Дымящийся букет

Было что-то утешительное в наличии плана. Прошло много времени с тех пор, как у Гермионы был план, не с тех пор, как она училась в Хогвартсе. В последнее время ей хотелось принимать каждый день таким, какой он есть, с желанием удариться головой о кирпичную стену, когда ничего не шло так, как ей хотелось. Это было утомительно и страшно, и, самое главное, это не работало. На прошлой неделе она покинула Малфой-Мэнор, подпрыгивая. Она чувствовала себя уверенно, к чему она не привыкла в присутствии Беллы. Нарцисса собиралась послать к Андромеде сову, чтобы рассказать о своих дальнейших планах. Теплое сияние наполнило ее грудь при мысли о воссоединении сестер. Она чувствовала, хотя никто из них этого не говорил, что все трое скучали друг по другу глубоко в душе. Тем временем Гермиона вернулась домой к очень разгневанной Белле, требующей знать, где она была. Прошло много времени с тех пор, как она отсутствовала всю субботу и вернулась только после того, как наступила ночь. Она отказалась отвечать на ее вопросы, сказав, что была с подругой. Женщина явно ей не поверила. Ее загадочная улыбка, должно быть, выдала ее. И теперь она сидела и ждала письма от Нарциссы, подтверждающего их следующий шаг. Повтор провального ужина, но на этот раз с акцентом на Беллу. Она не была уверена, пригласят ли Драко на этот раз. Возможно, это была бы Андромеда, сидящая за ее крошечным столиком и показывающая фотографии малыша Тедди, а не Драко, нервно наблюдающий за каждой женщиной за столом. Белла снова свернулась калачиком в кресле у окна. Она впервые на памяти Гермионы завязала волосы, и несколько распущенных кудрей упали ей на лицо. Они подчеркивал изгиб ее шеи, и глаза молодой ведьмы скользили по ней. Ее ноги были поджаты под ней, на коленях лежала книга, длинные пальцы скользили по краям страниц. Она была в черном джемпере с напуском поверх своего обычного платья, что резко отличалось от кожи, обычно выставленной напоказ. Она не была такой безмятежной и неподвижной за все время, что Гермиона знала ее. Она была олицетворением спокойствия. Гермиона не могла удержаться от того, чтобы постоянно поглядывать на нее, наблюдать за ней, ожидая момента, когда настроение изменится. Они не говорили о том бурном дне, когда она обвинила троих мужчин в ее предыдущей жизни. У нее болело сердце, зная, что эту женщину всю жизнь определяли мужчины в ее жизни, и никто не признавал силу, которую она имела внутри себя. У Беллы никогда не было возможности быть самой собой. Гермиона не могла не задаться вопросом, было бы все по-другому, если бы ей дали такой шанс. — Я чувствую, что ты наблюдаешь за мной. В голосе Беллы был намек на юмор, скрытый под слоем удовлетворения. Гермиона покраснела, но не отвела взгляд. Она позволила своим глазам проследить за изгибом ее челюсти, опустившись до горла, пока оно покачивалось, а затем поднялось вверх по пряди волос. Да, она наблюдала за ней. Она всегда наблюдала за ней. «Ты читаешь Диккенса, — заметила она, — магловского автора». «Отчаянные времена, любимая», — ответила она, не удосуживаясь поднять глаза от слов, которые читала. «Ты могла бы попросить меня взять несколько романов из «Флориш и Блоттс», — сказала она, склонив голову к одному из них. «Я думала, что это привилегия, которую я еще не заслужила». Сарказм пронизал ее голос. — Тебе это хотя бы нравится? она спросила. «Время скоротается достойно». Гермиона скрыла удовлетворенную усмешку от женщины. Хрупкий мир еще не нужно было нарушать. Она села на диван, вытянув перед собой ноги. Одетая в джинсы и розовые носки, пальцы ног извивались, она откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. Она слушала, как Белла перевернула страницу. Она не была уверена, как долго она пролежала так с закрытыми глазами, просто впитывая день, но когда она открыла глаза, свет начал тускнеть, и Белла перевела взгляд на дождь, льющийся в окно. Оно было открыто, ветерок играл на ее лице, оставляя блестящий блеск на щеках. Гермиона никогда не испытывала такой сильной тоски, которая почти искалечила ее, но она могла видеть, как это отражается на лице ее второй половинки. «Должно быть, больно не иметь возможности выйти на улицу», — сказала она в тишине. Белла не пошевелилась, ее глаза на мгновение закрылись, прежде чем снова открыться. «Самое худшее в Азкабане», — начала она, — «если не обращать внимания на дементоров, то, что никого никогда не выпускали наружу. Мы все время сидели в своих камерах». «Это не должно быть иначе», — сказала она. «У меня есть гораздо более приятная компания». Гермиона почувствовала, как ее щеки вспыхнули, когда Белла одарила ее волчьей улыбкой. Ее темные глаза неизбежно были обращены к окну и улице внизу. «Каждый день мимо нашего дома проходит маленький мальчик. Светлые волосы, пухлые щеки, всегда носит ярко-красные сапоги, — сказала она. — Интересно, куда его мать берет. «Может быть, школа, — ответила она, — или уход за детьми». «Мне магглы никогда не будут иметь смысла, — вздохнула она, — отдавать своих детей в школу с такого раннего возраста, лишать их права на детство, свободное от ответственности и полное веселья, это варварство». «Маглы хотят, чтобы их дети учились. Чтение, письмо, математика, естествознание и все такое, — сказала она, — раньше мне это нравилось». — Не сомневаюсь, любимец. Она снова перевела взгляд на их маленькую комнату. По сравнению с внешним миром здесь было загромождено и тесно. В квартире не было возможности размять ноги. Гермиона забыла об этом, пока шла на работу. — Не могла бы ты спросить, выпустят ли меня? она спросила. «Ты хочешь свободы?» Ее бровь сморщилась. «Я не глупая, любимая. Нет, просто время побыть на улице, возможно, в том маленьком парке через дорогу, — сказала она, — час в день или меньше. Просто… что-то. — Ты просишь моей помощи, Белла? — спросила она, садясь. «Не волнуйся слишком, любимая, — ответила она, — мне больше не у кого спросить». — Тебе нужна моя помощь. Медленная улыбка растянулась на ее лице. Она не привыкла, чтобы эту ведьму просили о помощи. «Яростно независимая» — вот фраза, которую она использовала, чтобы описать свою вторую половинку. Но ведь она тоже могла бы быть такой. С каждым днем ​​открывалось все больше и больше причин, почему они оказались в такой паре. — Если ты хочешь это сформулировать так, то да, полагаю, мне действительно нужна твоя помощь. Ее глаза уже были обращены к окну. «Я сделаю все возможное», — пообещала она. — Тогда я получу его достаточно скоро. Потрясение Гермионы не должно было быть таким глубоким, но оно, казалось, изменило ее. Белла, намеренно или нет, только что сказала Гермионе, что верит в нее и в ее способности. Всего несколько недель назад она поклялась бы под Веритасерумом, что Белла считала ее лишенной каких-либо достойных способностей. Она была бы уверена, что вообще не верит в Гермиону. Она отступила, ее взгляд скользнул по темной ведьме, свернувшейся в мягком кресле. Внутри нее было что-то теплое сияние от этих простых слов. Ей хотелось улыбнуться, но она не могла придать лицу правильную форму. — Я не ненавижу тебя, ты знаешь. Гермиона наклонила голову, открывая рот, чтобы ответить. Белла все еще смотрела в окно, но одна из ее рук чертила узоры на изношенной ткани руки, на которой она опиралась. Она глубоко вздохнула. «Я знаю, ты веришь, что я верю. Возможно, я так и думала поначалу. Теперь… — Ее голос затих, когда она подумала: — Я никогда не умела справляться с другими чувствами, кроме гнева. Цисси всегда так говорила. — И, любимая, — сказала Гермиона, — ты знала, что любишь Волдеморта. «Сомневаюсь, что ты поймешь, что это за любовь, — сказала она, — ты, вероятно, даже не отнесешь ее к категории любви. Это не мягкость, доброта или какая-то такая теплая чушь, которую вы считаете любовью. «Для тебя это было реальностью», — сказала она. «Все еще так», — прорычала она, поворачиваясь к своей второй половинке, — «Я все еще люблю его». Гермиона вздохнула. Она никогда не знала, как ответить на этот вопрос, когда всплыли чувства Беллы к Волдеморту. Это казалось неправильным, как будто она была не тем человеком, который мог бы об этом говорить. Она просто злилась или расстраивалась, или Белла, и они всегда неизбежно заканчивались ссорой. — Ты… — она беспокоилась о том, чтобы закончить это предложение. — Что я? Белла огрызнулась. — Ты начала… скорбеть по нему? она спросила. — И почему, — голос Беллы стал опасно тихим, — я должна это делать? "Он мертв." Белла открыла рот, а затем закрыла его. Она отвернулась, ее горло подпрыгнуло, но не раньше, чем Гермиона увидела, как ее лицо начало морщиться. Она сжала пальцы на коленях, зная, что последнее, чего женщина хотела бы, — это ее комфорта. Ее слова все еще звучали в ее ушах все те недели назад. Тебе этого никогда не простят. Возможно, и это была ужасная мысль, но, возможно, они обе причинили друг другу невообразимую боль. Она не была уверена, что заслуживает прощения за то, что причинила такую ​​боль своей второй половинке. И при этом она не была уверена, что Белла заслуживает ее прощения. Но это не означало, что ей пришлось сдаться. В тот день Нарцисса была права. Да, она обижалась на Беллу, но да, она была готова отказаться от своего счастья, если бы это означало, что она выживет. Потому что она была одержима ею. Почти каждая мысль наяву была о Белле, и она фигурировала почти в каждом сне, который ей приснился. Она была настолько настроена на нее, осознавая ее за гранью понимания. Ей отчаянно хотелось узнать, о чем она думает и что чувствует, и думает ли она о Гермионе. Ей всегда хотелось знать, думает ли о ней ее вторая половинка. И дело не в том, что она не испытывала никакого счастья с Беллой. Она сделала. И иногда это было ужасно. Трудно было совместить чудовище, которое, как она знала, была ее второй половинкой, и женщину, которая могла рассмешить ее в самый неожиданный момент. Эта одержимость, она видела, отражалась на ней в Белле. И она видела это много раз внутри себя задолго до Беллы. Вся ее академическая карьера была одержима стремлением стать лучшей. ГАВНЭ была ее одержимостью одной несправедливостью, которую, как она думала, она могла бы помочь решить. Даже помощь Гарри очень рано превратилась в навязчивую идею. В глубине души она была человеком, который легко становился одержимым. Почему с ее второй половинкой должно быть иначе? «Иногда я забываю, что его больше нет». Голос Беллы прервал ее собственные размышления: «В тот момент, когда я только просыпаюсь, я забываю, и кажется, что все вернулось на круги своя. А потом я вспоминаю, и это снова поражает меня». «Это, должно быть, очень тяжело», — ответила она, надеясь на чуткое понимание. «Ты понятия не имеешь, что такое любить вот так, — сказала она, — понятия не имеешь, какую агонию ты и твои друзья причинили мне». Гермионе хотелось сказать что-нибудь о красоте, испытывающей боль, но она чувствовала, что это будет сыпать соль на раны. Вместо этого она оставила молчание повисшим, не зная, что нужно Белле в этот момент, и сможет ли она вообще это обеспечить. «Если хочешь, — начала она, — я могла бы пожить где-нибудь еще, дать тебе немного места, сделать так, чтобы тебе не приходилось видеть меня, если ты этого не захочешь». "Нет." Звук, исходивший от темной ведьмы, был чем-то средним между рычанием и болезненным стоном. Гермиона никогда не слышала ничего подобного. — Хорошо, — сказала она, напуганная диким выражением глаз Беллы, когда она обернулась, чтобы посмотреть на нее, — хорошо, я останусь здесь. Белла откинулась на стуле, отводя взгляд от Гермионы. Она не могла себе представить, какое эмоциональное потрясение переживала другая женщина. То есть она буквально не могла понять, что происходит в голове ее второй половинки. Толчок и притяжение ее присутствия. Иногда она задавалась вопросом, была ли эта ссора такой же утомительной для Беллы, как и для нее самой. — Иногда, — сказала Белла, — я думаю, не лучше ли было бы, если бы ты отдала меня дементорам. «Я бы не стала этого делать», — сказала она, как коленный рефлекс. "Почему?" Она снова повернула голову, на этот раз медленно, осматривая молодую женщину. «Я не могу, — сказала она, — это было бы неправильно». «Никто не стал бы винить тебя, если бы ты это сделала. Даже я." Она подтянула колени к груди: «На самом деле тебя, вероятно, прославят как героя». «Мне не нужно быть героем», — сказала она. «Так зачем же держаться? Я сомневаюсь, что ты действительно веришь, что я изменюсь. "Конечно я верю." Ее голос дрожал: «А может, я делаю это из эгоистических соображений». Глаза Беллы расширились. «И какая у тебя может быть эгоистичная причина жить с тем, кого ты никогда не простишь? За то, что ты живешь с тем, кто тебя пытал? За то, что спасла мою душу, хотя большинство считает, что после всего, что я сделала, у меня ее вообще нет? — спросила она, наклоняясь вперед. «Я…» Стыд сжался в ее животе, когда она знала, что ее гриффиндорская храбрость подводит ее, «это не важно». "Пожалуйста?" Голос Беллы дрогнул. — Я… ладно, я думаю, это потому, что я напугана. Если они съедят твою душу, что будет со мной? Что мне делать без тебя? Твой моя. Мы рождены друг для друга. Должно быть что-то большее... между нами ненависть. Должно быть..." «Я уже сказала тебе, что не ненавижу тебя», — сказала она. — И я не думаю, что действительно ненавижу тебя, но… — Она запустила руки в волосы и тянула их до тех пор, пока они не защипали, не желая признаваться, что ей жаль женщину. — Мерлин, это глупо. Мы не друзья». «Нет, мы родственные души». Гермиона посмотрела на нее, по-настоящему посмотрела на нее. Ее голос звучал так испуганно, так отчаянно. Впервые за долгое время она выглядела неуверенной в себе. Ее подбородок лежал на коленях, а руки обхватывали голени. Ее большие глаза смотрели на нее, налитые кровью и настороженные. Ее зубы впились в полную нижнюю губу настолько сильно, что пошла кровь, как будто она сдерживала себя. Юную женщину удивило, когда слеза медленно скатилась по ее щеке. Гермиона встала с дивана и подошла, стоя на коленях перед женщиной. Она попыталась вернуться на сиденье, но места для нее больше не было. Гермиона медленно протянула руку, изо всех сил стараясь не напугать ее, и прикоснулась ладонью к ее щеке. Она смахнула слезу большим пальцем. «Мы, — сказала она, — мы родственные души». Белла зарычала, но в лучшем случае это было нерешительно. Гермиона слегка улыбнулась ей. «Вот почему я держусь. Потому что мы родственные души. Ты моя, а я твоя. Хорошо?" "Хорошо." Возможно, этого будет достаточно, чтобы помочь им пройти через это.