Дополнение: А ещё он лжец / Addendum: He Is Also A Liar

Хогвартс, 1990 год Несмотря на её ранние опасения, Хогвартс следовал ритму, к которому Гермиона быстро приспосабливалась. Конечно, были и опасности — ей пришлось пожаловаться на один конкретный чулан для мётел, потому что он постоянно пытался убедить её, что он кабинет заклинаний, уж не говоря о том, что полтергейст Пивз мог испортить целый день, — но лестницы обычно следовали установленному ритму, а доспехи оказались очень полезными, если спросить их достаточно любезно. Она всё ещё иногда терялась, но это было не так ужасающе, как она предполагала изначально. До тех пор, пока она вовремя появлялась на уроках, Гермионе даже нравилось немного теряться. Замок был невыразимо огромным и полным интересных маленьких ответвлений, которые не замечало большинство новых учеников. Там были залы наград, портретные галереи, даже маленькая читальная комната на противоположной от библиотеки стороне замка. Библиотека была определённо её самым любимым местом во всей школе. Она занимала колоссальный зал с высокими сводчатыми потолками, чтобы вместить невозможно длинные шкафы. Там было больше книг, чем она могла бы прочитать за две жизни, но ей было крайне интересно проверить эту догадку. Она часто оказывалась в библиотеке даже в первые дни уроков. Это было удобным убежищем от остальных первокурсников. Гермиона старалась произвести наилучшее впечатление, но, как будто, было невозможно удовлетворить остальных гриффиндорок. Они трещали о мальчиках, и музыкантах, и знаменитостях, о которых она никогда не слышала, — если бы их хоть немного заботила их учёба, у неё был бы шанс их впечатлить, но их головы были набиты ватой. А мальчики были не лучше, правда: их интересовали только спорт и сложные игры. Невилл был единственным, кто, казалось, принимал её, часто садясь с ней на уроках, но часть её чувствовала, что, возможно, он скорее это делает ради выгоды от её знаний, а не из-за чего-то ещё. Она не могла его винить — это была неплохая стратегия для дружбы, когда она об этом пораздумала, потому что они всё же узнали друг друга получше, особенно учитывая, что он не один это делал. Гарри, по случаю или нарочно, часто садился рядом с ней. Она тайно подозревала, что ему нравилось, что она не таращится на его шрам открыто, как делали остальные ученики. И хоть ему и не нужна была её помощь с классной работой так часто, как Невиллу, он ей всегда был за неё благодарен, чего она не могла сказать ни об одном другом ученике первого года. Она услышала порядочное число едких комментариев и унизительных кличек, чтобы понять, что её ум представлял для них всё бóльшую угрозу. Даже рейвенкловец обвинил её в том, что она всезнайка! Рон казался особенно нетерпимым, и, к сожалению, Рон следовал за Гарри по пятам. Они были неразлучны. Не то чтобы она хотела их разлучить — её самым сокровенным желанием было просто присоединиться к ним! — но она бы это сделала при необходимости, если рыжий будет таким же упрямым в отношении неё. Она была настроена стать их другом, потому что в глубине души знала, что, если бы Уизли дал ей шанс, она бы ему очень понравилась, что они втроём стали бы чем-то особенным. Однако Рон, казалось, был настолько же решительно настроен делать вид, что она докука, даже несмотря на то, что её быстрые ответы зарабатывали очки Гриффиндору быстрее, чем его старшие братья их теряли. И хоть её сверстники не были особенно радушны к ней в классе, сами уроки были захватывающими, и большинству профессоров на вид очень нравился её энтузиазм. По правде, до первого занятия зельеварения она не встречала учителя, которому бы она была противна. Та пятница была тоскливым днём, но Гермиона с нетерпением его ждала с той минуты, как прочитала расписание. Объединённое зельеварение было единственным предметом первого года, который Гриффиндор делил со Слизерином. Следуя своему слову, Тома было не слышно и не видно несколько дней, но он бы пришёл на зельеварение. Не особенно сожалея об его отсутствии, поскольку она всё ещё на него злилась, часть её хотела увидеть, как Том справляется со своей первой неделей. Но всё же мальчика там не было. Она спустилась в подземелья заранее, в надежде встретить его, но с каждой минутой ей становилось всё тревожнее. К тому времени, как Снейп величественно ворвался в класс, её душа ушла в пятки, и она знала, что Том не появится: рискованный шаг, учитывая, что Снейп был деканом его факультета. Гермиона подумала, что это было крайне не в характере Тома: хоть он был иногда опрометчивым из-за своего дурного нрава, он бы никогда не упустил возможности научиться новому. Её смятение только усилилось, когда Снейп пропустил Дэвиса на перекличке. Она подумала, возможно, Том уже поговорил с профессором о своём отсутствии, но затем заметила нечто странное: класс был забит под завязку, не было ни одного свободного рабочего места для ещё одного ученика. Том не был первокурсником? Он об этом врал — он уже был учеником Хогвартса? Нет, она была уверена наверняка, что он бы не смог удержаться и не похвастаться письмом или палочкой. И если бы он знал заклинания первого года, он, скорее всего, научил бы её им просто чтобы посмотреть, сможет ли она их выполнить. Мысль постепенно затихала в её голове под убаюкивания Снейпа. Он разговаривал тихо, но очень властно. Тон его голоса практически коварно работал исподтишка, судя по его хваткой над учениками. Сам мужчина, однако, оставлял желать лучшего. Верный перешёптывающимся сплетням, профессор Снейп закрывал глаза на свой факультет и срывался на всех остальных. Меньше чем за десять минут урока ей пришлось добавить к его списку недостатков ещё и задиристость. Ведь именно этим он и занимался — великовозрастный мужчина, который годился им в отцы, безжалостно унижал Гарри безо всякой причины. Гарри, в свою очередь, достаточно страдал от пулемётной очереди вопросов и в полном смятении всячески пытался скрыть, как сильно его взволновали злобные ухмылки слизеринцев. Снейп театрально цокал языком, хоть было и очень заметно, что это представление разыгрывалось для него одного. С фальшиво-жалостливым выражением лица для Гарри он спросил: — В чём разница между волчьей отравой и клобуком монаха? — уже третий вопрос подряд, и конца унижению не было видно. Было жестоко ожидать так много от обычного первокурсника — вдвойне жестоко, учитывая, что Снейп и не ожидал, что он что-то из этого знает. Гарри с достоинством принимал направленный в него яд, удерживал лицо спокойным, несмотря на подобную беду, но она могла разглядеть стыдливую краску, расползающуюся по его шее. Гермиона сама почувствовала, что покраснела из сострадания. Хоть он и не питал к ней нежных чувств, Гарри теплел к ней и уж точно относился к ней лучше, чем все остальные ученики. Он не заслуживал с собой такого обращения. Гермиона всегда в некотором смысле почитала старших. Учителя особенно заслуживали её незамедлительного уважения — уж точно сложно одновременно и быть грамотным, и передавать свои знания другим, — и она часто изо всех сил старалась показать, насколько глубоко простиралось это уважение. Но глядя на норов профессора Снейпа, кривую ухмылку, она решила, что всё же достигла дна. Не успело неловкое молчание Гарри затянуться, как она выпалила: — Его нет. Невилл застыл рядом с ней, вероятно, не желая привлекать к себе внимания. И правильно сделал, потому что Снейп тут же обрушился в её сторону, его тёмная мантия развевалась, как крылья летучей мыши: — Если только мистер Поттер не вырвался из своего тела, — злобно прошипел он, сверкая чёрными глазами, — то, полагаю, Вы только что лишили Гриффиндор двух баллов за то, что говорили не в свою очередь, мисс Грейнджер! Гермиона внутренне содрогнулась. Она знала, что остальные гриффиндорцы разозлятся, и не хотела, чтобы другие профессора считали её откровенно грубой выскочкой. Однако, если подумать, всё было не так уж плохо. В конце концов, что такое несколько баллов? За первую неделю занятий она уже заработала гораздо больше! Конечно, никто не станет ворчать на неё за каких-то два жалких балла, особенно снятых Снейпом, который был печально известен тем, что из кожи вон лез, чтобы притеснить гриффиндорцев. К тому же её выражение вызова возымело желаемый эффект: Снейп наконец-то оставил Гарри в покое, который озарил её благодарной улыбкой, когда профессор повернулся к ним спиной. По правде говоря, несколько учеников Гриффиндора были на мгновение поражены её наглостью. Урок тянулся невыразимо долго, и к его окончанию она почувствовала себя так, будто по ней проехались катком. Невилл не давал ей покоя всё занятие: нервные, беспокойные руки так и норовили добавить неправильные ингредиенты, когда она отворачивалась. Потребовалось много сил, чтобы не дать ему случайно расплавить котёл. Снейп, разумеется, ничуть не помогал, наклоняясь над учениками в поисках любого предлога для гнусного комментария. К тому времени, как первокурсники вышли из подземелья, все, кроме Драко Малфоя, чувствовали себя выжатыми как лимон. Гермиона уже собиралась восстановить силы в тихом одиночестве библиотеки, как услышала, что кто-то зовет её по имени. Это был Гарри и его рыжая тень. — Не хочешь пойти с нами на чай? — неуверенно спросил он, будто он не очень-то хотел с ней говорить. Она была так ошарашена приглашением, что всё, что могла выдавить в ответ, было невнятное: — Что? — Мы собираемся пойти к Хагриду на чай, и я подумал… — Гарри нервно перебирал пальцами, с трудом проговаривая слова. — Из-за того, что ты сделала для меня там… — Ты хочешь сказать «спасибо», — поняла она. Он будто почувствовал облегчение от того, что она поняла: — Да. Он приглашал её провести время — из благодарности, да, но это уже было что-то. Обстоятельства могли бы сложиться лучше, но она не собиралась упускать такую возможность. Рон, в свою очередь, выглядел, будто съел лимон, но впервые он прикусил язык.

***

Хогвартс, 1938 год Том не то чтобы изо всех сил постарался выучить весь учебный материал перед началом учебного года, но ему было любопытно поэкспериментировать, и то, что он опробовал, он помнил достаточно хорошо. К тому же он всегда всё схватывал на лету, поэтому он был достаточно готов, чтобы справиться с занятиями первой недели. У него часто находился ответ на каверзные вопросы, и он почти всегда заканчивал работу первым — вообще, и на защите от Тёмных искусств, и на заклинаниях профессора просили его помочь менее способным ученикам. И хотя обычно его отвращало тратить время на тех, кто явно его не заслуживал, ему было приятно такое задание. Фамилия Риддл, может, ничего для них пока не значила, но у наставника, который помог им пройти занятия, была возможность оставить хорошее впечатление. То, чего ему не хватало в кровных узах, он мог восполнить услугами. Было сложно улыбаться болванам, которым его просили помочь, но награда того стоила — они не только были жалкими в своей благодарности, но его оценка резко возросла в глазах профессоров. Однако его товарищи по Слизерину продолжали держаться отстранённо: ничто, кроме нотариально заверенных документов, не могло их удовлетворить. Атмосфера в Общей гостиной была сущим определением дискомфорта. Холодные глаза злобно смотрели на него, когда он проходил мимо, и ни одна душа не заговаривала с ним. Лестрейндж время от времени сардонически ему улыбался, но это вряд ли обнадёживало. В подземельях его игнорировали настолько, что он мог бы сойти за призрака. Хотя другие факультеты — в основном Рейвенкло и Хаффлпафф — заметили его. Быстро разлетелась молва о том, что он помог нескольким ученикам, и вся школа была поражена. Они считали его слишком интригующе милым, чтобы быть слизеринцем, и он был вынужден признать, что это была интересная мысль. Как много учеников он мог бы заманить в долги себе, лишь улыбаясь и направляя их к ответам, в которых они так отчаянно нуждались? Сменят ли они пластинку, если он потребует с них расплаты, или немного обаяния хватит, чтобы их облапошить? Вежливость давалась ему с трудом, дружелюбие — за одним особенным исключением — было для него чужим понятием, но он был готов в них тренироваться, если необходимо, потому что было очевидно, что ученики в своей массе на них отзывались. Лондон был постоянной битвой за власть, и единственным способом перевесить чашу в свою сторону было применение жестокости. Хогвартсу требовался гораздо более нежный подход. Ему нужно взрастить чувство обаяния, чего-то приятного и неотразимого, чтобы его сверстники остались в неведении о его истинных мыслях. Это не может быть так уж трудно, разве нет? Пара рейвенкловцев уже изъявила интерес в дружбе — он прохладно к этому относился, потому что не мог разглядеть за этим умысла, но ему недоставало знакомств. Развеять немного одиночества будет просто частью сделки. Если уж чего-то Тому сейчас и хватало с избытком, так это одиночества. Прошло лишь несколько дней с его последнего путешествия в будущее, но воспоминания о нём опустошили его. Он скучал по Гермионе, хоть он и не осмеливался произнести это вслух. Признание этого оставляло горький вкус во рту, потому что у него было неприятное подозрение, что она была права: он был жесток к ней без какого-то бы то ни было смысла, кроме как посмотреть на её страдания. Ему было трудно представить себя на её месте, но ему нужно было признать, что, если бы ей хватило наглости так ему солгать, он бы кричал и злился, что она его предала. Он бы заставил её умолять о пощаде и всё равно припоминал бы ей это годами, а Гермиона всего лишь попросила его не насмехаться над ней. И если она всё равно собиралась принять участие в его игре, если ей хватило любезности не швырнуть в него словом «предательство», разве она не заработала этого права? В его времени были люди, которые заслуживали его насмешек гораздо больше. Она принимала его сторону в радости и горе на протяжении трёх лет, несмотря на то, что иногда он из кожи вон лез, чтобы помотать нервы, и он ни разу не вознаградил её за эту преданность. По правде, он проявил гораздо больше доброты к своим идиотам-одноклассникам, чем к своей единственной настоящей подруге — конечно, это была пустая доброта, но так для него обычно и бывало. Она заслуживала большего, лучшего. Том пробежался пальцами по цветным бусинам браслета, который до сих пор носил, — он ничуть не помогал ему путешествовать во времени, но ему нравилось носить на себе маленький сувенир, напоминавший о ней, — и хорошенько обдумал ситуацию. Он всегда ставил себя выше своего окружения, и в сравнении Гермиона была выше них тоже. Так не заслуживает ли она такого же отношения, какое бы он ожидал к себе? Не было ли её правом получить уважение? Но его гордость не давала ему извиниться. Глупо было думать, что, пока он не признается в этом, он не ошибается, но так оно и было на самом деле. Как только слова сорвутся с его губ, его грехи станут известны, слабости очевидны. Если он уступит в этом вопросе, что помешает ей всегда считать себя правой? Но если он не уступит, если он будет держать язык за зубами, сможет ли она сама простить его? Он никогда не видел её такой злой и был совершенно уверен, что не хочет узнать, насколько мстительной она может быть, если её спровоцировать. Если он ничего не скажет, это затянется между ними и испортит все отношения. Вместо того чтобы радоваться встрече с ним — единственным человеком на свете, хоть в настоящем, хоть в будущем, — её взгляд станет рассеянным и отстранённым. В конце концов она отдалится, найдёт утешение в другом, и он останется один. От этой мысли становилось не по себе: он уже был не так привычен к изоляции, как раньше. И хотя у него появилась возможность завести новых друзей, никто из них не был так умён и так увлекателен, как Гермиона. Он будет остро ощущать её отсутствие. По правде говоря, он уже ощущал. Но мог ли он заставить себя произнести это короткое слово всерьёз? Тому было не в диковинку говорить «прости», но в уединении собственных мыслей он всегда делал оговорки: «Прости, жаль, что ты так себя чувствуешь» или «Прости, жаль, что обстоятельства сложились не так, как ты ожидала», но никогда — «Прости, что я так поступил… Прости, что я причинил тебе боль». А он явно так и сделал. Не как он расстраивал её по мелочам в прошлом, на этот раз он задел её чувства по-настоящему. Однако она, конечно, ответила ему взаимностью. Они теперь квиты? Должен ли он ждать, пока она тоже не будет готова извиниться? Была ли это патовая ситуация, или обида с его стороны была большей из двух? Его мысли были прерваны добрым голосом: — Вы так часто остаётесь наедине с собой, мистер Риддл. Том поднял взгляд со своего уединённого стола в библиотеке, заметив, как к нему приближается декан его факультета. Мастер зельеварения сразу же воспылал к нему, хоть было неясно, были ли это из-за его успехов в классе или ему просто было его жаль. Он, разумеется, надеялся, что первое. — Профессор Слагхорн, — начал он, приподнимаясь с места, чтобы поприветствовать старшего. Но профессор отмахнулся от него и продолжил: — Это необязательно что-то плохое, знаете ли. Разумеется, больше времени для учёбы — прошла лишь неделя, и я уже могу сказать, что Вы проявили себя выдающимся учеником, — он подбадривающе улыбнулся, хоть его следующие слова были отнюдь не такими. — Однако это приводит к одинокому существованию. — Я немного… — Том сжал кулаки под столом, думая обо всех взглядах отвращения и натянутой тишине, которые следовали за ним в гостиной. — …не в ладах с остальными. Слагхорн сел напротив него и изучающее скрестил запачканные зельями руки. — Дамблдор упомянул о Вашей подруге, — беспечно ответил он. — С ней нельзя поладить? Том не был уверен, отчего он чувствовал себя хуже: что профессор обсуждал его недостаток социальной жизни или что Дамблдор помнил их разговор и отправился на поиски таинственной девочки. Мысль о том, что Дамблдор находится в непосредственной близости с Гермионой, была тревожной. Он мог лишь надеяться, что эти понимающие глаза не обратили на неё внимания в будущем. Но как объяснить её отсутствие здесь? Быстро подумав, он солгал: — Она пошла в другую школу. — Какая жалость. И всё же переписка может творить чудеса для сохранения дружбы в живых, — слегка приободрил его Слагхорн, очевидно, и близко не так переживающий, как его коллега. Но он замолчал на мгновение, тщательно изучая юного мальчика, и, когда вновь заговорил, его тон стал гораздо серьёзнее. — Вы не первый, кому нелегко найти свою нишу в Слизерине — иногда этот факультет бывает безжалостным, — но рано или поздно все находят своё место. Такие вещи просто требуют времени. Это не так утешало, как, видимо, считал профессор. Том знал, что его отношения должны быть осторожно построены и взращены, что уровень контроля, который он жаждал, не возникнет за ночь, но было трудно найти на это терпение. И не особенно воодушевляло, что факультет Слизерина ценил лишь одно качество, которое он не мог выучить или сыграть. Слагхорн должен был понимать, какого рода социальный климат царил на их факультете, однако он будто бы думал, что где-то была возможность. Разведывая обстановку, Том ответил: — Мне дали понять, что мой недостаток наследия — большое пятно не в мою пользу. — Чепуха, — настаивал профессор. — Я встретился с изрядным числом чистокровных волшебников, в ком нет и десятой части любопытства и амбиций их маглорождённых сверстников. А в этом и заключается суть Слизерина — амбиции и сила или воля, чтобы воплотить их. У Вас такое же право быть здесь, как у любого другого. Несмотря на то, что это чувство было несколько обнадёживающим, оно не принесло ему никакой пользы: оно не давало ему возможности найти общий язык со своим окружением. Если бы представилась возможность, Том был уверен, что у него более чем достаточно интеллекта и амбиций, чтобы произвести впечатление, но, честно говоря, он не видел появления такой возможности, пока он не сможет связать себя с достойной фамилией. Не в силах подавить эту мысль, он заметил: — Вы единственный, кто так думает, сэр. Всё, что их волнует, — это родословная. Как я могу заставить кого-то из них воспринимать меня всерьёз, если я даже не знаю, кто моя семья? В глазах Слагхорна появился отвратительно жалостливый взгляд, но он не озвучил этого: — Со временем, — размеренно ответил он, — они оценят Вас по собственным заслугам. Если только не существует факторов, которые он не учёл, он не представлял себе, как сможет завоевать достаточно расположения для этого — он уже мог сказать, что слизеринцы, скорее всего, будут оскорблены его высокими оценками, и не похоже, что в настоящее время он может предложить что-то ещё. Они будут гораздо терпимее, если он сможет связать себя с каким-нибудь наследием. Даже самый сомнительный намёк на наследие открыл бы несколько дверей. Том вспомнил кое-что — пустое обещание, которое могло оказаться полезным. Он понизил голос для Слагхорна, лишь достаточно, чтобы его мольбу услышал только он, и пробормотал: — Профессор Дамблдор сказал, что можно порыться в школьных архивах и посмотреть, смогу ли я что-нибудь выудить. Слагхорн показался удивлённым, будто мысль об исследовании никогда не приходила ему в голову: — Архивы Хогвартса всегда доступны, — быстро оправился он, — но предупреждаю Вас, чтобы снизить завышенные ожидания, — они оказались полностью бесполезными для множества учеников. Отчаиваться так быстро не хотелось. Насколько бесполезными были архивы, если Слагхорн машинально отреагировал именно так? Профессор, скорее всего, старательно пытался не упоминать о том, что проще было бы провести тест на наследственность, о котором говорил тот мальчик Лестрейндж. Том не мог даже предположить, сколько это будет стоить, но сомневался, что тех нескольких серебряных сиклей, которые остались у него от стипендии, хватит. Скорее всего, ему придется копить дольше, чем до окончания школы. Если архивы его подведут, придется искать информацию в другом месте. — Есть ли ещё какие-нибудь записи? — Архивы с ограниченным доступом здесь и в Министерстве, конечно. Горы информации, уходящие вглубь веков и дальше. Однако получить доступ к ним несколько сложнее, — ответил Слагхорн, и выражение его лица достаточно ясно говорило о его истинных мыслях: желания одинокой сироты вряд ли получат соответствующее разрешение. — Вам нужно точно знать, что именно Вы ищете, а для этого придется заполнить довольно пугающее количество бумаг. Однажды официальный историк Хогвартса отправился перепроверить даты некоторых реконструкций, и больше о нём ничего не слышали! — он смеялся, хотя Тому казалось, что это довольно скверная участь. Увидев мрачное выражение лица мальчика, Слагхорн вздохнул и серьёзно сказал ему: — Я понимаю, что у Вас сложные обстоятельства, мистер Риддл, но мой совет — забудьте о прошлом, сосредоточьтесь на учебе, и Вы скоро обретёте свой дом в Хогвартсе. Но не в Слизерине, а именно в это место он должен был влиться в первую очередь. Тома не волновало состояние архивов Хогвартса, это был единственный доступный ему ресурс!

***

Хогвартс, 1990 год Изначально Хагрид испугал Гермиону, когда он встречал первокурсников, сходящих с «Хогвартс-экспресса». Он был огромным мужчиной, по крайней мере, в два раза выше её отца, с дикой, кустистой бородой, от которой он выглядел совершенно одичалым. Лишь когда он улыбнулся в тот пятничный день, она заметила его доброе выражение лица и глубокие морщинки от смеха вокруг глаз. Несмотря на свой внушительный размер, Хагрид был очень дружелюбным и ласковым человеком, и, хоть он её, в общем-то, и не приглашал, он был всё равно рад знакомству. Было прекрасно встретить кого-то, кто не был тут же отвращён её начитанностью. Лесничий жил в уютной деревянной хижине на краю Запретного леса. Его дом был тёплым и гостеприимным, полным благоухающих связок высушенных трав и засоленного мяса. Повсюду Гермиона замечала книги об экзотических животных и странные инструменты, которых не знала. Хагрид выдал каждому по огромной чашке чая и бугристому каменному бисквиту. Бисквиты были достаточно твёрдыми, чтобы забивать ими гвозди, но Гермиона не хотела показаться грубой по отношению к хозяину, поэтому воодушевлённо притворялась, как сильно они ей нравились, вместе с Гарри и Роном. Их разговор был немного натянутым, поскольку Рон не разговаривал с ней напрямую. Гарри изо всех сил пытался заполнить паузы наводящими вопросами, но Хагриду было очевидно, что они не очень ладили. До тех пор, пока Гарри не начал пересказывать, что случилось на зельеварении утром, рыжий даже не смотрел в её сторону. — Поверить не могу, что ты вот так перебила Снейпа, — тихо пробормотал Рон, его тон был чем-то средним между восхищением и ужасом. Гермиона пожала плечами: — Кому-то нужно было, иначе не думаю, что он бы когда-либо перестал задавать вопросы Гарри. — Я знаю, что не сделал ничего плохого, — Гарри снова был в замешательстве от одной мысли об этом, — но он прямо-таки ненавидит меня. Хагрид стал уклончивым от такого поворота в разговоре — будто он был согласен, но не хотел плохо говорить о профессоре. Вместо этого он неловко сменил тему, спросив о старшем брате, который работал с драконами. Внимание Гермионы рассеялось: драконы казались слишком опасными, чтобы так сильно о них печься. Она вновь принялась обводить взглядом хижину Хагрида, тут же обратив внимание на фотографию с ним и мужчиной, которым, она предположила, должен быть её отец. Хагрид был мягким и круглым на этой фотографии, достаточно юным, чтобы быть примерно её возраста, но даже тогда он был уже выше своего родителя. Это была очень милая фотография, но не выдающаяся, и она почти перевела с неё внимание, когда в ней что-то щёлкнуло. Её глаза вновь метнулись к фотографии в рамке. Юный Хагрид был в форме Хогвартса, но, в отличие от той, что была на ней, в форму Хагрида также входил пиджак под верхней мантией — точь-в-точь, как носил Том. К её губам подскочила примерно дюжина вопросов, но она не нашла возможности задать ни одного. Гарри перевёл тему на вырезку из газеты, которую он заметил, и Хагрид совершенно отказывался говорить, пока три первокурсника не оказались на пути к замку. На краю сознания Гермионы образовалась идея, но она не хотела в неё углубляться, пока ей не удастся досконально изучить возможность. Ей не нравилось спешить с суждениями, она не хотела рисковать оказаться неправой. Должна быть по крайней мере дюжина других, более логичных объяснений тому, что происходит с её своенравным другом. Эта идея была совершенно нелепой, но в какой-то мере она казалась неизбежной. Что, если причина, почему она не может найти Тома, потому что он был не где-то ещё, но, скорее, когда-то ещё?