исцеление

язык медленно и обжигающе проходится по холодным зубам, принося странные, невыносимо тошнотворные ощущения. пальцы аарона сводит в треморе и ледяном воздухе. вырываются хрипы, весь мир вокруг крутится и вертится, словно в каком-то психоделическом трипе. аарон думает, чувствует, что его сейчас вывернет наизнанку, но этого не происходит. не надо было смешивать ебаные бесполезные антидепрессанты с водкой. не надо было. миньярду хочется безумно смеяться от осознания того, в насколько невменозном состоянии он пребывает. он, на самом деле, был бы рад, если бы все закончилось так — в приятной прохладе наступающего вечера, на крыше его любимой пятиэтажки, с пустой бутылкой алкоголя рядом и сигаретой в руке. боль давно перестала быть чем-то нестерпимым и тревожным — он привык. привык к тому, к чему привыкать опасно и нельзя. свыкся и принял ужасающую правду того, что проведет в этом дерьмище остаток всей своей жизни. в этом невыносимом, разрывающем глотку скоплении страданий. он уже долгое время не боится смерти. больше всего он боится остаться с этими чувствами навсегда. из крайности в крайность. от глухой, пустынной тишины в темной до белых пятен перед глазами комнате, до невозможно яркого света дня и желания спрятаться и исчезнуть. невыносимая тишь и тьма сменяется раздражающим шумом и светом. никакой золотой середины. никакого облегчения и спокойствия. либо стремительно подыхаешь от тревоги, пытаясь собрать себя воедино, либо медленно, пыткой, умираешь потихоньку от апатии и нежелания что либо менять. где-то вдалеке он почти не слышно улавливает звуки чьих-то шагов, и уже хочет мысленно пошутить насчет ангела-хранителя, но ангелы-хранители определенно точно не умеют материться. и не умеют так крепко и жестко хватать его за запястье, выдергивая сигарету из ослабленных пальцев. и уж точно они не выглядят как ебаный дьявол-соблазнитель. — блядский ты придурок! — хрипит кевин, и несмотря на свой резкий тон, нежно и легко приподнимает голову аарона за затылок. — зачем ты пришел? — находясь на грани сознания, улыбается аарон, желая еще больше потрепать ему нервишки. кевин ощупывает его лицо — глаза, нос, посиневшие губы, прикладывает ладонь ко лбу и пытается понять, насколько все плохо. — это я у тебя должен спросить — зачем ты опять это сделал? аарон не знает ответ. не знает ответ ни на вопрос «зачем», ни на «почему», ни на «на что ты надеялся». миньярд также не знает, что ответить на «чего же, блять, тебе не хватает в этой жизни?». потому что, вроде бы, всего хватает — и семья какая никакая есть, и денег достаточно, и развлечение можно себе найти. но единственное, о чем он думает на протяжении пары лет — какой способ суицида безболезненней и правда ли станет легче. он бегает от грани тяжести, пронзающей все органы изнутри, до непримиримой легкости, больной и испещренной тлеющими дырами. — я закинулся только двумя таблетками, — говорит он в оправдание, хотя нихуя это не оправдание. это медленное, изощренное и затяжное самоубийство — глушить самого себя наркотиками и алкоголем. зарывать свои непригодные для окружающего мира темные мысли и накапливать их в себе до тех пор, пока рана не загнется к краям, словно пробитая пулей жестяная банка. кевин тяжело вздыхает и тащит его по лестничным пролетам. аарон не помнит, как они оказались у него дома, перед глазами теперь яркий и удушающий свет ванной и горячие касания пальцев на затылке. он блюет долго, мерзко и противно, и успевает пожалеть о том, что все это устроил. опять. вытирая губы и трудно дыша, он продолжает думать о том, что будь он один — там, на крыше, — его бы уже не было. если бы его все бросили, забыли и ушли, его бы уже точно здесь не было. но вот он, кевин, комичный и идиотский ангел-хранитель, вот он, прямо тут, у аарона под рукой в любое время суток. стоит протянуть руку — и его можно коснуться. стоит протянуть израненную душу — и ее вернут замотанной в бинты. он не плод воображения, не галлюцинация на пороге жизни и смерти (хотя аарон всерьез иногда об этом задумывается), не призрачное напоминание о важности жизни. нет. он — реальное, приземленное существо, маяк, светлый огонек, не позволяющий сбиться с искривленного пути. миньярд постоянно размышляет — почему? почему он тут, почему он прямо здесь, почему именно с ним рядом? почему аарон не в первый раз уже ощущает эти пальцы на затылке и заботливо укрывающие его одеялом руки? — почему не уходишь? — шепчет он в темноте и тишине комнаты, вслушиваясь в мерное дыхание рядом с собой. шелест простыней. — потому что ты идиот. конченый мудак. аарон знает, что это правда. что заслужил. что все вокруг делают для него слишком много, а он настолько наплевательски к этому относится. но в том то и дело, что этой заботы он не просил. не просил и отвергал, но ее все равно волочили к нему, отнекиваясь от гордости и независимости. и аарон всю жизнь будет за это благодарен. родные пальцы вплетаются в его спутанные взмокшие волосы и неспешно поглаживают. аарон готов растаять. — не делай так больше. короткое, лаконичное указание. мольба. аарон молчит. он не может ничего обещать. но он правда постарается. лишь мычит неопределенно и удобнее устраивается, ближе прижимаясь. потому что не нужны никакие слова ему сейчас — только присутствие. тепло и отчаянная забота. они знают друг друга близко, слишком подробно и досконально, настолько, что это кажется невозможным. аарон запоминает каждую частичку, каждую деталь и мелочь. он помнит наизусть расположение родинок кевина на спине, он знает, насколько сильно нужно прикусить, чтобы оставить след. отметку, показывающую закрепленную к нему собственность. кевин знает, что аарон притупляет эмоции и отчаянно хочет их отпускать, знает, насколько тот любит нежные объятия, знает, что аарон безмерно ценит людей вокруг себя, хоть и делает им больно. брату, кузену, ему самому, — но ценит. и сожалеет. кевин знает его всего. и аарон должен, действительно должен, сохранить это до конца своих дней. до последней крупинки. аарон всем сердцем, кровоточащим и израненным, обожает, когда кевин его трепетно и медленно целует. как вмиг забирает из мыслей миньярда все тревоги и надоедливые мысли, как в один момент освобождает и очищает его. как превращает в парящее облачко, не мыслящее ни о чем и обо всем одновременно. как позволяет им становиться одним целым, излечивать друг друга. любит, как дэй кусает его под челюстью, как сжимает бедра и притягивает к себе ближе некуда, как порывисто дышит ему на ухо и позволяет хриплым полустонам сорваться с губ. аарон без конца лелеет моменты, когда кевин водит ноготочком по его руке, задумчиво вырисовывая невидимые узоры, когда щебечет что-то во сне, переплетая их ноги (аарон улыбается), когда он привлекает к себе легким движением руки и кладет подбородок на плечо (ему приходится нещадно сгибаться), когда долго рассматривает его своим глубоким взглядом. аарон любит кевина. целиком и полностью. миньярд абсолютно точно знает, что кевин — единственное, что все еще позволяет ему удержаться на плаву. остаться, обосноваться в этом мире и ловить мимолетные улыбки, тихие вздохи и кружащие голову смущенные слова шепотом. аарон видит, что кевин делает с ним — и не может (не хочет) ничего с этим поделать. потому что — зачем? слишком хорошо, хорошо до дрожи в коленках и появляющегося эфемерного желания жить. аарон не собирается ничего менять. он будет надеяться, что кевин дэй — то единственное и неповторимое, что наконец вытащит его, когда он не в состоянии сделать это сам.