнёс парень, чувствуя, что от такого простого разговора ему чуть легче на душе. — А Диму младше на пять лет. — А я из Новгорода! — Оу… — он ехидно усмехнулся. — А я думал, из Белокура. — Такого города нет! — рассмеялась Лена, пихнув развеселившегося Пашу локтём. — Из Журавлинска что-ли тогда? — на той же ноте продолжал молодой солдат. — Я ещё тогда заметил, что ты журавлей любишь. — А что? Очень красивые птицы! И ты можешь беседовать нормально? По-людски. — Неа, это исключено! Ветерок, что проникал через щели в крепости, растрепал волосы парня и девушки. Но они сами стояли в абсолютной тишине, ловя отражения в глазах друг друга. Лица у них обоих исхудали, кожа имела нездоровый оттенок, но глаза горели, в них присутствовали любовь и жизнь, которых осталось так мало. — Лен… — он сделал шаг навстречу ей; голос Паши стал на редкость мягким. — Да? — боевой «ангел» Стрельцова тоже приблизилась к нему. — Когда всё это кончится… когда кончится война… я хотел бы, чтобы ты поехала со мной, в Москву. Поедешь? — Как только разобьём врага, обязательно, — утвердительно ответила она. — Тогда… — почесал на затылке Паша, неловко улыбаясь. — Боже помилуй, я веду себя, как школяр! А ты бы… Вот в Москву приедем мы, а там я, допустим, такой возьму тебя, — Паша взял её руку, — встану перед тобой на одно колено, — и он встал перед ней на колено, — протяну кольцо золотое и скажу: «Дорогая Леночка, прекрасный ангел, белокурый мой журавлик, согласны ли вы стать моей женой?» — Я… Э… — медсестра закраснелась, предложения руки и сердца услышать она не ожидала (да и знакомы они не больше недели); но видно от этого парня можно было ожидать, что угодно. — Я готова пойти на безумство, я выйду за тебя, Паш! И радости не было предела. Да, часы их жизней уже, возможно, считаны, но им до этого нет никакого дела. Они счастливы, голодные и уставшие, но счастливы. Только сколько им оставалось по факту? Сорок первый, как и год, день войны, а Брестская крепость всё ещё не взята фашистами. Защитники ослабли, но боролись из последних сил вопреки всему. Лена залечивала раны тем, кто находился в крепости. Она хотела по началу ослушаться Пашу, но голос рассудка призвал её остаться в этих стенах. Её руки подрагивали, волосы растрепались в стороны. Девушка, шатаясь от слабости, поднялась и собиралась бежать на помощь остальным, но перед ней внезапно встал высокий немец с зализанными чёрными волосами и серыми бездушными, как у рептилии, глазами. Кожа гладкая, как воск, и сам он представлялся ничем иным, как бесчувственная машина, предназначенная лишь для одного — для убийств. — Куда соб’раться, к’русский девушка?! — прошелестел противным слащавым голосом фриц, коверкая почти все слова. — Пошёл прочь! — со всей силы Лена влепила нацисту звонкую пощёчину и попыталась улизнуть, но мужчина схватил её и больно вжал в стену. — А-А-А! ПУСТИ МЕНЯ, ГАД! — Давай-ка, по-хо’рошему, — с ядовитой улыбкой произнёс немец, играясь со своей жертвой, как кошка с мышкой, — я не т’рогать тебя, если ти доб’ровольно сдаваться мне и быть послушный девочка! — Я скорее умру! — бросила Лена с хрипом, ибо чуть ли не задыхалась из-за его пальцев на своей шее, и в наглую плюнула врагу в лицо. Немец чуть скривился, но потом только больше распылялся в улыбке, и это было куда хуже и страшнее какого-либо открытого выражения злости. — Ах, — цокнул он языком, не ослабевая мёртвой хватки на запястьях девушки и её горле. — Ты мне всё к’равно очень н’равится! Непоко’рный женщина! Фриц потянулся к ней, впечатывая её в стену так, что девушке показалось, что она сейчас сольётся с кирпичом в одно целое. Лена с ужасом наблюдала за его действиями. Она в истерике забилась, как рыба на суше, но она оказалась в ловушке. — ПОМОГИ… М-М! — немец заткнул ей рот рукой, из её глаз полились жгучие слёзы. Но — Аллилуйя! — её услышали. Раздался выстрел. Во все стороны полоснула кровь, в том числе и на без того запачканную медсестру. Лена завопила и от облегчения, и от страха одновременно. Враг замертво упал к её ногам, как тряпичная кукла. Вместо бездушного монстра, который едва её не изнасиловал, перед ней возник тяжело дышавший Паша. — Он не успел тронуть тебя?! — Паша бросился к Лене и взял её лицо в свои ладони. — Не успел, — кое-как произнесла Лена, щёки её были мокрыми. — Тише, белокурая, — Павел убрал влагу с её подбородка и ресниц. — Тише, журавлик! Надо шевелиться, слышишь? Иначе мы… Но он не договорил. Паша поднял голову, его зрачки расширились от страха, и он резким движением повернул Лену на место, где прежде находился он, а себя развернул, оказавшись на её месте. Пронзительный крик Лены разнёсся, наверное, по всей крепости. На спине парня растекалось багряно-красное пятно. Паша пошатнулся и упал на пол, по которому моментально поползла жуткой тенью кровь. Девушка опустилась следом за Пашей, содрагаясь всем телом и безутешно рыдая. — Я не жалею, что остался… тут… — Паша коснулся лба девушки, провёл пальцами по её шёлковым волосам; он судорожно выдохнул и прохрипел, повторив, — Не жалею ничуть. Я встретил тебя, ангела. Это лучшее, что было со мной в жи… Он не смог сказать последнее слово. Его пустые безжизненные глаза устремились куда-то в высь, в бесконечность, а его потрескавшейся губы остались приоткрытыми. Сердце Лены пропустила несколько ударов. В висках запульсировало. Её горькая и солёная вода проливалась на тело любимого. Дышать стало почти нечем. Она не слышала даже того, как она отчаянно кричала и молила небо, чтобы происходящее оказалось сном и неправдой. И кричала она так, будто бы это её убили, а не молодого солдата, что лежал перед ней. Но за одно мгновение девушка утихла. Голубые глаза потухли, и Лена упала без чувств рядом с Пашей. Через два дня после того, как две очередные юные жизни оборвались, Брестская крепость пала. Оставшихся выживших (а таковых было совсем чуть-чуть, по пальцем можно перечесть) увели в плен, в котором погибнут большинство из них. Среди последних защитников был Дмитрий Бойко. Ему пришлось потерпеть поражение и пережить потерю брата и жуткий голод, а теперь он должен был суметь пройти более тяжёлое препятствие — концлагерь.

***

Много воды утекло, с той поры прошло ровно восемьдесят лет. Дима чудом дожил до наших дней. Он с большим трудом, через страдания и муки прошёл войну. Ему повезло сбежать из плена, вернуться на Родину, пойти вновь на фронт, чтобы отомстить проклятому врагу за всё, и дойти до Берлина (но об этом немножечко в другой раз). Благодаря нему, благодаря таким простым солдатам, как он, в округе стояла тишина, сопровождаемая лишь шумом ветра и пением птиц. Дмитрию исполнилось девяносто девять лет. У него была семья: жена, дети, внутри и даже правнуки. И для них деда Митя являлся настоящим примером мужества, отваги и стальной решимости. Двадцать второго июня Дима со своей семьёй приехали в Беларусию — в тот самый город Брест, что сам себе стал народным памятником о тех событиях, что никогда не должны повториться. Прогулявшись у крепости, где рядом поставили монумент всем погибшим защитникам, Дмитрий (разумеется, в сопровождении внуков) отправился на могилу к Павлу Бойко и Елене Стрельцовой (Дима позаботился, чтобы они были хотя бы символично захоронены). Возложив шесть красных гвоздик на серые холодные плиты, ветеран Великой Отечественной войны вздохнул и поднял потускневшие от старости и тяжёлой судьбы зелёные глаза вверх. Ветер раскачивал высокие берёзы, что вместе с Дмитрием оплакивали тех, кто слишком рано ушёл; тех, кто не вернулся домой; тех, кто попал в плен; тех, кто скончался от голода и холода; тех, кто ради своей Родины отдали свои жизни. И Дима заметил, как по голубому небосводу медленно и плавно летела стая белых журавлей. Два журавля отделились от остальных и на своих чёрных длинных лапках грациозно приземлились на большой покрытый мхом камень недалеко от могилки. Птицы с нежностью какое-то время прижимались друг к дружке, а потом вспорхнули и отправились за своими сородичами. Дима с застывшими слезами смотрел им вслед и улыбался, что сильнее выделяло его старческие морщинки. Журавли отправлялись в сторону закатного солнца и казались светлыми точками на огненном фоне. И видно правильно говорят, что солдаты не в землю нашу полегли когда-то, а превратились в белых журавлей.