Для меня эта ночь вне закона

– Ты человека убил, Глеб.. – голос у Шарапова пьяный, хрипящий не хуже, чем у Жеглова. И совершенно лишенный сил – Человека, ты пойми... И Жеглов не спорит, не огрызается, только разводит руками. Он знает это сам, без Володи, который завалился в их (в его, если так подумать, в его) комнату уже заполночь и повис на плечах Глеба, выкрикивая ему в лицо много обидных слов. Наверное, он хотел, чтобы Жеглов его ударил – и тогда Владимир бы ударил в ответ, и они бы подрались, и Шарапов бы выпустил свою боль... Но Жеглов не отвечал, он точно ослаб, точно застыл: и пальцы, до боли сжавшие его руки, постепенно ослабли. – Убил.. – эхом откликнулся Глеб, покачивая головой и по прежнему не глядя Володе в лицо. Тот привалился спиной к стене, болезненно разглядывая полуосвещенную комнату. Отбросил со лба растрепавшиеся волосы. И этого человека он любил? Который без промедления застрелит любого, которого посчитает.. нет, назначит даже, врагом? Да нет же, не любил.. любит и сейчас, и его душа, разгоряченная самогоном, разрывается от любви и ненависти. – Так бывает, Володь, ты пойми... – Да не могу я понять! – присевший было Шарапов вскочил, разом оказавшись выше ссутулившегося Глеба – И никогда не пойму! – Сам же говорил, мол, "по законам военного времени..." – бросил Жеглов, изподлобья рассматривая Шарапова и прикусывая губу. Даже сейчас он находил лейтенанта до боли, до сжатых кулаков красивым. И злость только обостряла это болезненное восприятие красоты. – Тогда я другой был, Глеб. А ты... Знаешь, что мне Груздев сказал? Жеглов поморщился, дернув щекой. Не хотелось слышать про Груздева, не хотелось вообще никого слышать. Хотелось напиться, как Володя, и провалиться в тяжёлый сон, но вместо этого он слушал горячую, обличительную речь этого.. этого щенка, молокососа.. и к своему ужасу уже понимал – он прав, прав во всем от и до. Но сказать об этом сейчас мешала многолетнаяя гордость, уверенность в собственной правоте, в нерушимости тех принципов, которые выработались за его всю предыдущую жизнь – а пришлась она на страшное время, на два Террора и две войны. И всё время некогда было бравому сотруднику МУРа остановиться и задуматься о человеческой жизни, когда вокруг бушевали поиски предателей и врагов народа. Достаточно Жеглову было и того, что занимался он исключительно бандитизмом, доносчиков презирал, и, по собственным оценкам, по чем зря людей в лагерях не сгноил. Сейчас эта оценка казалась ему вовсе не такой справедливой, но Глеб не знал тогда слова "рефлексия" – его и не существовало в те годы. Глеб может только делать вид, что всё нормально и всё хорошо, чтобы никто, не одна сволочь не поняла, что он чувствует на самом деле... А за годы эта маска так плотно приросла к его душе, что Жеглов и сам не всегда мог отличить её от себя настоящего. Да и существовал ли настоящий Глеб Жеглов когда-то? Может быть, он умер, когда однажды увидел, что происходит в подвалах Лубянки, пока люди наверху смеялись, наслаждаясь солнечным весенним днем тридцать восьмого? Нет, напомнил себе Жеглов, усилием воли. Нет, потому что он сам не опустился до этого – и в его кабинет, конечно, вызывали на ночные допросы, но не каждую ночь, и не содрогались кривые стены прокуренного кабинета от нечеловеческих криков. Но разве сейчас есть до этого дело хоть кому-то, и главное, ему самому? Если всё, что имеет сейчас значение – небесного цвета глаза офицера, которые сейчас исказила целая гамма чувств, в которые он хотел бы смотреть вечность. – Он сказал, что для тебя люди – мусор, – сказав это, Володя стискивает зубы, ожидая чего угодно, любого ответного выпада. Жеглов снова разводит руками: нечего было говорить. Может быть, ещё пару часов назад, на адреналине и в горячке очередного (вечного, на самом деле вечного – и Глеб это чувствовал) поединка, он бы вспылил и разразился саркастично-грубой тирадой. Но сейчас слова утратили смысл, стали ненужной, раздражающей шелухой. Жеглов вдруг ощутил, что устал от всего сразу, и хочет только одного – чтобы кончилась уже сегодняшняя ночь, а там и утро, когда выяснится, что кошмара последних дней не случилось. И Шарапов, его Шарапов, не будет смотреть с таким зверским выражением в его лицо, а вместо этого станет сопеть, лёжа у него под боком и обнимая одной рукой, которую он, Глеб, будет осторожно поглаживать, проснувшись. Но теперь, кажется, их хрупкий мир летел к чертям. – Что же ты молчишь, Глеб?! – в отчаянии прошептал Володя, снова стискивая плечи Жеглова, но уже с какой-то немой просьбой – Неужели тебе совсем.. совсем не жаль? Глеб взглянул на лейтенанта, который был чуть выше его самого, долгим взглядом. Он тоже просил, просил невыразимо – всё та же проклятая гордость мешала даже самому себе признаться, хотя Глеб ощущал, впервые за много лет ощущал даже не разумом, а чем-то более древним: сейчас правда не за ним. И это било так больно, что подкашивались ноги – ощущение, что он, Глеб Жеглов, всё это время ошибался. Он не сказал Володе ни слова, только смотрел, надеясь, что Шарапов поймет то, что он, Глеб, не решался облечь в слова. Спустя томительную вечность Жеглов тихо опустил свою голову, упираясь лбом в напряжённое плечо Володи – и тот не оттолкнул, даже напротив, Глеб ощутил его ладони с длинными гибкими пальцами, которые так любил целовать во время внезапных приливов нежности. Или просто когда они оставались одни, а Жеглов в первое время не понимал, что делать со своим желанием и жадным до ласки телом. Его ведь никто не учил любить, тем более мужчин – и Глеб сам, всё сам, методом проб и ошибок... Шарапов же был слишком молод, слишком очарован Жегловым, чтобы терзаться сомнениями. Слишком влюблен, и плевал он на уголовный кодекс и статью "за мужеложство". Важен был только Глеб. И сейчас Володя почти против воли вспоминал, какими удивительными показались ему губы Жеглова после первого поцелуя. Они имели табачный привкус и были грубее, чем у тех девушек, с которыми Шарапов так и не зашел дальше поцелуев. А всё-таки имелась у этих губ своя мягкость, особая, жегловская, сопряжённая с удивительной твёрдостью и силой. Целовался Глеб хорошо, глубоко и долго, так, что у Шарапова начал заканчиваться воздух и даже слегка кружилась голова – хоть виной тому могло быть и безграничное счастье. Но, едва заслышав чьи-то шаги в коридоре, Жеглов отстранился от Володи, внимательно посмотрел ему в глаза и отошёл от столешницы, на которую опирался. Шарапов обернулся через плечо не зная, куда себя деть и чувствуя, что руку с его талии никто не убирал. От ощущения, что он только что поцеловал Глеба, о чём раньше и мечтать бы побоялся, хотелось смеяться. Когда шаги неизвестного стихли, прогрохотав мимо двери кабинета Жеглова, мужчины переглянулись – и действительно рассмеялись. Глеб уселся на кромку стола, не то погладив, не то похлопав лейтенанта по плечу. – Володька.. – пробормотал он с неведомой до этого интонацией, тихо улыбаясь. Шарапов довольно прижался к Жеглову щекой, потерся о его грудь, точно кот. И все смотрел на него своими удивительными глазами, с синевой которых не властно соперничать небо... И эту синеву он сам, бравый сотрудник МУРа, застрелил метким выстрелом, сощурившись от напряжения и припав на одну ногу... – Пойдем спать, Володька, – негромко произнес вырвавшийся из воспоминаний Жеглов, когда минута слабости отступила, и он перестал держаться за прикосновения Шарапова как за спасательный круг собственного мироздания. Володя кивнул, отошёл в сторону. И только когда Глеб, нервными движениями выпутавшись из одежды, упал в изнеможении на узкую кровать, Шарапов негромко произнес: – Ты знаешь, я думаю, что Груздев ошибся. Внутри у Жеглова неожиданно потеплело, а сердце пропустило радостный удар: впору кинуться лейтенанту на шею, покрывая его с ног до головы поцелуями, но Глеб только дёрнулся в невнятном порыве и снова улыбнулся, расслабляясь. Шарапов его, конечно, ещё не простил – но начало примирению положено. Володя улёгся рядом с  Жегловым, однако избегал касаться его жилистого тела, только смотрел внимательно на грубоватый профиль, вырисовывающийся в слабом освещении. На душе лейтенанта было гадко, но точно не в полную силу. Стало слегка все равно – хотя, возможно, это выпитое брало своё, клонило в тяжлое, нездоровое забытье. Может быть, стоило развернуться и уйти, и Шарапов был к этому близок... Только вот глаза Глеба не дали. Этот взгляд, полный и понимания, и затаенной боли – Володя ощутил, что никуда ему не деться от Жеглова, как от его сапог в коридоре. Но эта мысль не доставила ему дискомфорта. "Да почему, почему он не может признаться хотя бы себе?" – мысленно вопрошал Шарапов и сам себе отвечал, подумав "Гордый, собака. И не готов признать, что ошибся. И не готов рушить свой мир, построенный на чертовых принципах.." С болью вспоминался Левченко, проявивший свои лучшие качества на войне, но убитый задолго до вчерашнего дня, убитый равнодушным и жестоким мирным (а мирным ли, Шарапов?) временем. Убитый системой, которая перемолола его и пошла себе дальше, а он остался, лишенный всякого стимула жить, потому убитый ещё и собственным безволием. Возможно, сейчас ему легче, чем долгие годы своего странного существования... Но на вопрос о том, имел ли Глеб право убивать – Шарапов без промедления ответил бы отрицательно. Хотя, если развивать эту свою мысль... А сам ты, Шарапов, как бы поступил? Для Жеглова этот человек был никем, так, очередным бандитом. Стал бы ты, офицер с чистым сердцем и горячими руками, стрелять в неизвестного преступника, когда есть распоряжение, когда он, может быть, какую-то минуту назад мог убить самого дорогого тебе человека? Володя напряжённо вздохнул сквозь подступающую вязкую дремоту, и Глеб скосил мимолетно на него внимательный взгляд. Шарапов сделал вид, что не заметил. Стрелял бы, неожиданно подумал лейтенант. По ногам бы, но стрелял... Это новое открытие так потрясло Владимира, что он перестал претворяться спящим и вновь потряс Жеглова за плечо. – Ты хотел его убить? – секунду Глеб, присевший на скрипучей кровати, не понимающе морщился. – Бог с тобой, конечно нет, Володь, – упав на кровать на спину и подложив под голову руки, капитан пожевал губами – Можно подумать, ты хотел кого-то убивать, когда на войне был. Что ж я, изверг какой... Никто не хочет, Володя, ты пойми.. – он ещё помолчал, пытаясь подыскать слова, чтобы описать то, что творилось у него на душе тогда, и что он испытывал сейчас... Но таких слов Глеб Жеглов не знал. Другие же не выражали ровным счётом ничего. Шарапов вздохнул и тоже лёг. Хотел было перевернуться на другой бок, но узость кровати не позволяла, он бы неминуемо упал, разбудив всех соседей. Но постепенно Володя уснул, непроизвольно уткнувшись лбом в руку Жеглова, отчего тот ещё раз улыбнулся, а черты его лица на какой-то момент утратили сосредоточенную жесткость. В отличие от Шарапова, Глеб всю ночь не смыкал глаз и думал, замерев в одном положении, словно статуя. Под боком тихонько сопел Володя, и Жеглов невольно думал о той Любви, которую принес в его жизнь голубоглазый офицер. Ведь его действительно никогда не любили так, и он так тоже никого не любил. До Володи. Глеб давно не задавался такими нелепыми вопросами , как "правильность", "законность" их любви. Вся эта протокольная чушь окончательно теряла значение от одного только "Глебушка", неуверенно сказанного Шараповым, и потом повторяемого ещё и ещё, с неизменной влюблённой интонацией. Не мог Жеглов вспомнить, как ни старался – называл ли его кто-нибудь ещё так же ласково? Мать, наверняка, только Глеб её не помнил от слова совсем. Может быть, ещё женщины – последний раз он испытывал что-то, похожее на страсть к одной особе, в общем-то неплохой... Но и она неизменно требовала что-то взамен быстро пролетавших ночей и помады на щеках. Но и это было давно и неправда, ещё до войны, если не раньше... Разве любили Жеглова хоть когда-нибудь так беззаветно, как Володя? Когда тот доверчиво звал к себе жить, только познакомившись, помогал улечься и даже стягивал сапоги? Почему-то сапоги запомнились особенно сильно. Может, в силу молодости, а может, он и просто такой по сути: прямой и чистый, хоть в любви, хоть в борьбе. И Глеб вдруг ощутил с мучительной ясностью – ради Шарапова он готов на всё. Даже если тот проклянет его в итоге и в ужасе убежит прочь. Если.. если... Жеглов продолжал лежать, стараясь даже дышать почти неслышно. А утром Володя, несмотря на тяжелую голову, проснулся рано. И столкнулся в дверях комнаты с Жегловым, который уже оделся и с решительным видом куда-то шел. – Ты куда, Глеб? – Шарапову не понравилось решительно всё в поведении капитана. Что-то было не так, но что? Однако дальнейшие слова Глеба, брошенные им словно нехотя и одновременно – с затаенной надеждой. – Ухожу к черту из розыска. Внутри Володи всё оборвалось – он сам от себя не ожидал такой реакции. – Глеб... – Да что "Глеб"! – с бессильной злобой прошипел Жеглов, избегая смотреть в глаза Шарапову, который теперь возвышался над ним – Если прав твой Груздев, то для чего это все? Смысла в моей работе нет, понимаешь ты, если я и в правду невиновного человека готов в тюрьму упечь, или того хуже, значит, бесполезна моя работа. – Подожди, Глеб! – с мукой в голосе лейтенант остановил Жеглова в дверях, развернул к себе. Было непривычно и странно, почти страшно видеть его таким: побледневшим от ещё одной бессонной ночи, с решительными действиями и паникой в углах глаз. – Все ошибаются.. – выдыхая, точно после быстрого бега, произнес Владимир, уперевшись рукой в дверной косяк. Жеглов только дернул щекой. – Да нет, Володь, дело не во мне одном. Ловим мы жуликов, ловим.. а их год от года всё больше. Нет никакой эры милосердия, и не будет никогда. Есть только гидра: сколько ей головы не руби, всё равно новые вырастают. – Так, значит, надо в сердце метить! Гидре.. – Шарапов не понимал перемен, которые наступили в Глебе за одну ночь. Он только ощущал, что нерушимая скала, которой виделся ему Жеглов до этой минуты, готова разверзнуться тысячей и тысячей чувств. Но пока... – Знать бы ещё, Володька, где у неё сердце да как к нему подступиться. Всё, я сказал, – голос по прежнему был твердым, с хрипотцой, но глаза.. Шарапов извернулся таки и заглянул капитану в лицо, отбросив назад свою отросшую челку. Глаза почти просили – молча, ведь Глеб никогда не "опустился" бы до просьбы, сказанной вслух – остановить его. – Отыщем. Глеб, не делай этого. Ты же убьешь себя... – воображение Володи уже рисовало картину будущего: нескончаемая выпивка, чернуха и беспросветная тоска, потому что Жеглов оказался неразрывно связан с угрозыском, с МУРом, и порвать эту связь для него – всё равно, что умереть. Может, даже хуже. Но он по-прежнему собирался уйти и маялся на пороге, а Володя судорожно пытался подобрать какие-то ещё слова. – Ведь на твое место все равно кто-то придёт. И вряд-ли он будет лучше. А любые ошибки можно исправить, послушай... Снова усмешка, но уже не настолько обречённая. Жеглов долго, с прищуром вглядывался в лицо Шарапова, так что в том боролось ещё отвращение к этому человеку и желание прижаться губами к его губам, сцепить пальцы на затылке, перебирая темные волосы, стащить кожаный плащ и.. – Глеб, ради себя, не делай этого. – Эх, Шарапов... Цена моей жизни – грамм десять свинца. – Ради дела своего, ради мечты, – запальчиво начал Володя, но Жеглов покачал головой. "Не верю". Лейтенант нервно вскинул голову, вновь опустил её под прицел темных глаз – Ради меня, Глеб... Выражение на лице капитана переменилось, хотя ни один мускул не дрогнул, а взгляд на миг отразил почти постыдную благодарность – за то что удержал, не позволил. Я ведь этого сам хотел, думал отстраненно Глеб, когда торопливо расставался с плащом. Я так хотел, чтобы он меня удержал... И при этом Глеб не блефовал. Он за эту ночь передумал много разных мыслей и решился – будь, что будет. А теперь словно камень с души упал. – Чёрт с тобой, Шарапов, – шляпа в неожиданно ослабевших пальцах упала на пол, но Жеглов поднял ее быстрым движением, чуть не столкнувшись лбом с наклонившись лейтенантом – Да не надо, не надо.. – он стянул с шеи шарф, механическим движением поправил волосы. Одежды было слишком много, она мешалась и путалась под руками. Володя, растрёпанный со сна: этот день был их законным выходным, и они могли бы спокойно спать хоть до обеда, стоял неподвижно. – Мы с тобой ещё покувыркаемся.. – оставшись в белой майке и брюках с расстёгнутым ремнем, Глеб закурил, усевшись на кровать и почесывая босые ступни одну о другую. Поглядел на Шарапова уже так, как часто смотрел раньше, со смешливой нежностью, точно не произошло ничего особенного за эти дни. Володя же, окончательно ничего не понимая, сдвинул на переносице свои красивые брови и присел рядом. – То есть... Ты бы не ушел? – Почему? Ушел бы, куда деваться,– просто ответил Жеглов, пожимая плечами. Шарапов смотрел куда-то чуть пониже его головы. До него постепенно доходило. – Но ведь.. Если бы получилось по-другому.. Да ты просто убил бы себя, Глеб! – Тише, тише, – голос Жеглова утратил привычную резкость, стал почти бархатным. Он прикоснулся к ладони Володи, накрыл её своими пальцами – Ну, мало ли.. одним больше, одним меньше... – Глеб.. – почти обижено начал Шарапов. Вторая рука капитана мягко легла ему на щеках, закрывая губы. Папироса тлела в самодельной пепельнице. – Это всё теперь неважно, – примирительно произнес Жеглов, невольно любуясь Володей – Я здесь. Я никуда не уйду. Пока ты этого хочешь, конечно. – О чём речь, я... – не подыскав подходящих слов, Шарапов просто обнял Глеба, крепко, как тогда, после освобождения. Только теперь он был уверен, что эта минута не будет омрачена последующими событиями. Возможно, ему только казалось, но что-то неуловимо изменилось: в тесной комнате, в Жеглове, в нем самом. И Володя тихо этому радовался.