дураки не играют в хоккей

Арсений чувствует, как сдирает нежную кожу на щеке, когда неудачно падает на лед и проезжается лицом по твердой ребристой поверхности. Команда сидит на трибунах и, становясь свидетелями чужой неудачи, начинает радостно улюлюкать — им бы только крови и зрелищ. Спортсмены к чужим травмам невосприимчивы. Парень слышит, как лед трещит от чужих коньков: Шастун подъезжает к неподвижному телу и резко тормозит боком, чтобы Арсения гарантированно обдало снегом и льдинками. Он морщится от такого внезапного подарка и прикрывает глаза на секунду, которые наверняка краснеют сразу же — они плохо переносят появление всякого инородного. А Арсений плохо переносит идиотов, считающих своим долгом унижать и властвовать над теми, кто по какой-то причине слабее их. Не физически даже, а скорее духовно — не всякий способен идти напролом и прощаться со своей человеческой сущностью. Такие люди все чаще напоминали животных — беспощадных и жестоких. Такими были и хоккеисты в иркутской команде, которые лишь громко гоготали, когда Арсений безуспешно пытался подняться со льда — ноги отказывались слушаться. Упал все-таки неудачно. — Че разлегся, я понять не могу? — в словах Антона почти нет агрессии — лишь нескрываемое пренебрежительное отношение. Он даже не пытается помочь сокоманднику, а просто коршуном стоит над ним. Улыбается издевательски. Быть капитаном команды, наверное, нелегко — именно об этом думает Арсений, пока пытается доехать до раздевалки и не свалиться на лед снова. Нужно постоянно поддерживать свой авторитет и не давать повода, чтобы команда в тебе засомневалась. У капитанов нет права на ошибку. — Арсюш, щечку ушиб? — с первого ряда орет Щербаков, опираясь руками на борт. Видимо, групповая тренировка все-таки не удастся, если уже на разминке у Арсения уже не остаётся никаких моральных — про физические и речи не идет, — сил. Уже у бортика Попов снимает перчатки и не с первого раза расстегивает куртку. Под ней — всего лишь футболка, а на арене не жарко точно, но адреналин после падения и общая злость на ситуацию берут свое — Арсений почти задыхается. — Куда пошел? Эй! — Арсений слышит в спину крики Шастуна — ничего, перебесится. У Арсения все-таки не настолько не хватает собственного достоинства, чтобы каждый день терпеть подобные выходки. Из тренерского состава сегодня только Позов, но даже он на разминке предпочитает прятаться в теплой тренерской, а потому хоккеисты позволяют себе ещё больше, чем обычно. Ну, хотя бы «пидор» в спину не кричат. Спасибо и на том. Парни на трибунах возмущаются, а Арсений, уже ничего, кажется, не боясь, поднимает руки вверх и показывает всем этим чертовым профессионалам средние пальцы. Не такого спорта он ожидал, приезжая в сильную сборную Иркутска. Но Арсения иркутский спорт не ждал вообще, видимо, поэтому парень просто выходит из ледового дворца и надеется, что его не убьют какие-нибудь озлобленные хоккеисты по пути домой. Арсений надеется, что хотя бы на это у них хватит совести. // Иркутск по ночам тихий — и машины проезжают исключительно редко, и пьяные под окнами почти не ходят. Такая тишина, в которой Арсений уже неделю находился, каждый раз становилась поводом для удивления. Для того, чтобы к ней прислушаться. Москва такой роскоши себе не позволяла никогда. Москва ведь never sleeps. В крошечной однокомнатной квартире Арсения уже привычно встречают лишь тишина и сфинкс — Скай, если быть точнее. Слишком часто парню кажется, что его питомец понимает даже больше, чем люди — такими осознанными глазами он смотрит на хозяина. Кот-философ, не иначе. Арсений сразу Ская берет на руки и прижимает ближе, а он радостно мурчит. В парне благодаря этому терапевтическому звуку разливается любовь и спокойствие — силы, отнятые у него во время тренировки, наконец возвращаются. — Не радостно все как-то, друг, — тишину квартиры нарушает арсеньевский голос. — До сих пор не могу найти ответа, зачем мы приехали с тобой в другой город, чтобы столкнуться с командой уебков, которые новых людей принципиально брать к себе не хотят. Скай в руках открывает глаза и смотрит как-то понимающе и осознанно, словно говоря тихое: «ты приехал играть, а не строить дружбу на всю жизнь, Арсений». А парень в очередной раз убеждается, что Скай действительно что-то понимает в системе мира. Арсений засыпает раньше, чем успевает заметить новое сообщение из телеграмма, а потом и ещё одно. Утром Арсений не увидит их тоже, потому что человек на том конце интернета удалит их на рассвете. антон шастун спорт безжалостен к хорошим людям 00:02 антон шастун прости меня 04:09 // Арсений подрывается в девять, сразу же понимая, что проспал. И проспал, говоря откровенно, совершенно бессовестно: на телефоне пять пропущенных от Позова и один — от Шастуна. Вот это уже плохо вдвойне. В голове мелькает мысль о том, что организм так пытается заставить Арсения прекратить изматывать себя на льду, но она быстро пропадает. Ей на смену приходит тревожность — Арсений опять подведет команду и нарушит процесс тренировок. Он едет до арены целый час, съедая на ходу сэндвич — здоровое питание, да. Тренировка идет уже полтора часа, а им через три дня на лед выходить против московской молодежки. Жизнь и правда какая-то безрадостная до ужаса. — Арсений, опоздать на два, блять, часа в первую неделю? Ты че, охуел? — Антон хмурится, а у самого на лице слишком явные мешки под глазами и подрагивающие губы нездорового синего цвета. Он выглядит измотанным и уставшим. Заебанным. Арсений на мгновение думает, насколько тяжело быть Антоном. Невыносимо, наверное. — Ты спал? — парень не успевает заметить, как изо рта вылетает этот вопрос. Какое «ты спал», Арсений? Но он быстро оправдывает себя спешкой и тем, что его мозг не контролирует слова. — Прости, — руки начинают мелко подрагивать — накопленный недосып дает о себе знать, но он продолжает быстро-быстро оправдываться за свой нелепый вопрос. — Это совершенно не мое дело, — Арсений обгоняет Антона, чтобы не идти рука к руке и не чувствовать повисшего напряжения. Капитан команды ничего не отвечает, конечно же, но, Арсений не видит, прижимает холодные от нервов пальцы к прикрытым глазам и глубоко вздыхает. Антон мельком думает о том, что Арсений — первый человек за сегодня, кто искренне поинтересовался антоновым состоянием. Он беспокоился. Всем остальным было глубоко плевать и на мешки под глазами, и на ледяные пальцы, и на подрагивающие губы. А еще думает, что Арсений смог так легко сказать «прости» за самый обычный, хоть и нетактичный, вопрос. Нет. Антон не спал. // Тренировка получается почти обычной. Дима возмущается, когда Дорохов из раза в раз пропускает арсеньевские шайбы. Тот бьет с удивительной силой, которой, парни уверены, не было раньше. Антон не сосредотачивается на мысли, шепчущей, что это команда дала Арсению такую силу — агрессивную и резкую. И в этой силе Антон не замечает ничего хорошего. Сила, рожденная из ненависти, не может быть хорошей. Первый тренировочный тайм заканчивается, парни расходятся кто куда. Антон в одиночестве сидит на трибуне, пытаясь хотя бы на минуту заснуть. Стулья на трибунах твердые и неудобные — Антону приходится сгибать спину колесом, чтобы расслабить напряженные мышцы и искусственно создать темноту. Заснуть не получается. Каждый раз только прикрыв глаза, перед Шастом возникает он — обладатель слишком доброго взгляда и слишком агрессивной силы, взывающий к чужой совести. Под трибуной резко раздаются крики и Антон подскакивает сразу же: хорошую реакцию даже с недосыпом не пропьешь. По ступенькам он буквально летит вниз, пересекаясь с Позовым — тот тоже бежит к раздевалке. «Кто угодно, — в голове пустота. Остается лишь одна навязчивая мысль: — Кто угодно, но только не Арсений». — Вы что тут устроили, блять? — Антон влетает в раздевалку и видит толпу хоккеистов, которые что-то кричат, стоя в кругу, когда в центре Дорохов наносит Арсению беспорядочные и жесткие удары. Арсений еле стоит на ногах, рукой пытаясь найти опору у стены. У него из носа сочится алая кровь. Позов быстро расталкивает хоккеистов и с трудом заводит Дороху руки за спину, хотя тот, идиот, продолжает брыкаться. Шаст подносится к Арсению, который обессилено опускается на пол, пытаясь остановить кровь дрожащими руками. Они не просто подрагивают, они именно ходуном заходятся, словно в припадке — у невролога Арсений даже с открытыми глазами точно не дотронулся бы до носа. Антон снимает с вешалки первую попавшуюся черную футболку и, опустившись напротив, едва-едва прижимает ткань к чужому носу. Шаст в глаза не смотрит — боится. Он уговаривает себя успокоиться, хотя внутренние демоны хотят зарядить Дорохову в скулу как следует. Они буквально беснуются от мысли, что кто-то посмел навредить именно этому человеку. Парень поднимается и подходит к Денису, которого Дима все еще насильно удерживает, и подходит слишком близко, разделяя воздух на двоих. — Я не ударю тебя, блять, только потому, что мы не в Средневековье, а око за око уже давно не действует. Но, Ден, такого мудака, как ты, надо еще поискать, — Антон эти слова рычит как-то слишком яростно, а после все-таки бьет куда-то в бок. Это наверняка не больно, потому что Дорохов даже не дергается. Хмыкает. Хмыкает, блять. Позов разворачивает того к выходу на лед, отталкивая от себя. — Еще раз что-то такое повторится — поговорим в кабинете у Шеминова. Не думаю, что кто-то из вас настолько не дорожит своим местом. На лед выметайтесь, — Позов говорит это почти без лишних эмоций, обращаясь к хоккеистам. Те не выглядят пристыженными — они выглядят как люди, которым прервали увлекательное развлечение. — Тох, разберешься? Арсений, ничего не сломано? — тот головой отрицательно машет, но на тренера не смотрит, продолжая упорно смотреть в пол и останавливать кровь. Позов выходит из раздевалки и парней обволакивает тишина. Антон дает себе буквально секунду, а потом разворачивается к Арсению. Тот сидит, вжавшись спиной в ячейку и прижимая к себе ноги в коньках, — буквально крошечный. У него взгляд до сих пор опущен в пол, а руки уже не так сильно дрожат, но подрагивают все равно. И сам он весь трясется. Антон не знает, что делать — на тренировках такому не учат, а коньки оказываются совершенно бесполезными. Но он ведь умеет только это. Скользить по льду, колотить шайбой по воротам, орать на сокомандников, которые опять пропускают подачи. Но он все же берет себя в руки и опускается на пол напротив парня, протягивая к нему руки и касаясь намокшей ткани. — Можно я посмотрю? — Отвали, — Арсений в чужие глаза не смотрит и своих не поднимает. Антон не отстраняется даже, но руки замирают. — Болит что-то? — он пытается снова. — Арс, я правда хочу помочь. — Мне не нужна твоя помощь. Отъебись, — Арсений кажется поломанной игрушкой, которую натренировали отвечать исключительно вот так. Грубо и отрезвляюще. Так же, как Антон общался с ним со дня знакомства. — Посмотри на меня, — Антон озвучивает просьбу прежде, чем успевает подумать, но он о ней и не жалеет: чужие голубые глаза, залитые болью, наконец-то смотрят в упор. В уголках замирают слезинки, которые норовят скатиться по арсеньевским щекам. мальчики в хоккее не плачут. мальчикам в хоккее нельзя проявлять слабость ни на йоту. Но у Арсения в глазах буквально колышется эта слабость, и он — Антон готов поклясться — ненавидит себя за нее. Попов переводит взгляд на серый потолок, еле освещенный, и пытается слезы прогнать, но они не уходят, а начинают сыпаться из глаз. Как звезды. — Я не могу так, — у Арсения голос дрожит и ломается. Антон перенимает наконец-то ткань и убеждается, что кровь перестала капать, хотя нос опухает, как и разбитая губа. — Прости меня, — шепчет Антон и подушечками пальцев собирает чужие слезы. Арсению вряд ли его извинения сейчас нужны, но Антон говорит скорее для себя. Пересиливая свои предрассудки и мысли, что извиняться — это не по-пацански. Проявляя человечность, так глубоко спрятанную внутри. Он перекладывает руки на чужие плечи и совсем легко тянет на себя, не заставляя, а просто предлагая, как бы говоря: «я здесь». Арсений недоверчиво смотрит несколько секунд, а потом все же подается вперед, шипя сквозь зубы, и укладывает голову на чужое плечо. — Что болит, Арс? — Антон шепчет настойчиво и хмурит брови. — Дышать больно. Он попал, кажется, по ребрам, а удар к легким ушел. — Вот мразь, блять, — шипит Антон и руки осторожно кладет на чужую шею, массируя. — За что? — вопрос, висевший на языке, оказывается озвученным, а напряжение, хотя бы немного ослабленное, возвращает свои права. Оно опять повисает над парнями и тяжестью отдается где-то в груди. — Неважно это. — Арс, — это обращение звучит почти умоляюще. — Фотки с бывшим… — Арсений медлит. — С бывшим молодым человеком откопали где-то и накинулись дружно. — Вдвойне мрази, — заключает Антон и пальцы погружает в арсеньевские волосы, перебирая волнистые пряди. Арсений замирает и почти беззвучно выпускает воздух из легких. Выдыхает. — Не боишься, что зайдёт кто-то? — спрашивает Арсений еле слышно и поднимает голову, смотря полувопросительно. — Пизды дам за одно слово, — Антон вмиг серьезным становится и ладошки кладет на чужие щеки, большими пальцами рисуя круги. — Если что-то такое начнется опять — мне скажи, Арс. Я на твоей стороне. И с Дорохом еще пообщаюсь, конечно. А еще: слезы это не стыдно. В них нет ничего плохого. Это ведь эмоции. Такие же, как и те, которые обществом почему-то принимаются с радостью. Слезы не делают тебя слабым, слышишь? Арсений впервые за эту неделю, кажется, действительно улыбается и кивает спокойно, хотя чувствует, как раненая кожа на губах жжется, а глаза наверняка краснеют. Потом в тишине раздевалки шепотом будет сказано трепетное «спасибо». Антон почему-то смотрит совершенно очаровано и притягивает ближе, вновь укутывая в объятия и защищая от всего мира — бессердечного и холодного. Арсений решает, что Скай был неправ: Иркутск точно подарил ему нужного человека.