Дымящийся букет

Гермиона была довольно раздражительна с Гарри и Роном после той катастрофической поездки в Хогсмид. Она использовала Джинни и Луну в качестве буфера, чтобы Рон не смотрел на нее самодовольно за ее правоту и не кричал, что она видела там Беллатрису, поэтому он был неправ. Если бы не другие девчонки, она бы оторвала Рону голову со всеми его ехидными комментариями. Гарри, хотя и не выражал самодовольства, отметил, что ни с кем из них не случилось ничего плохого. Она не могла понять, было ли то, что она видела, реальным. Она проводила так много времени в паранойе из-за того, что Беллатриса наблюдала за ней, что не могла доверять своему разуму, который не заставит ее видеть ведьму за каждым углом. Она провела достаточно времени, размышляя, собирается ли она написать новое слово на своем теле, не нуждаясь в каких-либо галлюцинациях, сводящих ее с ума. Темная ведьма была так далеко в ее голове, что обратного пути оттуда уже не было. Она избегала делать что-либо, что могло бы рассердить женщину, все еще не уверенная, что она не сможет не появиться в замке. Она доверяла Дамблдору свою жизнь, но не верила, что Беллатриса не будет использовать все тайные методы, чтобы добраться до нее, хотя бы для того, чтобы морочить ей голову. Перо она держала при себе, не рисуя ничего хорошего. Так продолжалось до тех пор, пока она не проснулась и не обнаружила, что вся ее рука покрыта словом «грязнокровка» разных размеров. От запястья до плеча почти не осталось голой кожи. Она долго смотрела на него, пытаясь понять, что изменилось. Прошло больше недели, а Беллатрикс ни разу не подумала о ней. Это не должно было расстраивать ее так сильно, как раньше. Она провела пальцами по самому крупному из повторяющихся слов, обводя буквы, пока обдумывала их. Она надела мантию, пытаясь придумать что-нибудь в отместку. Она знала, что это битва умов и что ей нужно придумать что-то помимо детских рисунков. Ей хотелось побороть ненависть с помощью какой-нибудь красоты, но она не знала, как это сделать. Ей нужно было что-то, что действительно понравилось бы другой ведьме, что-то, что заставило бы ее обратить на это внимание, и не в плохом смысле. Если бы она только знала больше о ведьме. Весь завтрак она была отвлечена, ломая голову над какой-то идеей. Все, что она знала о ведьме, это то, что она была служанкой Волан-де-Морта, верила в чистоту крови и приходилась Сириусу кузиной. Этого было мало, но она сделала больше с меньшими затратами. Она не рисовала с той же энергией, как обычно. Она пристально посмотрела на Рона, когда он отключился, очевидно, не слушая профессоров. Гермиона подумывала не помогать ему, предоставив его самому себе. Ему было бы справедливо предположить, что она ему поможет. Особенно, когда у нее были свои проблемы, которые нужно было решать. Она игнорировала Рона за обедом, оставляя его набивать лицо как можно большим количеством еды. Она спряталась за книгой, не желая смотреть, ее разум был наполнен темными глазами и дымом. В какой-то момент во время «Зельеварений» у нее возникла идея, но ей нужно было время, чтобы ускользнуть с урока. За минуту до звонка на дневные уроки она соскользнула со стула и поспешила в туалет для девочек, чтобы остаться там на свободное время. Появившись более чем через час, она выглядела почти так же, как тогда, когда вошла. Она присоединилась к мальчикам в общей комнате и опустилась в кресло. Она вытащила книги из сумки, намереваясь закончить особенно трудный перевод рун. Она проигнорировала стоны Рона по поводу сложного эссе, заданного Снейпом, закончив его накануне. Она спряталась за словарем, почти лениво перелистывая страницы, чувствуя себя более спокойно, чем за весь день. Во время работы она не обращала особого внимания на окружающий мир, теряясь в переводе. Она едва узнала Джинни, когда присоединилась к ним и проскользнула рядом с Гарри, чтобы начать готовиться к СОВ. Рону потребовалось бросить в ее смятый кусок пергамента, чтобы понять, что все смотрят на нее. "Что?" она спросила. — Гермиона, почему ты написала «Чистокровность» на своем запястье? – спросил Рон. Она посмотрела вниз, туда, где у нее задрался рукав, пока она писала. На нее смотрел ее собственный почерк. Она опустила его обратно, прикрывая черные чернила. Она посмотрела на своих друзей. «Просто напоминание», — сказала она, не то чтобы лжа, но скрывая глубину истины. "Какое?" — потребовал Рон. — Не твое дело, Рональд, — отрезала она. Она снова уткнулась в книгу, не желая, чтобы ее отвлекала непрекращающаяся потребность Рона знать ее дела. Он не имел права знать ее внутренние мысли, и уж точно она не должна была что то объяснять. И уж точно не после того, каким он был придурком, встречаясь с Лавандой. Или ссоры, которую он ей устроил из-за Крама. Чья-то рука дернула ее за рукав и она отпрянула. Она услышала испуганный вздох и посмотрела в глаза Джинни. Она посмотрела на свою руку, теперь открытую миру. Почерк Беллатрисы все еще был там, такой же смелый, как и тем утром. Гарри схватил ее за руку и потянул ее через стол, чтобы все могли ее увидеть. — Черт возьми, Гермиона, — воскликнул Рон, его голос был громче, чем ей бы хотелось. — Гермиона, что происходит? — спросила Джинни. — Ничего страшного, — огрызнулась она, отдергивая руку от Гарри и опуская рукав. Она не могла встретиться с ними взглядами, не смела взглянуть на них. Она захлопнула книгу и встала. Остальные наблюдали, как она развернулась на каблуках и направилась к лестнице в общежитие. Она не рискнула оглянуться назад. Она опустилась на кровать, как только добралась до безопасности своего общежития. Она закатала рукава, глядя на покрытую ею кожу; один был покрыт оскорблениями, другой — единственным, чем Беллатриса гордилась. Она провела большим пальцем по мягкой коже внутренней стороны руки, вздыхая от мыслей, которые, должно быть, проносились в голове другой женщины. Столько ненависти, столько гнева заставило гриффиндорку пожалеть ее. Без любви в сердце ей придется прожить печальное существование. На следующее утро за завтраком между ней и остальными воцарилась морозная тишина. Она не хотела отвечать на их вопросы, не хотела объяснять ситуацию, которая тяготила ее весь учебный год. Она избегала встречаться с ними взглядами, боясь, что они увидят скрытую там правду. Если бы она призналась в этом им, своим ближайшим друзьям, все это было бы реальностью, с чем ей пришлось бы столкнуться и справиться. У нее еще не было на это сил. Эти слова были смыты тем утром: большой красный рисунок обнаженной женщины с раздвинутыми ногами, перекинутыми через предплечье. Она покраснела, когда увидела это, не обращая внимания на сходство лица с другой ведьмой. Она спрятала его под несколькими слоями одежды, решив, что на этот раз ее не обнаружат. Ее гордость не могла вынести того, чтобы ее друзья увидели это. Она нарисовала трепещущий куст на тыльной стороне ладони. Она знала, что это не поможет в битве умов, но это было красиво и чисто, в противоположность грубому рисунку темной ведьмы. Это помогло ей укрепиться, когда она посмотрела на это. — Гермиона, мы собираемся поговорить о вчерашнем? — спросил Гарри по дороге на ужин в тот вечер. «Не о чем говорить», — ответила она, уже наливая тушеное мясо на тарелку. — Тогда почему на тыльной стороне твоей руки нарисована темная метка? — спросила Джинни, скользя на сиденье напротив нее. «Не смеши», — сказала она, но все равно посмотрела вниз, чтобы проверить. Верно, темная метка смотрела на нее с обеих рук. Она смотрела на них, не в силах определить, когда они появились. Если бы она гуляла с ними большую часть дня… Этого не могло быть. Кто-нибудь бы ей что-нибудь сказал. Если бы она махала рукой в ​​классе с этим на коже, ее бы за это вызвали. По крайней мере, она потеряла бы за это баллы. Она снова посмотрела на рыжеволосую, спрятав руки под мантией. Она встала из-за стола, аппетит у нее пропал. Она проигнорировала их призывы и исчезла из-за стола, почти выбежав из Большого зала. Она не могла избавиться от них, ей приходилось жить с их изображением на своей коже до тех пор, пока Беллатриса не решила освободить ее, что, зная мстительную натуру ведьмы, было ненадолго. Она спряталась на ночь, не желая встречаться с мальчиками. Она знала, что находится в безопасности от них, что они не смогут подняться по лестнице. Они усвоили этот урок давным-давно. Однако это не удержало Джинни. — Хорошо, ты расскажешь мне, что именно происходит прямо сейчас, — сказала рыжая, врываясь в комнату. Она бросила Гермионе на колени охапку булочек и села в конце кровати. Гермиона сидела под одеялом и пыталась прочитать огромный том по искусству, но ее ум был настолько занят, что она почти не добивалась успеха. — Я не понимаю, о чем ты говоришь, — сказала она, как будто это могло отпугнуть младшую Уизли. «Некоторое время ты вела себя странно, и я думала, что это обычные переживания из за войны, но теперь у тебя на руках темная метка, и ты избегаешь нас. С тобой что-то происходит, — сказала она, забирая себе одну из булочек. Гермиона тоже подхватила одну, разорвав на куски. Ее мозг работал со скоростью миллион миль в час, пытаясь понять, как его раскрутить. Она знала, что не может откровенно лгать. Она никогда не была хороша в этом. С другой стороны, рассказав правду, она покрылась паническим потом. Все, чего ей действительно хотелось, — это чтобы кто-нибудь сказал ей, что все будет хорошо. «Это плохо, Джинни. Очень плохо, — сказала она, не в силах смотреть на подругу. Ее пальцы все еще разрывали хлеб, рассыпая крошки по одеялам. — Ты присоединяешься к Пожирателям Смерти? — спросила другая девушка. Она фыркнула, глядя на нее. «Я не думаю, что они захотят, чтобы в их рядах были такие, как я», — сказала она с невесёлым смехом. — Хуже этого быть не может, — сказала Джинни. "Может." Она сидела молча, ее глаза блуждали по цифрам в брошенной книге. Она не могла произнести это вслух. Если бы она это сделала, это стало бы реальным, чего не должно было быть раньше. Наличие этой информации в чьей-то голове и распространение ее по всему миру сделало бы ее проблемой, которую нужно было бы решить. Или что-то, что можно использовать. Она не хотела стать обузой или оружием в этой войне. Она не хотела быть связанной с этим человеком-психопатом. «Я узнала, кто моя вторая половинка», — прошептала она. «Но это хорошо, правда? Ты всегда ждала, чтобы узнать, кто это, — сказала Джинни, подпрыгивая на коленях. «Это ужасно», — ответила она и расплакалась. Джинни колебалась, прежде чем обнять ее. Гермиона упала на нее, часть ее была рада тому, что ей больше не придется нести бремя своей тайны в одиночку. Джинни потирала рукой спину, не зная, что делать, пока Гермиона рыдала ей в плечо. — Пока это не «Сама Знаешь Кто», я думаю, у тебя все в порядке, — сказала Джинни в утешительной, как она предположила Гермионе, манере. Она отстранилась от другой ведьмы, вытирая глаза рукавами свитера. Она отвела взгляд от Джинни, не желая произносить имя. «Это не Сама Знаешь Кто, не так ли?» — спросила младшая Уизли, пока между ними повисло молчание. Она покачала головой. — Беллатрикс Лестрейндж, — прошептала она слишком тихо, чтобы услышать. "ЧТО?" — спросила Джинни. — Беллатрикс Лестрейндж, — сказала она более сильным голосом. Она случайно взглянула на Джинни, которая выглядела так, будто ее ударили бладжером по голове. Гермиона почувствовала, как слезы снова наполняют ее глаза, ее взгляд упал на скрюченные руки, лежащие на коленях. Она все еще могла видеть темную метку на своей коже, вызывающую очередную волну паники. «Беллатрикс Лестрейндж?» — спросила Джинни сдавленным голосом. Гермиона кивнула, слезы капали ей на колени. — Пожалуйста, никому не говори, — прошептала она. — Гермиона, они должны знать, — сказала она, — даже если это всего лишь Дамблдор. — Нет, — крикнула она, схватив Джинни прежде, чем та успела встать. «Это не твоя вина, что ты связана с этим монстром», — сказала Джинни. Впервые с тех пор, как она узнала правду, Гермиона почувствовала странное ощущение сдавления в сердце. Если она была связана с Беллатрикс, с ней должно быть что-то не так. Что такого было не так с ее душой, что она была родственной душой монстра? — Не говори Гарри, — умоляла она, — пожалуйста. — Ладно, — сказала она, — я ему не скажу. Но Миона, ты уверена, что это она? Она кивнула, закатывая рукав свитера, чтобы показать Джинни рисунок, нанесенный на ее кожу. Резкий вздох — это все, что ей нужно было знать, что Джинни ей поверила. «Я видела ее в Отделе тайн, — сказала она, — у нее на запястье были мои цветы». — О, Миона, — сказала Джинни, заключая ее в еще одно объятие. На этот раз она обняла ее в ответ, находя утешение в поддержке, которую ей оказывала подруга. Она обняла девочку, уткнувшись носом в знакомые волосы. Она не знала, что бы делала без Джинни. — Почему ты никому раньше не сказала? она спросила. «Я не хотела в это верить, но после Рождества…» она замолчала, ее мысли вернулись к прижатию к Беллатрикс, боли в ноге, окружающему ее запаху корицы. «Тебе не обязательно проходить через это в одиночку», — сказала Джинни. «Меня больше нет». Она одарила другую девушку дрожащей улыбкой. — Что ты собираешься с этим делать? — спросила рыжая, взяв руки, чтобы рассмотреть рисунок на них. «Я не знаю», сказала она со вздохом, «я мало что могу сделать, кроме как нарисовать что то еще». «У меня есть идея, — сказала Джинни, — найди меня завтра перед завтраком». Излишне говорить, что в ту ночь Гермиона чувствовала себя легче, чем за долгое время.