Дополнение: А ещё он лжец / Addendum: He Is Also A Liar

Хогвартс, 1938 год Том начал обитать в гостиной Слизерина назло. Его соседи по факультету, может, и устраивали целое представление по игнорированию его, но он-то уж чертовски убедится, что они не забудут, что он там. Его тянуло обрести убежище в библиотеке, найти временную передышку от насмешливой недоверчивости сверстников, но он отказывался показывать им такого рода слабость. Упрямство привело к завоеванию видного места у камина, и портрет Молочно-жёлтого Питона находил это не менее очаровательным, чем его сожители. Он шипел ему сверху непристойности, на которые Том не обращал внимания, так же, как не обращал внимания на то, что места возле него всегда становились подозрительно свободными после его прибытия. Однажды, он поклялся, они будут умолять о том, чтобы занять кресла вокруг него. Поэтому, понятное дело, когда кто-то сел рядом с ним, это был своего рода шок. Верный своему слову, Андрус Лестрейндж держал дистанцию. Однако, в отличие от остального Слизерина, он издалека следил за Томом с интересом. Невысказанным обещанием, конечно, было, что он был готов стать «друзьями», стоит только Тому найти способ поднять своё положение. Только, насколько ему было известно, ему всё ещё оставалось это проделать, а потому, к чему Лестрейндж принял на себя такой внезапный риск? — А, снова ты, — небрежно поприветствовал Том. Он не хотел показаться слишком довольным, но ему было любопытно, что послужило причиной его визита. — Я думал, ты решил, что это пока не взаимовыгодные отношения. Андрус фыркнул: — Скажем так, ты заработал себе пару минут. Том сузил глаза. Значит, Слагхорн был прав, он что-то упустил из виду, какой-то способ смягчить их отвратительное мнение о нём: — Что ты имеешь в виду? — что я не заметил? — Ты заработал больше очков факультета, чем любой другой первокурсник, — ответил другой мальчик, легко пожав плечами. — Если ты продолжишь в том же духе, мы гарантированно выйдем в лидеры. Уже очень давно Слизерин не выигрывал Кубок школы. — Достаточно давно, чтобы простить невнятное происхождение? — с интересом спросил Том. Однако в уединении своих мыслей он себя обругал. Он прослушал речь Дамблдора об очках факультета, не оценил, какое влияние система поощрения могла бы ему дать. — Нет, — перебил его Лестрейндж с колким смехом, — но точно достаточно, чтобы ты был не таким общественным парией. Он засунул надежду на задний план, дав своему лицу стать бесстрастным, сухо пробормотав: — Твоё тёплое отношение трогательно, Андрус, вот уж точно. — И, конечно, ты заметил, что тобой заинтересовался Слагхорн. Это заявление звенело между ними как некое странное нелогическое заключение. Том не мог даже начать догадываться, как внимание Слагхорна может быть хоть чем-то полезно, и не стеснялся этого сказать: — Какое это имеет значение? Он непритязателен. — Не так, как тебе кажется, — ответил Лестрейндж, заговорщицки улыбнувшись. — Понимаешь, старичок — нечто вроде карьериста-прилипалы. Не дай его трясущейся наружности одурачить тебя — он за милю чует ходовой талант. Каждый из его фаворитов достиг некоторого уровня славы. На короткое мгновение Том расценил возможность, что другой мальчик поднимал его на смех, пытаясь скормить ему подобную ложь. Он считал Слагхорна в высшей степени доброжелательным, но что, если в этом человеке было что-то большее, чем он предполагал? В последнее время он сделал достаточно неверных предположений, было бы жаль прийти ещё к одному. И всё же он не был до конца уверен, что правильно считывал другого мальчика, поэтому его ответ был холодным, неверующим: — Да что ты. — Разве ты не задумывался, почему тюфяк вроде него — декан Слизерина? — Андрус как будто наслаждался его оплошностью в суждении. — Он такой же лукавый, как и мы все, просто лучше это скрывает. Он почувствовал, как краска просачивается по задней части его шеи, и попытался нивелировать это беспечным: — Мог бы меня одурачить. Улыбка Лестрейнджа стала ещё шире: — И одурачил. Том смолк, тщательно раздумывая над своими следующими словами. Он знал, что потенциальная дружба была предложена старшим мальчиком скорее из практичности, а не уважения, но, тем не менее, он счёл этот недосмотр грубым: — Моё хорошее настроение было бы ужасно растратить, Лестрейндж, — тихо предупредил он. — То, что я в невыгодном положении, не означает, что я бессилен. — Здесь так много коридоров, которые остаются без присмотра, так много пустых классов, в которых можно устроить несчастный случай. До сих пор он вёл себя наилучшим образом, но в одно мгновение мог снова стать прежним. — Будь осторожен. — Ах, — Андрус захлопал в ладоши, ничуть не испугавшись угрозы, но он точно понял, что она была искренней, — значит, у сироты всё же есть яд! Я уже начал волноваться, что ты по ошибке распределённый рейвенкловец. К нам иногда такие попадают, знаешь. А ты был на достаточно короткой ноге с рейвенкловцами. — А какой именно у меня был выбор? — горько парировал он. Даже сейчас, даже рядом с одним из драгоценных чистокровных учеников, остальная гостиная смотрела на него с плохо скрываемым презрением. — Ты единственный человек в Слизерине, который не пытается активно делать вид, что я не существую. Лестрейндж осмотрелся по сторонам и признал: — И то правда. Но в логике, правда, есть изъян: они знают о твоём существовании, просто пока не уверены, о чём ты, но им становится любопытно. Ты хорошо подобрал своих рейвенкловцев, — по нему скользнул косой взгляд, — резко, словно тот что-то искал. — Намеренно, я полагаю? Неважно, чего хотел мальчик, Том не мог придумать причину быть нечестным. Какое ему было дело до того, знал ли Андрус, насколько поверхностными были его отношения? — Мне это показалось выгодным, — беспечно признал он, — хоть пока что я жду, когда они себя оправдают. — Маленький совет? — Том провёл достаточно времени в кампании шарлатанов, чтобы знать, когда его пытаются юлить для продажи змеиного масла. Голос Лестрейнджа стал мягким и дружелюбным, поднимая красные флажки во время объяснений. — Юнис Макмиллан — единственный ребёнок в семье. Чтобы это компенсировать, её кузены стали кем-то вроде суррогатных братьев и сестёр. Особенно она близка с Альфардом Блэком. По правде, я даже рискну сказать, что она из него верёвки вьёт. Если это было правдой, это была очень полезная информация, но он не мог избавиться от чувства, что Андрус по какой-то причине пытался его надуть. Что вообще мог ожидать старший мальчик от кого-то в такой несостоятельной позиции? Единственный способ для него это выяснить — подыграть. Стараясь сохранять безразличие, Том немного нажал: — Правда? И он имеет большое влияние на остальных членов семьи? Лестрейндж, вроде бы, не заметил перемены его настроения: — Он старший среди своих братьев и сестёр, но не самый старший Блэк в школе, — ещё раз пожав плечами, он объяснил: — И всё же это подходит для некоторых первокурсников, — будто Том не мог соединить точки самостоятельно. Норов сироты поднялся на опасную близость к поверхности. Что-то было не так в этом разговоре, но он не мог точно указать, что. Своим собственным безразличным голосом он спокойно спросил: — А что насчёт тебя? Андрус попытался уклониться: — Набейся в круг Альфарда, и никто и глазом не моргнёт в сторону нашего приятельства. На губах Тома расцвела мягкая улыбка, и он, используя тот же шелковистый тон, который однажды услышал от особенно убедительного мошенника, наседал: — Почему у меня такое чувство, будто меня проверяют? Старший мальчик был мягко убаюкан, его фасад опустился на несколько дюймов: — Никто не ожидал, что ты зайдёшь так далеко. Другие первокурсники на твоём месте обычно к этому времени бы сломались. А ты преуспеваешь на всех предметах. Это вызывает недоумение, а старшекурсники не прочь получить удовольствие от мысли, что есть слизеринец, который может обыграть рейвенкловцев в их игре, — приятный фасад сполз ещё ниже, в темных глазах блеснула жадность. — Ты сейчас в уникальном положении — у тебя есть возможность изменить некоторые мнения, — так что не испорти всё, Риддл. Будет жаль, если такой потенциал будет растрачен. — Принято к сведению, — промурлыкал Том. Затем, насколько он только мог жестоко, позволил своему голосу затвердеть и рявкнул: — Однако стоит заметить, что хоть и медленно, но я справлялся вполне успешно и без тебя. Хлёсткий тон заставил Лестрейнджа вздрогнуть, и он, кажется, впервые осознал, что Том вступил в игру, которую он затеял. Защищаясь, он спрятался за смехом: — Ну извините, Ваша светлость! Просто хотел помочь. — И с чего бы? — выплюнул он, желая добраться до сути всех этих манёвров. — Ты другой. Нет смысла подслащивать пилюлю. Ты не из тех, кого обычно распределяют в Слизерин. — к нему вернулась жадность, спрятанная за странным количеством лести, но она всё ещё была там. — У тебя острый взгляд, быстрый ум, и, если ты и нарушал правила, тебя до сих пор никто не поймал. Многие десятилетия, может, даже века, этот факультет был заполонён разного рода узколобыми задирами, которые попали сюда только потому, что не подходили ни для какого другого факультета, но ты… — он остановился, хитро рассматривая младшего мальчика. — В тебе есть практически всё, что должно быть в слизеринце. Если бы у тебя было достойное имя, ты мог бы уже держать нас всех в своём кулаке, — ещё больше красных флажков. Такая неприкрытая лесть. Лестрейндж не провёл с ним достаточно много времени, чтобы прийти к таким суждениям. Было очевидно, что старший мальчик к чему-то ведёт, подпитывает самолюбие Тома, чтобы он был более податливым. Но ради чего? — Зачем помогать мне это осознать? — спросил Том выверенным ровным тоном. — Почему не держать факультет в собственном кулаке, Андрус? — Мне хочется перемен в этом месте, вернуть ему былую славу, и я вижу в тебе способности для этого, — второкурсник победно улыбнулся, умело подражая робкому восхищению. — Ты обладаешь стальной решимостью и соответствующими возможностями, чтобы довести свои амбиции до конца. Но Том уже достаточно услышал. Внезапно он почувствовал, будто знает, к чему идёт этот разговор, и ему лишь остаётся подыгрывать: — А ты нет? Со всей своей хитростью и проницательностью? — Мне не хватает рвения… Наконец-то он разглядел ловушку, и его гнев вырвался наружу: — Я не стану твоей марионеткой, Лестрейндж! — теперь-то он видел хитрый рыболовный крючок: загнать несчастного, умного сироту прямиком в свои должники за такие добрые наставления, и тогда мальчик станет полезным дурачком для любой работы, которую Лестрейндж сочтёт слишком грязной для собственных рук. Он глубоко ошибался, если думал, что Том Риддл когда-либо станет послушным. Выпуская немного злобы, которую он так крепко держал в узде после того, как покинул Лондон, он продолжил: — Я ценю твой совет, но даже не думай манипулировать мной! У тебя и близко нет представления о моих планах: Хогвартс — это только начало. Что-то в его поведении наконец заставило старшего мальчика насторожиться: — Ты самый интригующий парень, которого я когда-либо встречал, — осторожно сказал он. — Или самый приводящий в ярость, я ещё не решил, — он сделал паузу, вопрос явно беспокоил его, прежде чем спросить: — Меня правда настолько видно насквозь? — Единственное преимущество сомнительного детства, заверяю тебя, — ухмыльнулся Том. — Я читаю тебя как открытую книгу. Выложив все карты на стол, Лестрейндж из последних сил постарался ему польстить: — Возможно, я пытаюсь тебе помочь, потому что не хочу впасть в твою немилость. — У тебя это получается поразительно плохо, — прямо ответил Том. Ему быстро наскучивал этот фарс, и, хоть Андрус и был ближайшим человеком, чтобы назвать союзником в Слизерине, ему не было жаль сказать старшему мальчику, что его терпение стремительно заканчивается. — Ну и вспыльчивый же у тебя характер, а? — рассмеялся Андрус, наконец отбрасывая все маски. — Я и не ожидал такого после двух месяцев практически полного молчания. — Не надо меня опекать, Лестрейндж, — предупредил он, незаметно убирая палочку под рукав. — В конце концов, я перетяну одеяло на себя, и, когда я это сделаю, ты можешь оказаться в невыгодном положении, — не обращая внимания на то, что они оба были младшекурсниками, Том находил средства для достижения своей цели, даже если это сводило его с ума. — Сейчас я веду себя как можно лучше, потому что всё ещё изучаю ваши правила, но, как только я их усвою, начну действовать по-своему. Возможно, тогда тебе не понравятся последствия твоего легкомысленного отношения. — Теперь мне практически хочется увидеть твой провал, — зловеще признал второкурсник, — но думаю, что, если так произойдёт, ты утянешь нас всех за собой просто назло, — он несколько раз моргнул, будто наконец-то приняв Тома всерьёз. — Но мы прокляты в любом случае, разве нет? Что бы ты ни задумал, это будет разрушительно для всех, кто не встанет на твою сторону, — он повернул голову. — Возвышенные мечты для столь юного человека. Том позволил своему жаркому гневу сойти на нет — в конце концов, Лестрейндж хотел сделать с ним лишь то, что он сам хотел сделать со всеми остальными. Обида осталась, но даже это не умаляло того, насколько потенциально полезным мог оказаться старший мальчик. — Это будет очень долгая игра, Андрус, — тихо проговорил он. — Мне бы пригодилась твоя помощь — но я в ней не нуждаюсь. Лестрейндж уставился на него, будто на нечто совершенно новое, — со смесью расцветающего благоговения и трепета — и ответил столь же мягко: — Понял, — перед мальчиком лежали два пути, и Том любовался моментом, где прямо на его глазах принималось решение. Осторожно поднимаясь, почти полностью отвернувшись, Лестрейндж с опаской предложил свою верность: — Альфард — один из моих кузенов. Мы не близки, но я могу немного смягчить его для тебя. Всё же лучше представить тебя через крошку Макмиллан — ради неё он действительно готов свернуть горы. Чтобы втереться в доверие Альфарду, может потребоваться какое-то время, но это будет быстрее, чем ждать, пока что-то окупится с Фоули.

***

Хогвартс, 1990 год Гермиона скрипнула зубами и постаралась сдержать кашляющее рыдание. Горячие слёзы злости скатывались по её лицу, и ей была противна каждая солёная капля. Она была сильнее этого, она знала это, однако не могла обратить прилив своих раненых чувств. Если бы она была до конца честной, она могла бы признать, что подобное тайное театральное представление давно ждало своего часа. Последние два месяца были изнурительными, лишь с несколькими передышками. Её одноклассники становились всё холоднее и мстительнее, пока она удерживала высшие баллы по растущим в сложности предметам. Лаванда Браун настроила остальных девочек из Гриффиндора против неё, нашёптывая жестокие вещи, когда они были уверены, что она подслушает их. Их оскорбления не были оригинальными — ей угрожали подобными уже многие годы, — но они всё равно огорчали её. Вообще, если бы не многонедельная кампания Лаванды против неё, Гермиона, может, не была бы настолько на взводе, даже чтобы обратить внимание на грубые слова Рона тем днём. Так-то это была его вина, что она плакала в туалете, что она вообще дошла до такой никчёмной глупости. Даже после их полуночного приключения более месяца назад Рон всё ещё отказывался с ней сближаться. Она не могла понять, что она сделала не так, и даже дошла до того, что спросила Гарри о своём неловком подозрении: — Это потому что я маглорождённая? — Что? — он будто был ошарашен этой мыслью, его зелёные глаза моргали, как у совы. Его удивление не остановило Гермиону от поиска прямого ответа, поэтому она уточнила: — Он ненавидит меня, и я просто предположила, это потому, что я маглорождённая и получаю отметки лучше него, — было не особенно лестно так думать о своём однокласснике, но она не была уверена, в чём ещё может быть проблема. Гарри просто покачал головой и выглядел неловко, когда ответил: — Думаю, это потому, что ты напоминаешь ему его брата Перси. — Мне нравится Перси, — тут же ответила она. Старший Уизли был одним из немногих в Хогвартсе, кому, казалось, нравится её компания. Правда, он был немного самолюбив, но это не делало его интеллект менее притягательным. Будто он умел читать её мысли, Гарри грустно ей улыбнулся и заметил: — Да, ну, не думаю, что Рону он так уж сильно нравится. — Но что я тогда могу сделать? Я не буду меняться для него, — упрямо заворчала она. — Он примет меня такой, какая я есть, или никакой. И она оставалась верной этому чувству много дней, изо всех сил стараясь привлечь компанию Рона, но не отрекаясь от самой себя. Хотя это было трудно, у рыжего постоянно было именно то замечание, чтобы вывести её из себя, и спустя несколько невыносимых недель ей пришлось признать, что она начала уставать от попыток. Её кампания в целях привлечения его дружбы начала казаться бесполезной. Во второй половине дня вся эта неразбериха наконец-то разрешилась. Она была в паре с Уизли на уроке заклинаний и провела бóльшую часть занятия в доблестной попытке не сорваться на нём. Стоило им начать вместе отрабатывать проклятия, он будто бы изо всех сил старался игнорировать её советы, хоть это и было именно то, что профессор Флитвик говорил им на протяжении многих дней. Сначала она пыталась не обращать внимания, но полная ошибочность его методов наконец сломала её. Может, до этого ей казалось, что у него кислое настроение, но это было ничто по сравнению с тем, как он повёл себя после того, как она его поправила. Стоило уроку закончиться, он понёсся по коридору, громко жалуясь Гарри на то, какая она зануда. Она могла бы простить это, могла бы даже проигнорировать, но его следующие слова пронзили её измученное сердце. — Неудивительно, что у неё нет друзей! Гермиона едва не прокусила губу, чтобы не разрыдаться на месте. Ведь, в конце концов, он был прав, не так ли? Девочки ненавидели её, мальчики считали её совершенно раздражающей, а Невилл и Гарри хоть и показались отзывчивыми, но Гермиона не была уверена, что может считать их друзьями. Поэтому она укрылась в одном из туалетов для девочек, давая волю слезам, а что ещё она могла теперь сделать? На мгновение перед ней возник образ Гарри — он выглядел извиняющимся, когда она пронеслась мимо них по коридору, — и она подумала, что, возможно, если она когда-нибудь сможет встретить его одного, ей удастся достичь некоторого уровня комфорта в отношениях с ним. Однако ей хотелось найти утешения в совсем другом темноволосом мальчике. Том никогда не пропадал так надолго с их первой ссоры, и она горько скучала по его присутствию. Он бы фыркнул от выходок её одноклассников, отразил бы их издевательства или представил бы их неважными. По крайней мере, он бы поднимал ей дух между конфронтациями. Гермиона всегда считала, что Том внушает ей определённую уверенность в себе: рядом с ним она всегда могла быть самой собой. Ему было неважно, что она не была женственной, или популярной, или скромной. Ему даже было неважно, когда она грубила, если честно. По правде, его гораздо больше притягивали те качества, которые другие считали в ней такими отталкивающими — он любил её начитанность и подстраивал её, шаг за шагом, к своей. Без него она была совершенно одинока. Она так долго находилась рядом с ним, что недооценила его длительное отсутствие. Поначалу это её не очень беспокоило, но по мере того, как проходили недели, она всё больше ощущала себя изолированной, и это так отличалось от того, как она представляла себе время в Хогвартсе. У неё было так много надежд, когда профессор Макгонагалл вручила ей её письмо. Уютные, очаровательные фантазии с лёгкостью проносились в её мечтах. Они с Томом наконец-то вместе, больше никаких встреч тайком и пряток! Это казалось глупым и банальным, но она и впрямь не могла дождаться, как они будут вместе делать домашнюю работу или готовиться к экзаменам, негласно соревноваться в магии, хоть и помогать друг другу. Было больно от того, как такие простые желания разбились до основания. Никто не понимал её так, как он, ни с кем она не чувствовала себя настолько самой собой. Пусть она и отчасти прогнала его — и сделает так снова, если он опять поставит её в настолько ужасное положение, — она, наконец, признала, что Хогвартс казался пустым без него. Всё было совсем не так, как она представляла. И поэтому Гермиона позволила себе расплакаться — из-за Лаванды, и Рона, и глупого, глупого Тома, — выпустив на волю два месяца накопленных злости и недоумения, не понимая, что остальная школа вот-вот подвергнется панике.

***

Хогвартс, 1938 год Том беспокойно бродил по коридорам, пытаясь остаться наедине со своими мыслями. Разговор с Лестрейнджем выбил его из колеи сильнее, чем он собирался признать. Что, если бы он был недостаточно быстрым, недостаточно умным, чтобы понять, что старший мальчик пытается сделать? Это могло бы открыть двери к остальным слизеринцам, но сама мысль о том, чтобы быть лакеем Лестрейнджа, была в лучшем случае постыдной. И он не мог перестать гадать, сколько ещё людей постарается сделать то же самое в ближайшие годы. Будет ли каждый разговор чреват ловушками, пропитанными ядом? Перспектива постоянно держать ухо востро казалась одновременно и утомительной, и опасной. Как он мог вести хоть один содержательный разговор, если каждое слово могло стать приманкой, чтобы заманить его в социальное рабство? Единственным решением, конечно, было заманить их первыми. Возможно, дело было не только в простом влиянии — может, ему нужно прямо-таки завладеть ими для собственного успокоения. Это была достаточно подходящая мысль. Если он собирается достичь того уровня славы, который он себе представил, ему понадобится огромное подспорье власти. Ему будут нужны последователи, а уж что отличало слизеринцев, так это их единство. Через них он сможет контролировать бóльшую часть состояния и политической силы всей Великобритании. Стало быть, с такой стороны его разговор с Лестрейнджем был безусловным успехом. Мальчик показался ослеплённым его амбициями, хоть даже пока и не потребовал никаких объяснений. Том сомневался, что Андрус оставит свою мысль о доминировали — гостиная прямо-таки кишела душами, жаждущими власти. А через Лестрейнджа Том наконец-то сможет добраться до остальных. В кои-то веки его путь оказался благословенно чист от препятствий. Это была длинная дорога, извилистая и растянутая на годы вперед. Предстояло проделать столько тяжёлой работы, а немедленного удовлетворения не предвиделось. Он изнемогал от осознания огромных масштабов всего, что ему ещё предстояло сделать. И вместе с этой усталостью пришла тупая боль: желание простоты и комфорта, временного утешения от этих изнурительных махинаций. Непреодолимое желание Гермионы. Восемь недель он игнорировал зов сирены будущего, но конкретно эта девочка никогда не покидала его мысли. За всю свою жизнь Том никогда не встречал никого, кому от него была нужна только его компания — кроме неё. Сироты в Лондоне хотели его отсутствия или защиты, голубая кровь Хогвартса хотела контроля над ним, но Гермиона никогда ничего не просила, кроме его присутствия. Это было таким простым желанием, в котором его гордость ей отказывала — и ради чего? В какой-то мере она много чего ему предоставляла: еду, временный кров, а самое главное — стимулы. Что он давал ей взамен? Магию, конечно, по крайней мере то, что он в то время понимал, возможно, некоторую меру безопасности от более агрессивных сверстников, но, в общем-то, больше всего он вручал ей своего норова и бесчестия. Даже для него это казалось нечестным. Их отношения были постоянным упражнением на равновесие, и, хоть не пытался, он знал, что проявил себя с одной из худших своих сторон: обернувшись назад, сама мысль, что она всё ещё хотела быть друзьями после всего этого, была чудом. Зачем отказывать ей в этом? Зачем отказывать себе в этом? Позволить своей гордости встать на пути — лишь убедиться, что они оба проиграют. Без неё его лучшей альтернативой была пара рейвенкловцев, которые уже давно доказали ему, что им не хватает дальновидности. Не было смысла пытаться заменить ими то, что бесспорно было на порядок выше. Гермиона отличалась от всех так, что это хорошо сочеталось с его собственным ощущением своей непохожести. Как две половинки одного целого, они просто подходили друг другу, и он знал, что никогда не найдёт ей равных. От этой мысли он вновь начал проклинать десятилетия, стоявшие между ними. Он не мог не представлять, насколько более интересными были бы уроки, если бы она была здесь; как они бы вырывались за пределы простых упражнений, пока их одноклассники всё ещё с трудом понимали бы основные концепции. Просто дело в том, что без Гермионы Том не чувствовал вызова. Он достаточно легко справлялся с уроками, а то, что он ещё не знал, требовало лишь небольших усилий, чтобы выучить. Он был больше занят вознёй, чем истинной магией. Её присутствие в 1938 году не только бы избавило его от этой скуки, но и придало бы его жизни тот уровень волнения, которого сейчас не хватало. Он не мог привести её с собой. После нескольких лет попыток истина стала неотвратимой: что-то в его силе не позволяло брать с собой других живых существ, а в одиннадцать лет ему не хватало ни понимания, ни сил, чтобы это изменить. Значит, единственным выходом для него оставалось продолжать посещать будущее. Сможет ли он проглотить свою гордость и вернуться к ней? Будет ли она рада видеть его через два месяца? Был лишь один способ проверить. Ему едва ли требовалось сосредоточиться, чтобы совершать прыжки в эти дни, но растущая чернота Пустоты продолжала его отравлять. С запозданием до Тома дошло, что уже наступил пир в честь Хэллоуина и он может появиться из ниоткуда на глазах у всей школы, но этот страх, к счастью, не сбылся. Однако оказаться посреди туалета для девочек всё же доставило некоторое количество стыда. Эта мысль резко вылетела у него из головы, когда он увидел свою подругу. Гермиона сгорбилась перед зеркалом, задыхаясь от рваных выдохов. Когда она подняла голову, по её отражению стало ясно, что она уже давно плачет: щёки горели, глаза покраснели, и она выглядела измождённой, потратив так много энергии. Том почувствовал, как в желудке сворачивается узел от паники. Ему доводилось видеть слёзы, и, конечно, он сам вызвал их с лихвой — более того, иногда он даже находил это зрелище забавным, — но он никогда прежде не видел, чтобы она плакала. Иногда её глаза наполнялись слезами во время ссор или в тот раз, когда она сильно ободрала колени, но ей всегда удавалось их сдерживать. Он частично полагал, что она слишком практична, чтобы позволить себе это, что она не видит логического смысла в этом поступке и поэтому просто отказывается срываться. Что же такого произошло, что сломило её железную решимость? — Гермиона? — спросил он, делая несколько шагов ближе. — Что случилось? Тебе больно? — его разум проносился по ужасным сценариям, он подошёл и повернул её к себе. Нежность была для него чужда, но он изо всех сил постарался, чтобы его руки были лёгкими и твёрдыми, пока искал у неё травму. — Почему ты плачешь? Она посмотрела на него, её очевидное удивление остановило поток её слёз. Сиплым голосом и в некотором замешательстве она икнула: — Г-глупый Рон Уизли. Внутри Тома всё похолодело: — Что случилось? — на её губе был маленький порез, засохшая кровь отлетела хлопьями, когда он провёл большим пальцем по затянувшейся ранке. — Он ударил тебя? — от одной этой мысли он обезумел от ярости. Какой-то мальчишка посмел поднять руку на Гермиону? Он знал о её мыслях о возмездии, и что она не ценила насилия, но это было недопустимо — это было гораздо хуже, чем что бы ни сотворил подонок Смайт. Рон Уизли вот-вот узнает, что трогать её было непреложным запретом. — Я сверну ему шею! — он едва успел сделать шаг в сторону, как её рука притянула его обратно. Гермиона сердито топнула ногой и встряхнула его: — Это ты во всём виноват! — она обвиняюще посмотрела на него. — Я виноват? — спросил он, ошарашенный и немного потерянный. — Каким образом это моя вина? — раньше она отказывалась от его защиты, поэтому вряд ли бы вверила ему своё благополучие. Маленькая, виноватая часть внутри него и впрямь чувствовала, будто подвела её. Девочка не была готова встретиться с жестокостью. Она была настолько мягкой, насколько не были люди в его собственном времени. Если бы он был там, то мог бы избавить её от этих переживаний. Вместо того чтобы доказывать свою полезность, он слонялся по коридорам, как идиот, и в его отсутствие она пострадала. Эта мысль привела его в бешенство — отчасти потому, что он знал, что она более чем способна защитить себя, но не стала бы этого делать по совершенно бессмысленным причинам, — и заставила его магию закружиться вокруг него так, как она не делала со времен посещения пещеры на берегу моря. — Ты бросил меня, Том, — рявкнула она, прерывая его мысли. Её слёзы снова свободно потекли, на этот раз они были более сердитыми, но не менее крупными. — Ты же не подумал, что это затронет мои чувства? Потребовалось мгновение, чтобы смысл её слов дошел до него, и, когда это произошло, всё, что ему удалось, — это глупое: — Ой. Она не пострадала, по крайней мере физически. Что бы ни сделал Рон Уизли, было лишь малой частью причины её слёз. Главной причиной был сам Том. Он почувствовал, как узел в животе завязывается туже, и нервно переступил с ноги на ногу. Он был неумолимой причиной многих слёз, но ему всегда нравилось их вызывать. Смотреть на то, как плачет Гермиона, и знать, что это его вина, ему было явно неприятно. Вот к чему привела его гордыня: он взял яркую, стойкую девочку и превратил её в бардак эмоций. Цена его упрямства оказалась жестоко высокой. Два месяца он провел в нарастающей изоляции и страданиях — он прекрасно знал, как тяжело им было в разлуке, — а ведь она всё ещё была девочкой, так что, конечно, разлука была бы для неё тяжелее. Неужели его самолюбие было настолько велико, что ему понадобилось вызывать это бессмысленное горе? Том сглотнул, внезапно его горло сжалось, пока он смотрел на мокрые дорожки, впитывающиеся в воротник её рубашки. Как бы он ни был знаком с печалью, облегчать её никогда не было его заботой. В приюте Вула не было добрых слов, нежных проявлений чувств, а редкий физический контакт всегда был грубым и резким. Он никогда не давал и не получал никакого рода успокоения, и у него не было опыта, на который можно опереться, — подобные нежные утешения всегда казались ему неотъемлемой частью таинства, которым была семья. Но Гермиона была самым близким человеком в его жизни, так не должен ли он хотя бы попытаться ради неё? — Нет, нет, не плачь, — пробормотал он, прижимая её ближе в подобие объятия, которое он представлял, может дать родитель или брат. Несмотря на то, как она, очевидно, злилась, Гермиона благодарно проскользнула в его руки, хоть и ненадолго. Она была настолько ниже его, что он мог практически спрятать её под своим подбородком, и она так и сделала на несколько секунд, прежде чем отстранилась. Она всё ещё была более-менее в его объятии, что он расценил добрым знаком, поэтому продолжил: — Скажи мне, что сделать, и я клянусь, я всё исправлю. Только, пожалуйста, прекрати плакать. Она ничего не ответила, лишь тихонько икнула. В ней чётко читалось сомнение, и она молча держала язык за зубами. Том сдержал вздох, на мгновение поборовшись с собой. Он знал, что нужно сказать, и знал, что должен быть искренним. — Мне очень жаль, — серьёзно сказал он ей, вытирая слёзы краем рукава. — Не знаю, поможет ли это, но я знаю, что должен извиниться. Прости меня, Гермиона, тысячу раз, — сначала слова давались с трудом, но, начав, он обнаружил, что уже не может остановиться. — Прости, что я лгал тебе. Прости, что позволил своему характеру взять верх. Прости, что перестал навещать тебя. Прости, что тебе пришлось столкнуться со всем этим в одиночку. Я был отвратительным другом для тебя, теперь я это понимаю. Она остановила его руку и пристально на него посмотрела: — На этот раз ты серьёзно? — С каждой унцией моего естества, — ответил он. Эти слова были для него чуждым чувством, и он мог лишь надеяться, что прозвучал достаточно искренне. Но Гермиону было не так-то легко убедить: — Три года лжи… — выплюнула она, отпихнув его, — два месяца агонии, и ты меня так запутал… Я так по тебе скучала, но я не знаю, как могу тебе снова доверять. — Я тоже по тебе скучал, — он потянулся к ней, но не взял за руку, — больше, чем я думал, что мог бы по кому-то скучать. Есть ли хоть что-то, что я могу сделать, чтобы загладить свою вину? — его рука повисла между ними в безмолвной мольбе о близости. — Мне невыносима даже мысль об ещё одном дне в разлуке. Хогвартс просто жалок без кого-то, кто тебя понимает, — я жалок без тебя. Она прикусила губу, приоткрыв маленький порез, который он на ней нашёл, и как будто бы взвешивала его слова. Её рука дёргалась, будто жаждала его предложения, но, когда она заговорила, её голос был тяжёлым от безропотности: — Ты всегда так хорошо обращаешься со словами, от этого так тяжело поверить тебе сейчас. Как много раз он разыгрывал сочувствие? Как много пустых извинений она приняла по добродушию? Было горько и несправедливо, что в тот единственный раз, когда он искренне говорил каждое слово, он не смог убедить её в этом. Он даже не мог упрекнуть её в цинизме: он заслужил каждое мгновение её презрения, заплатил за каждую секунду своих небрежных банальностей. Окажись он на её месте, вряд ли он когда-нибудь снова стал бы способен доверять. Но должен был быть какой-то способ достучаться до неё, какой-то способ внушить ей, как сильно он хочет восстановить их отношения. На этот раз не было ни красивых подарков, ни коварных слов, чтобы убаюкать её. Он мог предложить только одно — то самое качество, которое так далеко их развело. Свою проклятую гордость. За одиннадцать лет Том никогда ни перед кем не вставал на колени, никого не считал достойным своего уважения, но за последние два месяца стало ясно, что Гермиона заполнила пустоту в его жизни, которую никто другой, казалось, не мог даже затронуть. Она была важна для него так, что это невозможно выразить словами, совершенно незаменима. Он не мог помыслить о том, чтобы жить без неё, и разве это не было само по себе проявлением уважения? Она превосходила всех, кого он встречал, и давно пора было это признать. Тяжело сглотнув, сжав зубы от порыва остаться на месте, он без колебаний опустился на пол: — Я был неправ во всех мыслимых отношениях и на коленях умоляю тебя простить меня, — стыд и неловкость держали его голову склонённой, что, он знал, может выглядеть как почтение, но какая-то его часть просто не могла взглянуть на неё из такого униженного положения. — Ты знаешь, я не делаю этот жест легкомысленно, но я сделаю всё, что должен сделать для тебя, Гермиона, — она оставалась ужасающе тихой над ним, поэтому он собрался с духом и добавил: — Припоминай мне это сколько хочешь, если тебе нужно, но, пожалуйста, просто скажи, что мы можем всё исправить. Она провела рукой по его волосам в короткой ласке и ответила: — Должно быть, в прошлом действительно одиноко, — её голос был едким, но уже не обвиняющим. Более того, он звучал почти игриво. Том резко поднял голову: — Ты поняла, — он улыбнулся. Он знал, что она поймёт, безусловно, но он думал, что ей потребуется больше общения, больше подсказок, чтобы это сделать. Слёзы Гермионы наконец-то высохли, её глаза были круглыми, как у оленёнка, от чуда, представшего перед ними. Она не воспользовалась ситуацией, как он мог бы, а лишь сухо ответила: — Мне понадобилась неделя или две. Меня навела на мысль твоя форма. Она немножко старомодная. Его колени уже начали болеть от холодного каменного пола, а самолюбие ужасно саднило, но он не был уверен, безопасно ли было двигаться. Скрывая свою неуверенность шутливо-лёгким тоном, он спросил: — Можно мне теперь встать, или я всё ещё унижаюсь? — Ой, вставай, — она улыбнулась ему, это было притягательное зрелище, вселяющее надежду. Даже её следующих слов было недостаточно, чтобы заглушить его вновь обретенное облегчение: — Ты не совсем прощён, ты же понимаешь. Считай это испытательным сроком — соври мне еще раз, и будут проблемы. Он встал на ноги как можно более грациозно и раздумывал над её предупреждением. Не совсем прощён было не то же самое, что непрощён. До тех пор, пока он будет вести себя прилично, они практически вернулись к тому, где были до ссоры. — Как пожелаете, миледи, — сказал с шутливым поклоном, вспоминая последний раз, когда назвал её этим титулом. — Прекрати, — огрызнулась она, но нежность в её глазах сильно перевешивала раздражение. Том поправил свою форму, стряхнув воображаемый сор с мантии. Наконец, приведя себя в порядок, он приподнял бровь и спросил: — Не самые лучшие первые два месяца, как я понимаю? Гермиона фыркнула слишком резким звуком для кого-то столь маленького: — Видимо, такие же приятные, как твои. Его глаза сузились от подозрений: — Чистота крови? — ей тоже пришлось превозмогать те же проблемы, что и ей? Она покачала головой и ответила: — Всезнайка, — затем, вспомнив его давние слова, сделала вид, будто хочет ударить его, и продолжила: — А если ты скажешь: «Я же говорил», я дам тебе пощёчину. Он с лёгкостью увернулся от пустой угрозы: — Вот Гермиона, по которой я скучал! — он не чувствовал себя лучше, более легкомысленно с момента посадки на поезд из Лондона. Постоянная боль, мучившая его, наконец-то утихала. — Значит, — протянула она деловито, даже слегка игриво столкнувшись с ним плечами, — мы вообще не будем говорить о том, что ты путешественник во времени? Том сдержался от того, чтобы сморщиться, — он искренне не хотел об этом говорить, потому что оставались некоторые вещи, которыми он пока не собирался с ней делиться. Например, своим настоящим именем. Может ли он рисковать и лгать ей после того, как только что пообещал, что не будет этого делать? Это казалось неразумным, но, с другой стороны, так же, как и ложь через упущение, которую он уже совершал. Однако он не мог отказаться говорить об этом, потому что это выглядело бы подозрительно, а меньше всего ему сейчас хотелось вновь накалять ее страсти. — Мы можем, — наконец хмыкнул он с непринуждённостью, которую на самом деле не чувствовал, — если хочешь. Гермиона, казалось, ликовала от такой перспективы. Не то чтобы он винил её, но всё же это был последний разговор, в котором он хотел бы принять участие. Её счастье — такое давно потерянное — почти оправдывало опасность. — Честность делает тебя удивительно вежливым, — она лукаво улыбнулась ему, возможно, осознавая своё преимущество в этот момент. — Я могла бы привыкнуть к этому. И несмотря на то, с какой лёгкостью, он знал, это может вновь вылиться в ссору, он ответил ей улыбкой: — Я бы не советовал. — Дразнишься, — обвинила она его и даже ненадолго надула губы. Но притворство быстро ушло, уступив место любопытству. — Так откуда ты именно? — её острый разум распалялся, пытаясь связать факты, которые она не могла увидеть в полной мере, и он мог бы почувствовать себя неловко, если бы не то, как искренне радовало это зрелище. — Я определила, что это где-то между 1920 и 1950 годами, но конкретную дату найти не смогла. Он не мог ей лгать, но это не означало, что ему нужно говорить ему правду, поэтому вместо этого он перевёл тему: — Думаешь, разумно быть настолько чёткой? Так мало понятно о природе путешествий во времени. Её волнение померкло, а взгляд ожесточился: — Это несправедливо, — заметила она низким, опасным тоном. — У тебя были все возможности узнать о будущем, а это гораздо опаснее, чем если бы я узнала о прошлом. Том несколько раз открыл рот, с трудом пытаясь объяснить свои колебания. Это выходило за рамки простого желания контролировать её восприятие его. Когда он впервые понял, что путешествует во времени, то был ошеломлён открывшимися возможностями, но с возрастом его начали осенять философские выводы. — Но я ведь не искал информацию непосредственно о себе, не так ли? Знать своё будущее было бы ужасным бременем, а если бы я сказал тебе, откуда я родом, я знаю, ты бы сделал всё, что в твоих силах, чтобы узнать обо мне. Пусть это останется тайной. Гермиона нахмурилась и повернула голову: — Почему? — её замешательство не могло быть более очевидным — это было просто в её природе хотеть знать все возможные объяснения. Так же, как просто в его природе было желание контролировать, а эта черта может быть опасно подорвана знанием наперёд. — Я не хочу просыпаться каждое утро, гадая, делаю ли я что-то потому, что хочу, или потому, что знаю, что это уже произошло, — объяснил он. — Дай мне жить мою жизнь по собственным решениям. Пожалуйста, — он должен был верить, что сам является хозяином своих поступков, иначе свободы воли не существует. Знание собственного будущего непременно заставило бы его изменить его назло, лишь бы доказать, что он может, — бесконечная череда извращённых реакций, которые, без сомнения, привели бы его на грань безумия. — Нам обоим лучше не знать. Она взвесила его мнение и, хотя явно не была с ним согласна, решила оставить этот вопрос: — Может быть, ты хотя бы расскажешь мне, как ты это делаешь? — Если честно, я не до конца уверен, — с лёгкостью ответил он, чувствуя облегчение от того, что она не стала настаивать на этом, не заставила его лгать на столь хрупком этапе их примирения. — Первые два раза это произошло случайно, но потом я обнаружил, что могу контролировать это, если сосредоточусь на тебе. — Правда? — вновь заработал её великий разум, скорее всего, пробегая по всем книгам, которые она, несомненно, прочитала по этой теме. — Интересно, почему. В каком-то смысле это было облегчением, когда хотя бы часть правды была открыта, когда можно было свободно говорить об этой силе, которую он всё ещё едва понимал: — У меня есть теория, что это вовсе не путешествие во времени, — признался он, — а лишь побочный эффект. Я путешествую именно к тебе. По-другому я не могу. По какой-то причине мы с тобой связаны. Если Гермионе и было трудно в это поверить, ей не представилось возможности это сказать. Их резко прервало нечто, что оказалось горным троллем. Как столь глупому существу вообще удалось проникнуть так глубоко в замок — загадка, которая меркла по сравнению с тем, что тролль представлял собой огромную опасность, не менее двенадцати футов ростом, и бесполезно блокировал единственный выход. Уже через несколько мгновений чудовище начало сеять хаос, разбивая раковины и зеркала, сокращая при этом расстояние между ними. Том не стал толкать Гермиону позади себя — вряд ли она оценит этот защитный жест, какой бы ужасной ни была ситуация, — но чуть-чуть шагнул впереди неё. Не то чтобы она нуждалась в его помощи: за то время, что он тратил на перестановку, она успела вызвать вспышку синего пламени, чтобы отвлечь существо. Он не был уверен, что огонь — лучший способ отогнать существо, но после нескольких недель формального обучения в их распоряжении было не так уж много заклинаний. Вдвоём они стали загонять существо обратно и уже почти добежали до выхода, когда в дверь ворвались два мальчика. Долговязый рыжий и низкорослый черноволосый мальчик стояли посреди туалета для девочек, они задыхались и выглядели встревоженными. Оба, скорее всего, были первокурсниками и поэтому не могли оказать существенной помощи, но всё равно быстро ринулись в бой. Том бросил на них быстрый взгляд: кто они такие и почему так скоро появились вслед за этим троллем, — но его глаза то и дело останавливались на темноволосом мальчике. В нём было что-то странно знакомое, хотя Том был уверен, что они никогда не встречались. Следующие несколько минут прошли в напряжённой суматохе и криках. Возможно-Гарри-Поттер помог Тому и Гермионе отвлечь тролля, а Возможно-Рону-Уизли удалось использовать дубинку, чтобы вырубить существо. Однако после того, как тролль был повержен, знакомства не состоялись. Между четырьмя учениками повисло неловкое молчание, нарушаемое лишь звуком приближающихся шагов. Том никогда не хотел, чтобы его увидел кто-то из времени Гермионы, но теперь, когда это уже произошло, мысль о том, что его могут заметить другие одиннадцатилетки, не казалась такой уж плохой. А вот быть пойманным профессором, сотрудником, который мог искать его по приказу Дамблдора, — совсем другое дело. Он должен был уйти, даже если бы это означало предать себя перед этими двумя мальчиками, и несмотря на то, что между ним и Гермионой оставалось еще так много недосказанного. Затем в комнату зашёл молодой мужчина — явно профессор, несмотря на свой юный возраст, — и даже с его лёгкой дрожью и огромным тюрбаном Том мог бы счесть его ничем не примечательным. Однако в нем было что-то ещё: темнота, окружавшая мужчину, казалось, шептала о смерти и опасности, но в то же время в ней была та самая знакомая грань, которую он почувствовал в темноволосом мальчике. Что это за невидимая тень, скрывающаяся на виду? От этой мысли у него сводило зубы, кожу стягивало и становилось не по себе. Хотелось схватить Гермиону и бросить их обоих обратно в десятилетие, где эта сущность никогда не сможет их найти. Прежде чем мужчина повернулся к нему, Том попытался сделать именно это, уже понимая всю тщетность этого жеста. Как бы крепко он ни держал её, ему не удалось вырвать Гермиону из её собственного времени. В уединении Пустоты он размышлял об угрозе, с которой она только что потенциально столкнулась. Что это за тьма и почему только он мог её почувствовать? В безопасности ли она? Как она вообще может быть в безопасности, если Хогвартс отравляли всевозможные виды разложения? Пустота дала дорогу безлюдному коридору, но он едва ли порадовался этому виду, он слишком беспокоился о своей подруге, чтобы почувствовать облегчение от собственной безопасности. Однако он мало что мог сделать, так как, вернувшись так скоро, он наверняка попадётся. Придётся оттягивать время, а когда он сможет вернуться к ней, у них будет очень долгий разговор об этом загадочном профессоре. А пока Том посетит библиотеку. Пришло время немного подучиться. Ему как никогда было нужно понять природу путешествий во времени.