Отвратительно.

Йосано не помнит, когда все это началось. Не помнит, начиналось ли это вообще. Ведь все, что, по ее ощущениям постоянно бурлило в голове — "это было всегда". Что именно было всегда? Что именно она могла обозвать "этим"? Она и сама не понимает. Но в отличие от нее.. Огай все замечательно помнит. Помнит, как забирал из больницы против воли девчушки же. Помнит, как волю ее ломал к жизни, если такая у нее вообще оставалась после всех действ, совершенных над хрупкой детской психикой. Помнит и наблюдает за __все еще малышкой__, что никогда не сможет повзрослеть, никогда не сможет выбраться из цепких объятий мужчины, который уже осуждает сам себя. Акико не сможет прожить без него и секунды. Она медленно, но упорно и грубо скользит пальцами по бумаге, размазывая мелки, коими рисовала. Цветные такие, яркие, как багровое платье, которое она послушно надела на себя. Рисует в белоснежно-чистых, парой мгновений назад, перчатках, что на пару размеров больше ее собственных рук являлись, и ни слова против сего действа издевательства над дорогими вещами не слышит. Ни единого слова. Мори так мил с ней. Издалека наблюдает без перчаток на руках своих. Отдал их своему драгоценнейшему, самому нежнейшему цветочку. Лишь бы не испачкалась, лишь бы не смела осквернять свои пальцы какими-то мелками. Молчит, потягивая около-прозрачную жидкость, что алым блеском отдавала. Сверлит взглядом свою дражайшую Йосано, не желая упустить и мгновения рядом, которое мог бы потерять, отвернись он. Она так дорога ему. От мысли этой дрожь в коленках проходится, а жар ниже груди простилается. Отвратителен. Язык по краю бокала скользит, капли собирая. Огай, видимо, ничего делать с кипой работы не собирается, что стопками бумаг, как хлопьями на тарелке, оседала на столе его. Вздыхает перманентно раз в три минуты, на уши блондинке, стоящей по правую сторону действуя. —Закончите свою же работу в кои-то веки, Мори-сан, — раздражение, едва читаемое, почти неуловимое через нотки напущенной серьезности проскальзывает. Элиза вздыхает, бедром в сторону качнув, в рамках возможного разглядывает лишь то, что на поверхности разбросано, пальцами не касаясь остальной кучи. Разглядывает каждую незавершенную до ума бумажку. —Вам надо просто подписать бумаги. Никуда она не денется, если вы хотя бы одну минуту уделите делу. — осуждает, не так очевидно, но осуждает, нечитаемое выражение лица имея перманентно. Иногда забывает, что создал ее такой именно он. Огай просил осуждать — Элиза осуждала. Только это и помогало оставаться в рассудке. Только Элиза могла и не боялась напомнить что то, что происходит сейчас перед глазами его - неправильно, отвратительно, морально порицаемо. —Ах, пожалуй, я не в состоянии заниматься этим всем, моя милая-милая.. Элис-чан. — последнее слово особенно страдаючи произносит. Голову от способности вбок отклоняет, устало, скучающе жидкость помешивая, бокал по часовой стрелке покручивая, вращая. —Какой же из меня босс, если я решения принимаю на.. нетрезвую голову? — специально паузы в своих репликах выдерживает, стараясь сакцентировать внимание на том, что подвыпил и даже балаболить не находится в состоянии. Никаких серьезных бумаг, никакой работы, не.. не в этот миг, в который у него есть возможность полюбоваться его маленькой принцессой. Возможно, таких мгновений у него ну слишком уж много. —Вы что пьяный, что трезвый - такой же ленивый разгильдяй. — не теряя привычной, весьма жестковатой манеры, блондинка взгляд от стола отводит, приподнимая его на девчушку, на которую все внимание и время ее владельца уделено было. —Трезвый босс под весенним обострением в депрессивном эпизоде - такой же босс, как алкаш с подворотни. — подмечает она, не боясь и не шугаясь Ринтаро совсем. Лишь вздыхает тяжко, от чужого рабочего места отходя, стоит этой "малышке", что чужую голову заняла, начать подходить с изрисованным листом бумаги и грязными перчатками. Мори уже давно не слушает свою способность, которую "в этот раз" он не желал наделять детскими чертами, дабы остаться в далеком незавидном прошлом. Здесь у него есть его бабочка, коей давно уже не двенадцать, но с которой он может оставаться в том временном промежутке хоть до самой смерти. И эта бабочка подходит, невесомо по полу передвигаясь, точно порхая, чтобы показать очередной свой шедевр. Ах! Каждый ее рисунок был достоин висеть в Лувре. Каждый ее рисунок был достоин всего мира, но мир никогда не увидит их. Потому что Огай ни за что ему не позволит это сделать. Потому что эта девчонка - его собственность. Потому что он забрал ее, одумавшись. Потому что он был твердо уверен, что сделает жизнь надломленной им же ассистентки лучше. Потому что он возвращался в палату, из которой у нее не было силы бежать, дабы забрать ее. Потому что он хотел исправить то, что сотворил со своей девочкой. Он лишь хотел сделать жизнь ее такой же, какой и до этих отвратительных событий. Он лишь хотел, чтобы его девочка затыкала его и улыбалась ему так же, как и раньше. Какая разница, что его девочке двадцать четыре и она уже давно перестала ощущать себя, как человека? Перестала сопротивляться и лишь молчаливо, покорно сидела на чужих коленях, пока в ее волосы зарывались пальцами изнеженно, аромат втягивая. Она обнимала мужчину, что оторвал ее крылья так, словно он и правда был единственным, что у нее осталось, а он сжимал ее хрупкое тело так, словно она была единственной, кто мог и хотел бы принять его. И это было правдой. Ведь даже он не мог принять себя, а кроме него у нее ничего не оставалось. Мори никогда не оставлял на своей драгоценности гематом, ссадин или, Господи прости, укусов, дабы пометить, выделить, что она принадлежит кому-то. Уж слишком набожна была та, кто позволяла (а был ли у нее выбор?) мужчине слишком многое, просто разрешая приподнять кромку платья и скользить своими убогими пальцами едва выше бедер. Не хотелось пачкать ее идеальную, бархатную кожу каким-то дуновением страсти, желанием присвоить. Она была так чиста! Так чиста была, как ангел спустилась к нему, крыльями обнимая. Но крылья были бабочки. Они были небрежно оторваны от этого насекомого и пришиты самому беднейшему созданию на планете, заменяя ангельское начало на это. На это беззащитное, от Огая зависящее и никуда без него не ступающее произведение искусства. Сам Огай отрывал их. Он лично присутствовал, лично проводил операцию. Вручную. Без сторонней помощи. Чтобы никто не смел видеть. Но по неопытности оплошность допустил и вот, Акико гниет, а врачу стыдно. Чертовски стыдно за то, что продолжает помогать сгнивать рядом с ним. За то, что не поможет. Так и сейчас он, прижимая к себе за чужие бедра нежно, представляет, как медленно вбивается в подрагивающее от разгоряченных прикосновений тело, пока обладательница его постанывает нежно, уши лаская. Пока обладательница сминает простыни, в спине выгибаясь, и протягивает громкое "блять", что совсем не совпадало с образом маленькой и невинной принцессы. Но оно даже лучше было бы. Было бы даже лучше, начни она сминать волосы мужчины, сжимать их под своими тонкими пальцами, которые от ярости горели, желая вырвать последний клочок волос, ногтями надавливая на кожу. Было бы лучше, сопротивляйся она, напоминая о том, что она не смирилась. Что она не поддалась воле его. Что она все еще ненавидит и презирает его. —Отвратительно. — слышится от замолкшей ненадолго Элис, что уходить желала. Куда и зачем? Неясно. Она же не самостоятельная личность, которая могла себе такое позволить, но, видимо, мафиози, забывшийся в своих мыслях и желаниях давно уже не был в состоянии контролировать что-то помимо своего сумасшествия. И его маленькое сумасшествие - Йосано Акико. Девушка двадцати четырех лет, что, словно куколка, сидела на коленках Ринтаро в пышном лолита-платье, ножки свесив, болтая ими едва и обнимая мужчину за шею, точно ребенок. Он усмехается под нос, приобнимая свое сумасшествие за талию. Отвратительно. И правда.