Дымящийся букет

Белла проснулась, ожидая, что ее завернут в теплый кокон. Вытянув руку и схватившись за своего питомца, она столкнулась с холодными простынями и явным отсутствием Гермионы. Она села, простыни сомкнулись вокруг ее талии, голая кожа покалывала в прохладном утреннем воздухе. Солнце уже взошло, и ее тело приятно болело, но сердце громко стучало в ушах. Вся квартира молчала. Не удосужившись одеться, она выскользнула из кровати и прошагала по квартире. Она была уверена, что ее питомец не оставил бы ее после вчерашнего дня. Каждая комната опустела, на стойке ее не ждало ни одной записки, никаких признаков того, что ее вторая половинка хотя бы думала о ней. Когда она посмотрела в зеркало, на ее теле не осталось никаких надписей, только синяки, оставленные Гермионой на коже. Она провела по одному из них, легкому как перышко, и смогла вспомнить, как зубы ее питомца впились в ее кожу. Восхитительная боль, рожденная теплом, распространилась на все тело, заставив дрожать колени. Теперь ее сердце билось вдвое быстрее, и все, чего ей хотелось, это чтобы ее питомец объяснил, что именно она делает. Проскользнув обратно в спальню, она провела руками по матрасу, пытаясь выяснить, как давно ее питомец отсутствовал. Она так глубоко спала, что не заметила ее ухода, и в некотором смысле это вызвало в ней гнев. В первую ночь за долгое время она спала мирно и потеряла своего питомца. Это не могло длиться вечно, ее питомец должен был вернуться. Она всегда возвращалась. Всегда. Ее взгляд остановился на палочке, лежащей на тумбочке. Ее старая палочка, изогнутая и темная, такая же знакомая, как ее собственные руки. Она взяла ее, осмотрела. Дерево было гладким по отношению к ее коже и легло в руку, как всегда, словно продолжение ее руки. Она накинула на себя одежду, не заботясь о том, чья она, и распахнула дверь спальни. Ее питомец исчез без каких-либо объяснений после того, как она провела с ней лучшую ночь в ее жизни. Она собиралась выследить ее, пока она не расскажет Белле, почему именно она ушла. Тогда ей не пришлось бы чувствовать эту смесь отчаяния, страха и гнева, бурлящую в ее нутре. Она схватила входную дверь и распахнула ее с яростью, не имеющей себе равных со времен ее работы Пожирателем Смерти. Она остановилась. С другой стороны, подняв кулак, Энди смотрел на нее широко открытыми глазами и открытым ртом. Медленно, словно опасаясь, что она напугает ее, сестра опустила кулак. «Ну, это довольно интересный прием». Ее пальцы сжали палочку, из ее конца полетели искры. Энди посмотрел на него, затем снова на Беллу, приподняв бровь. Белла не ожидала, что она хлопнет ее обеими руками по плечу и затолкает обратно в квартиру, захлопнув за собой дверь ударом ногой. Она толкнула Беллу на диван и встала над ней с тем же решительным выражением лица, которое было у нее перед тем, как рассказать отцу о своей второй половинке. Точно так же, как и тогда, это заставило Беллу задрожать, нотка паники проникла в ее кровь, которой раньше там не было. Она знала этот взгляд, и он всегда означал плохие новости. — Что именно ты делала? — спросил Энди, точь-в-точь как Белла перед тем, как кого-то отругать. — Не твое дело, — пробормотала она. — Потому что я знаю, что ты не настолько глупа, чтобы покинуть эту квартиру без Гермионы и с ее палочкой, — сказала она, — где твоя вторая половинка? "Не тут." Она не чувствовала, что должна дать своей младшей сестре больше объяснений, чем это. «Оставив тебя наедине со своей палочкой и без присмотра», — сказала она, приподняв бровь. «Она доверяет мне, чего тебе явно не хватает», — ответила она. — Если ты собиралась уйти с ее палочкой, у тебя были веские причины, — сказала она, — куда, во имя Мерлина, ты собиралась? «Не твое дело», — снова ответила она, зная, что это только разозлит ее сестру. «Ты сделала это моим делом», — отрезала она, — «Мерлин, Белла, ты знаешь, как усердно Гермиона работала, чтобы уберечь тебя от Азкабана? И вот как ты собираешься отплатить ей? Что не так с тобой?" В желудке у нее пробежала волна вины, но она держала рот на замке. Часть ее желания проигнорировать сестру и сбежать из квартиры, независимо от того, искала ли она своего питомца или нет, витала в воздухе. Либо она собиралась затащить ее обратно, чтобы объясниться, либо не собиралась дать ей шанс сказать ей, что все это было ошибкой. Она все еще решала, что именно. — Дай мне палочку, Белла, — сказала Энди, протягивая за ней руку. — Не дам, — ответила она, высунув язык. Ее сестра закатила глаза и без всякого предупреждения обезоружила ее. Палочка пролетела по воздуху и попала в ожидающую руку ее сестры. Она положила ее на кофейный столик позади себя, все еще в пределах легкой досягаемости, если Белла действительно этого хотела. «Теперь ты собираешься рассказать мне, что произошло, или ты собираешься навязать мне образ угрюмого подростка, пока Гермиона не вернется?» — спросила ее сестра. Она скрестила руки на груди и откинулась на сиденье. Энди вздохнула, опустившись на кофейный столик перед ней и осторожно разбирая кусочки головоломки. Скрестив одну ногу на другую, ее сестра молча ждала, не отрывая взгляда от сестры. Белла ненавидела находиться под пристальным вниманием. Всю жизнь за ней следили наблюдательные глаза тех, кто осуществлял над ней свою власть, и теперь она была не более чем аквариумом жизни под присмотром Министерства. Единственным человеком, которому она когда-либо чувствовала себя комфортно, наблюдая за ней, глубоко внутри себя, был ее питомец. Она уже жаждала снова взглянуть на нее. Она не была уверена, что когда-нибудь насытится. «Я не знаю, где она и когда она вернется», — сказала она тихим голосом, ей не нравилось признаваться в этом вслух. — Ты сделала что-нибудь, что ее расстроило? — спросил Энди. "Нет!" Она не хотела слушать урчание в животе: «Почему все всегда автоматически предполагают, что я что-то с ней сделала? Возможно, она что-то сделала со мной. Или, может быть, кто-то другой сделал что-то. Это не всегда я». — Тогда почему ты собиралась пойти на арест? она спросила. «Потому что я не знаю, почему она ушла!» В ней нарастало знакомое чувство потери контроля. Каждый раз, когда она чувствовала себя в ловушке, это же чувство сопровождало ее, когда она причиняла боль окружающим и делала то, чего, как она знала, ей не следовало делать. Когда она начала, ей было трудно остановиться, и все, чего ей хотелось, — это избавиться от этого чувства. Она знала, как заставить это уйти. Она просто не хотела последствий. — Белла, — сказала ее сестра строгим голосом, который, как она предполагала, подействовал на ее ребенка, — расскажи мне, что произошло. "Я не знаю!" Энди ее не слушала: «Я проснулась, а ее уже не было. Она не оставила записки или следа. Она просто ушла. — Думаешь, она ушла по своей воле? она спросила. — Ты предполагаешь, что ее похитили? Эта мысль даже не приходила ей в голову. Кто бы это ни сделал, он умрет медленной мучительной смертью. Она отрывала бы им пальцы один за другим, затем пальцы ног, затем конечности, пока они не молили о смерти. Она сдирала бы с них кожу живьем, заставляя смотреть, как ее нож врезается в них. Сбрасывать- "Нет я не думаю. Но если она ушла по собственному желанию, тогда, конечно, не о чем беспокоиться, — сказала Энди, прерывая ее заговор. «Ты не знаешь моего питомца. Это не похоже на нее. Что-то не так, ее здесь нет, поэтому я не могу это исправить, и она нужна мне здесь», — сказала она. «Ну, что-то случилось? Я имею в виду между вами двумя. Что-то, что могло бы заставить ее ускользнуть на некоторое время? «Я сомневаюсь, что секс до раннего утра заставит ее исчезнуть, поджав хвост, — сказала она, — она была очень охотной участницей». — А ты была? "Конечно!" Как будто она была бы недовольна своим питомцем. Как будто не она спровоцировала все это. Как будто она уже не жаждала прикосновений своего питомца снова. «Тогда, возможно, если для нее это первый раз, она собирается с мыслями», — сказала она. «Почему она не могла сделать это здесь?» Белла взорвалась с дивана и начала ходить по комнате, чувствуя себя львом в клетке. Тревога, гнев и страх все еще бурлили в ней, и все, что ей хотелось, это кричать. Она хотела своего питомца, и хотела его сейчас. «Возможно, ей нужно немного личного пространства, чтобы сделать это», — сказала ее сестра, даже не вздрогнув, когда Белла пристально посмотрела на нее. «У нее могло бы быть место здесь», — сказала она. Энди поднял бровь, и спор вертился у нее на языке, прежде чем она сдулась. Она остановилась, повернувшись спиной к сестре, глядя в обычное окно, наблюдая за улицей. — А что, если она не вернется? — спросила она, ненавидя себя даже за то, что высказала эту мысль. «Почему она не вернется?» — спросила Энди в ответ. «Может быть, она решила позволить мне сгнить, как и остальным. Возможно, она не интересуется мной. Может быть, ее не волнует, что я ее вторая половинка, — сказала она, перечисляя мысли так быстро, что не была уверена, что они понятны, — может быть, она ненавидит, что я ее вторая половинка. «Белла, я искренне сомневаюсь, что ей все равно, — сказала ее сестра, — ты не видела ее, когда тебя схватили авроры. Никто не симулирует такую ​​реакцию». — Тогда почему она ушла? Она повернулась к сестре, и знакомый огонь снова разлился по ее венам. Ее пальцы покалывало, и ей хотелось избавиться от этого, даже если для этого она распылила его на сестру. Она смотрела на нее добрыми глазами, теми, которые когда-то смогли выведать из нее все ее секреты. Ну почти все. Она не хотела, чтобы они смотрели на нее. «Белла, не говори мне, что ты пришла позаботиться о девочке», — сказала ее сестра, и в ее голосе звучало удивление. — Она моя, — выплюнула она. «Я никогда не думала, что доживу до того дня, когда моя сестра влюбится», — сказала она. "Я не влюблена." Она повернулась к сестре: «Это не то». "Тогда что это? Пожалуйста, — сказала она, — объясни мне это. «Ей следовало оставить записку, вот и все», — сказала она. — Или остаться совсем. Опять же о развлечениях. "Да!" «Белла». Она снова взглянула на Энди. Она все еще смотрела на нее, глаза мерцали нескрываемым весельем, губы были сжаты, чтобы скрыть улыбку. Белла фыркнула, бросаясь в кресло, понимая, что сейчас она раздражительна. «Неужели ты не можешь признать, что, возможно, испытываешь к ней чувства?» — Я не испытываю, — отрезала она. — Ты беспокоишься о ней, ты хочешь, чтобы она была рядом, ты, очевидно, заботишься о ее благополучии, и, несмотря ни на что, ты добра к ней, — сказала Энди, отмечая каждую вещь на пальце, — ты никогда не была добра к людям. » — Да, ну, Гермиона другая, — сказала она, фыркнув. "Потому что…?" – подсказала ее сестра. «Потому что она моя», — сказала она, и ответ был автоматическим. Она не обращала внимания на бурление в животе, на то, как слишком быстро билось ее сердце, на напряжение на коже. Она нервничала и ее трясло, и она знала, что если бы ее питомец был рядом, ей не пришлось бы чувствовать ничего из этого. — Ты когда-нибудь думала, что отец мог ошибаться? — спросил Энди. «Ежедневно», — ответила она. «Я имела в виду именно то, что любовь — это слабость, неважная, средство для достижения цели, — продолжила она, — он, должно быть, столько раз говорил нам, что любовь не имеет значения. Что мы, чистокровные, были выше любви. «Отец отдавал предпочтение родословной, а не любви, — сказала она, — это едва ли не самое худшее, чему он пытался нас научить». «Я не знаю об этом», сказала Энди. "Что имеется в виду?" она потребовала. «Белла, любовь — одна из самых важных вещей в мире, одна из самых могущественных сил. Он пытался удержать нас от этого. Он хотел, чтобы мы существовали без любви в наших сердцах, как будто мы были всего лишь машинами. Любить – значит быть человеком. Он хотел лишить нас нашей человечности, — сказала она, — любовь — это все. Конечно, теперь ты это видишь. «Я не люблю ее», сказала она. — Это ты втянула в это Гермиону, — сказала она. — Я говорила об отце. У нее не было ответа на этот вопрос, и она закрыла рот. Энди посмотрела на нее так же, как она посмотрела на нее, когда они были детьми, когда она думала, что выиграла спор. Она закатила глаза и открыла рот, чтобы дать резкий ответ, что-то о слабости и ее мертвом муже. Входная дверь открылась. "Ой." Гермиона смотрела на них широко раскрытыми глазами и розовыми щеками. В ее руке была коробка, и воздух начал наполняться ароматом выпечки. Она сосредоточилась на Белле и улыбнулась ей достаточно ярко, чтобы осветить комнату. «Привет, извини, это заняло больше времени, чем я думала, — сказала она, — я хотела тебя удивить». Белла встала с кресла и на мягких ногах подошла к своему питомцу. Она взяла у нее коробку, открыла крышку, чтобы осмотреть содержимое. «Ты пошла позавтракать», — сказала она. Язык Гермионы высунулся и облизал губы, она не могла спокойно смотреть на нее. "Ага." Она фыркнула, глядя на нее сверху вниз, что было подвигом, учитывая тот факт, что Гермиона была на несколько дюймов выше. Она посмотрела на нее все еще широко раскрытыми глазами, прикусив одну губу. Она выглядела восхитительно. Ее питомец наклонился вперед, прижимая к ее губам долгий поцелуй, и на мгновение этого было достаточно, чтобы смыть ее беспокойство. Ее свободная рука стиснула ее бок, желая затащить ее обратно в кровать, чтобы проснуться так, как должно было случиться этим утром. «Извини, — прошептал ее питомец, — я не думала, что меня не будет так долго». — Ты мне за это заплатишь. Она потребовала еще один поцелуей не обращая внимания на коробку в руках. Она остановилась только тогда, когда ее сестра громко и противно кашляла через плечо. Ее питомец выглядел совершенно растрепанным, глаза широко раскрылись, а грудь быстро поднималась и опускалась. О да, ей будет весело, когда Энди уйдет. — Ты останешься на завтрак? — спросила ее Гермиона, все еще затаив дыхание. «Я бы с радостью», — ответила ее сестра с вежливой улыбкой. Белла зарычала, но не стала спорить. Она могла быть терпеливой. Тогда ее питомец понесет наказание за то, что так долго оставил ее одну.