Служи, убей, умри

Воскресенье ждет одного. Воскресенье ждет, когда Галлахер смиренно опустит голову и займет место у его ног. Хороший пес, послушный пес, верный до последнего вдоха пес — не Гончая, не охотник, больше нет. Служи мне, убей для меня, умри за меня. Воскресенье протягивает к нему руку — обещает, манит к себе, смеется — сладко-сладко, медом и карамелью по зубам, говорит там что-то своё — служи мне, вот зачем ты существуешь, убей для меня, ты же готов, умри за меня, ты же так этого хочешь. Галлахер лениво стряхивает пепел с пальцев на ковер. Воскресенье морщится, и голос его — сладкий-сладкий — приторный уже до неприятного. Так пахнет труп, думается какой-то далёкой мыслью. Или сгнившие фрукты. Или теплая Услада. Гадость-то какая. Воскресенье ведь такой и есть — пахнет фруктовой гнилью, говорит мертвенно-приторным голосом, смотрит холодными глазами — расплавленное золото, которое на деле оказывается лишь дешёвой позолотой, под которой — пустота. Коснись когтем — и оставишь на нем царапину, и золото осыпется, прилипнет настойчиво к пальцам, и пустота тут же вцепится своими кривыми уродливыми зубами — ах. Если бы Галлахер мог — он бы проткнул его глаза когтями в тот же момент, когда заглянул в них. Он слышит голос Воскресенья, хотя и знает, что он даже губами не шевелит — так и стоит с кривой улыбкой и протянутой к нему рукой. Служи, убей, умри — мне, для меня, ради меня. Бесполезный старый пес, сделай хоть что-нибудь, чтобы доказать свою ценность — открой пасть, покажи окровавленные зубы, зарычи, ну же, ты же можешь, ты же хочешь, — Галлахер улыбается тоже. Галлахер разжимает пальцы, роняет сигарету на все тот же ковер — сколько таких он уже здесь оставил в свои прошлые визиты? Сколько ещё оставит? Сколько еще навсегда затеряется в самых темных, в самых дальних уголках его грез? Галлахер не будет против, если пожеванные смятые сигареты станут частью кошмара Воскресенья. — Гончих не учат убирать за собой? — тянет Воскресенье нараспев — гнилью и фиолетовыми разводами, ноющей болью в висках — знакомое чувство. Галлахер, признаться, уже и привык. Галлахер, признаться, по этому скучать вовсе не будет, если с Воскресеньем вдруг что-то всё-таки случится. — Мы так метим территорию, — любезно отзывается он — видит, как Воскресенье вздергивает брови, и едва не смеется. Он должен думать — должен верить — что Галлахер ему верен. Даже старый уставший пес может откусить пальцы, если не добиться его преданности — Воскресенье так ждёт, так хочет этого, так уверен, что получит его всего — что Галлахер и правда опустит голову, займет свое место у его ног, спрячет покорно зубы и когти только чтобы обнажить их по первому же его приказу. Ах, глупая, глупая птичка. Так старается знать все-все о каждом, так пытается в чужие мысли залезть, на самое больное надавить и самое дорогое отобрать — и совсем ведь не понимает. Преданность Галлахера едва ли стоит бутылки Услады. Его преданность умерла так много лет назад — он сам же ее и уничтожил, разорвал когтями и зубами, едва не захлебнулся своей гнилой кровью и лживыми слезами — Воскресенье не получит ничего. Как бы он ни старался — не получит. Его преданность умерла. Теперь он способен только впиваться предательским клинком в спину — но если Воскресенье так хочет, что ж. Галлахер покорится ему — раз уж таково последнее желание птички. Покорится — или сделает вид. Это не сложно, он знает. Это не сложно — скольких уже обманули его усталые глаза и кривая улыбка? Воскресенье не первый, Воскресенье не последний. Воскресенье — один из многих, но играть для него отчего-то даже приятнее. Достаточно только не заправить галстук, не сбрить щетину, оставить мятую одежду, и — Воскресенье ему верит. Поэтому карамель его голоса не разъедает больше зубы, поэтому головная боль отступает, фиолетовые разводы растворяются, будто их и не было — показалось словно бы. Галлахер склоняет голову — и Воскресенье ему верит. Мальчишка, смеётся что-то внутри, такой наивный мальчишка, так легко верит, будто не видит ни злобно оскаленные зубы под улыбкой, ни острого взгляда под челкой, — как только Семья позволила ему столько… Глупый мальчишка, глупая Семья. — Вот видишь, не сложно же, — говорит Воскресенье — в этот раз Галлахер смеётся уже вслух — и кладет ему руку на голову, треплет по волосам, словно пса. И правда. Не сложно.