Stars and Teardrops

Достав из сумки мешки с цветами, Чанбин проверяет срезанные стебли. Несмотря на то, что Феликс заверил его, что цветы останутся свежими, он всё равно удивляется их зелёным листьям и перламутровым лепесткам. Цветы такие же живые, какими они были, пока росли на поляне. Их состояние вселяет надежду, что всё недаром. Сейчас они уже менее чем в двух неделях пути от его поселения. Так близко. Они однозначно справятся и успеют вовремя! — Хён! Ужин готов. Закрыв мешки и положив их обратно на место, он подходит к Феликсу, суетящемуся у костра. Омега, доставая палочки с нанизанной уже пожаренной рыбой, тихо жужжит себе под нос. Чанбин бы хотел пробежать сегодня чуть больше, но озеро, рядом с которым они остановились слишком прекрасно, чтобы его игнорировать. За последние три дня они преодолели приличное расстояние, и он готов потерять несколько часов, если это значит вкусно поесть и отдохнуть всю ночь. От первого сладкого, разваливающегося на волокна и тающего на языке, кусочка мяса он стонет. Проклятие. Феликс мог бы составить конкуренцию Минхо в готовке. Оглядываясь, он замечает румянец на щеках омеги. Застенчивый взгляд вызван стоном удовольствия от альфы, но вместе с тем, Чанбин замечает вспышку гордости в серых глазах. — Спасибо за ужин, Ликс. Феликс одаривает его очаровательной улыбкой и принимается за свою рыбку. От внимания Чанбина не ускользает неравенство в размерах их порций. Несмотря на его уговоры и убеждения, Феликс по-прежнему настаивает, что Чанбин должен получать большую часть их еды. Омега отмахивается от заботы, оправдывая это тем, что альфа больше и ему нужно есть больше. Это мило…и раздражающе. — Если хочешь отблагодарить меня за готовку, хён, то всегда можешь рассказать ещё историю о своей стае. Ах, время историй. Любимая часть дня для Феликса. И если быть честным, то и для самого Чанбина тоже. Его переполняет гордость, когда он видит блестящие, полные предвкушения глаза младшего. Последние три недели они говорили практически исключительно о его стае, семье и друзьях. Пришло время узнать больше о своём попутчике. Учитывая насколько он и его волк становятся привязанными к этому человеку, он хочет знать о Феликсе всё: что ему нравится, что не нравится, его страхи, и причины для улыбок… абсолютно всё. — Я бы хотел послушать твою историю. Ты знаешь обо мне всё, как я рос и взрослел, я хочу узнать всё о тебе. Расскажи мне что-нибудь о малыше Феликсе. На лице младшего появляется выражение опасения. Он откусывает еще кусочек рыбы. Время, необходимое Феликсу, чтобы подумать, тянется вечностью. — Я не знаю, хён… моя жизнь не такая интересная, как твоя. У меня нет никаких увлекательных историй. Там только моя бабушка и я. Чанбин прищуривается, доедая первую рыбу. Странно, что омега так сильно сопротивляется рассказывать что-либо о своей жизни. Его вопросы к Чанбину бесконечны, сыпятся один за другим, но говорить о себе он наотрез отказывается. Чанбин думал, что проведя столько времени в одиночестве, Феликс ухватится за возможность поделиться с кем-нибудь своими тревогами и переживаниями. Но опять-таки этот омега иногда бывает очень застенчивым и скромным… может, всё дело в этом. — Я почему-то сильно сомневаюсь, что такой напористый омега, который вынудил меня взять его с собой, не имеет ни одной истории в запасе. Думаешь, я поверю, что в детстве ты был святым? Очаровательный румянец, украшающий лицо младшего, подчеркивает веснушки, и от этого его щёчки напоминают закат с ранними звёздами, озарившими небо. Чанбин обожает смущать омегу. Он оправдывает свои подтрунивания тем, что с самой первой их встречи он практически сошел с ума. После небольшой паузы рот Феликса растягивается в лукавой улыбке. — Ладно… возможно, однажды я почти что до смерти напугал бабушку. — О? И что именно сделал милый невинный щеночек Феликс? — Чанбин принимается за свою последнюю рыбину, внутренне ликуя от радости, что младший решает чуть открыться. — Ну, я сбежал из дома и неделю жил с мамой-гризли и её детёнышами. Кусок рыбы встаёт поперек горла. Чанбин пытается откашляться после услышанного. — Ты сделал что?! — хотя очевидно, что Феликс остался жив после такого приключения, внутренний альфа Чанбина тут же напрягается из-за риска, которому подверг себя омега. Медведи и волки не ладят, не раз они с Чаном оказывались практически побежденными взрослым гризли. — Феликс! Как ты ещё жив? Чтобы завалить медведя, нужны хотя бы три альфы, а ты был с медведицей и её детёнышами! Омега легко пожимает плечами на этот приступ паники: — У меня никогда не было проблем в общении с другими животными, и я думаю, она поняла, что я не представляю угрозы. Мне было шесть или семь, мой волк был совсем маленьким. — Это безумие, — Чанбин вспоминает тот момент, когда впервые увидел омегу. Потрясающей красоты человек, стоящий в озерце в окружении различных птиц. Слишком утомленный тогда, чтобы обращать на это внимание, теперь он думает, что это было довольно странной картиной. Волки — хищники, и пугливые животные, особенно птицы, знают, что лучше к ним не лезть. Странно… — Почему ты сбежал? Моментальное выражение вины тянет красивые уголки губ вниз, печаль на лице омеги совсем не нравится Чанбину. Милый, невинный Феликс никогда не должен хмуриться и грустить, его прекрасные черты лица сияют, когда он улыбается. Чанбин хочет стать причиной его вечного счастья. — Я взбунтовался. Так как мы жили только вдвоем, то моя бабушка очень сильно заботилась обо мне. Она всегда была рядом, если я выходил на улицу. Мне не разрешалось уходить дальше озера, и однажды мне это надоело. Я наконец-то научился правильно превращаться, и мне хотелось бегать, хотелось увидеть лес вокруг нашей хижины, но она сказала «нет». Феликс тыкает кончиком ветки в землю и рисует линии. — Тогда я не подумал, что она почувствует, когда увидит, что я ушёл. Она отвлеклась, а я понял, что могу сбежать. Я заблудился практически сразу. Бродил по лесу полдня, а когда солнце начало садиться, мне стало страшно. Нежный аромат жимолости становится кислым и тяжелым от раскаяния. — Я наткнулся на пещеру мамы-гризли и спрятался там. Тогда я не знал, что они там внутри, я почувствовал чужой запах, но …я же никогда раньше не встречал медведей, поэтому и не понял, что это. Она не напала на меня, наверное, потому что почувствовала, как отчаянно я нуждался в безопасном месте, чтобы отдохнуть. Чанбин хочет объяснить, что природа медведей не работает таким образом, но молчит. Феликс вошел во вкус, глубокий голос младшего звучит тихо и успокаивающе. Чанбин хочет, чтобы он говорил всё время, хочет слушать его каждую секунду каждого дня. — Я остался там, потому что мне больше не куда было идти. Я не знал, как вернуться домой, а мама-гризли каждый день выводила нас в лес за едой. Мне нравилось играть с медвежатами. Я… — Феликс застенчиво смотрит на него. — … у меня никогда раньше не было друзей, и мне было весело просто с кем-то побегать и побороться. Сердце альфы разрывается от этого робкого заявления. Он не может представить себе, каково это расти в изоляции от всего мира и других. Его личность является отражением его окружения. Его сила — результат наблюдения за тем, как Чан обращается со стаей. Его доброта взращена Джисоном, его бесконечными улыбками и задорным смехом. Феликсу, должно быть, было очень одиноко. Покачивая головой, омега прогоняет грустные мысли, что роятся в его голове, и продолжает. — Через какое-то время, я думаю, мама-гризли поняла, что я не собираюсь сам уходить, и на следующее утро, когда мы пошли за едой, она отвела меня к озеру. Моя бабушка учуяла нас и вышла из хижины… — из глаз младшего скатывается хрустальная слезинка. — От неё так сильно пахло грустью. Её аромат всегда был радостным и теплым, как свежая пшеница. В тот день вокруг пахло сыростью и гнилью. Желая утешить омегу, Чанбин двигается ближе и притягивает его в свои объятия. Надеясь, что не пересекает границу, он целует его в макушку и гладит спину. Кислота в цветочном аромате уменьшается, и альфа засчитывает это как победу. — Когда я перебрался через ручей, чтобы оказаться на берегу нашей хижины, я был в полном беспорядке. Рыдал, дрожал… она тоже плакала. Я никогда раньше не видел, чтобы моя бабушка плакала. Я, наверное, раз сто извинился. Она тоже извинилась и после этого согласилась показать лес и луг возле нашего дома. Той ночью она рассказала, как нашла меня щенком и что я её маленький подарок от звёзд. До этого я не понимал, как много для неё значу. Всхлипывая, омега отрывается от его груди, и сердце Чанбина замирает из-за красноты в прекрасных глазах. — Я больше никогда не убегал слишком далеко, а она дала мне больше свободы. Вот почему, когда она ушла семь лет спустя, я понял, что это было чем-то очень важным. Она бы никогда в жизни не оставила меня одного, если бы это было возможно. Чанбин окутывает его своими успокаивающими дымными феромонами. — Это потрясающая история, щенок, — проведя пальцами сквозь белоснежные волосы, он массирует кожу голову омеги и радуется приятному запаху сладости и мороза. — Ты гораздо храбрее, чем я думал. — Храбрее? — Феликс смотрит на него сквозь невероятно длинные ресницы, и Чанбину приходится отбиваться от своего внутреннего альфы — голодный волк требует наклониться вперед и прижаться губами к губам, чтобы посмотреть, так ли сладок на вкус омега, как его запах. — Конечно, далеко не каждый готов бросить свою мирную жизнь и последовать за каким-то незнакомым альфой на сотни километров от своего дома, чтобы помочь спасти чужую стаю. Ты очень храбрый…и, возможно, немного дикий. Ты меня укусил. Хихиканье омеги похоже на звон весенних колокольчиков. — Я извинился… и ты не какой-то незнакомый альфа, — Феликс берет его ладонь, переплетая пальцы. — Ты сразу понравился моему омеге, он знал, что тебе можно доверять. Я-я думаю, что это ты поступаешь храбро, ты оставил свою стаю чтобы попытаться найти помощь. Это огромная ответственность… и я думаю, что только ты можешь с ней справиться. С того самого утра, когда он проснулся с Феликсом в своих руках, он боролся с непроходящим инстинктивным желанием сделать всё, чтобы младший стал его. Стремление, настолько несвойственное, теперь возвращается с новой силой. Надежда на то, что его стая выживет, и ответственность, лежащая на его плечах, временами кажется ужасным бременем, которое в итоге он не сможет вынести. Поздно ночью страх возвращается, и сомнение проникает в разум, говоря, что он потерпит неудачу. Уверенность в заявлении омеги придаёт ему сил. Рядом с Феликсом у него есть надежда. И хоть внешняя красота Феликса находится на таком уровне, что может посоперничать даже с красотой Луны, в такие моменты Чанбин понимает, что внешнее сияние Феликса идёт из его нутра, его наполнения. Его нежность и очарование — отражение красоты, что покоится внутри него. От испуганного щенка, жившего с медведями, до сильного и потрясающего молодого человека, которым он является сейчас… Феликс добрый, нежный…. чистый. Чанбин мечтает прижать его к своей груди и никогда не отпускать. Хочет быть тем, кто покажет Феликсу весь мир. Всё это, все испытания, страхи и падения, уход из своей хижины и долины, стоили бы того, если бы они разделили дальнейшую жизнь на двоих. — Итак… — Феликс толкает его плечом. — Теперь, когда я рассказал свою историю, ты расскажешь мне больше о себе и своей стае? — Ещё? — Чанбин дразнится. — Я тебе уже так много всего рассказал, я должен что-то оставить в тайне, чтобы потом удивить тебя. — Как и ожидалось, в ответ он видит очаровательные надутые губы, и наконец понимает, почему Минхо так сильно нравится дразнить Джисона. У двух омег очень похожие выражения лиц, когда они пытаются добиться своего. Это слишком бесценно…. и это срабатывает. Каждый раз. — Что насчёт сходить искупаться вместо этих рассказов? — поднявшись, он гладит омегу по голове, прежде чем двинуться к живописному берегу. После недель путешествия, Чанбин чувствует себя ужасно грязным, и ему бы хотелось как следует помыться, особенно если они собираются и дальше спать в одной постели. С тех пор, как они столкнулись с рыжим волком, он и Феликс продолжали спать вместе, тесно прижавшись друг к другу. Это была идея омеги. Впервые за всё время Феликс пожаловался, что холодные ночи стали совсем невыносимыми, а тепло Чанбина помогало согреться. Честно говоря, альфе не нужны были причины. Если бы Феликс попросился к нему под покрывало просто так, без какого-либо объяснения, Чанбин бы всё равно согласился. Просыпаться, окутанным ароматом омеги, с его мягким телом в собственных объятиях, — это дар, которым он дорожит. И он знает, что не сможет отпустить эти моменты, когда они прибудут в его поселение. — Плавать? — при этом вопросе глубокий голос Феликса переходит в фальцет. Мягкий ветерок гонит рябь по стеклянной поверхности, Чанбин проверяет температуру воды ногой: холодная. Снимая рубашку, он оглядывается через плечо и видит взгляд омеги, сосредоточенный на его спине. — Да, щенок, плавать. Умеешь? Феликс выглядит слегка оскорбленным, когда кивает: — Конечно, я умею. Моя бабушка научила меня, и когда мы с тобой впервые встретились, я купался, забыл? Развязывая шнурок на своих штанах, Чанбин смеётся про себя. Милый и своенравный. — Стоять в маленьком прудике не считается плаванием. Сбрасывая штаны, он ждёт возмущенного визга, но он не раздается. Обеспокоенный, он оборачивается только для того, чтобы замереть в неверии. Лицо Феликса красное, а его мягкие серые глаза уставились на упругую задницу альфы. Жар во взгляде омеги опаляет Чанбина на расстоянии. Когда высовывается розовый язык, чтобы облизать губы, первый ожог возбуждения возникает в паху альфы. Чёрт… этот соблазнительный взгляд искушает его уступить своим низменным потребностям и показать невинному омеге одно из величайших удовольствий жизни. Он хочет этого, но также он хочет, чтобы Феликс пришел к нему сам. Знание того, что он первый альфа и возможный партнёр, с которым столкнулся младший, заставляет его быть осторожным. Является ли влечение в серых глазах отражением искреннего желания или это просто инстинкты омеги, вызванные пребыванием рядом с альфой? Он надеется на первое. Холодная вода в озере остужает его возбуждение и нарастающую эрекцию, и огонь внутри чуть остывает. Он может признаться себе, что испытывает всё более и более сильные чувства к другому… но ответны ли они? Нырнув под воду, он позволяет своим мыслям уплыть. В последние недели его разум скручивался и запутывался в узлах, гадая, о чём же думает Феликс. Чего хочет Феликс… И это утомительно. Он снова ощущает себя неуклюжим щенком, жаждущим получить одобрение и подтверждение от омеги. Такое сочетание эмоций — ново. Это первый раз, когда он чувствует непреодолимое и необъяснимое влечение к кому-то. Как бы он ни заботился о Ёнджуне, их отношения скорее были просто удобными для них двоих, но это не было любовью. Любовь… Это то, что с ним происходит прямо сейчас? Вынырнув, он убирает мокрые волосы с лица и застывает перед картиной на берегу. Торс Феликса обнажен. Его бледная кожа и подтянутая грудь светятся золотым, отражая закатные лучи солнца. Омега достаёт что-то из своей дорожной сумки и направляется к Чанбину. Маленькие пальцы дрожат, когда скользят под шнурок штанов, а дыхание альфы замирает в лёгких. Это правда случается… — О-отвернись, — застенчивые слова выводят альфу из ступора. Он наблюдает, как яркий румянец обжигает Феликса от лица до груди. Слишком красиво. Боясь, что, если он заговорит, то тут же отпугнет робкого младшего, Чанбин поворачивается лицом к наблюдающим за ними горам. Звук плеска воды подсказывает, что омега вошёл в озеро, но альфа всё равно ждёт разрешения повернуться обратно. — Хо-хорошо… можешь смотреть. Напряженный альфа внутри заставляет Чанбина тут же подчиниться словам омеги и, наконец-то, увидеть его обнаженным. Обернувшись, первое, что он видит это тревогу в глазах Феликса, с которой он смотрит на Чанбина, второе — красные от смущения щёки. Омега чуть выше его, поэтому вода доходит ему чуть ниже грудной клетки. Сливочно-белая кожа покрывается мурашками, когда взгляд альфы ласкает её, наслаждаясь красотой. Точно так же, как и на его лице, крошечные веснушки рассыпались по груди и плечам омеги. Тёмные соски твёрдые от холода, и Чанбин сглатывает слюну, скопившуюся во рту, представляя, как притягивает гибкое тело ближе и пробует на вкус эти бутоны. Понравилось бы это Феликсу? Растаял бы он в объятиях старшего? Откинул бы голову назад в наслаждении? Сочились бы с его губ приятные всхлипы, пока Чанбин дразнил бы их, лизал и прикусывал? Потребность прикоснуться, попробовать на вкус жжёт где-то внутри. Вновь встречаясь со взглядом Феликса, волна гордости прокатывается по всему телу, когда он видит, как глаза омеги в ответ ласкают его обнаженную грудь и мускулы. Голодный взгляд Феликса задерживается на его мощных руках и массивной грудной клетке. — Видишь что-то, что тебе нравится? Феликс смущённо вскрикивает и тут же погружается в воду по горло. Смеясь над очаровательной реакцией, Чанбин брызгается водой, вызывая нахмуренные брови. — Не нужно стесняться. Вода слишком темная, чтобы увидеть что-либо внизу. — Я не могу не стесняться. Ты первый человек, кроме моей бабушки, кто увидел меня без одежды. Почему ты не стесняешься? Чанбин откидывается назад, мочит волосы и растирает тёмные пряди. Хотя он и не стесняется наготы как таковой, это не значит, что ему всё равно. Как ему может быть всё равно, если всего в нескольких метрах от него находится самый красивый человек, которого он видел? Прикосновение к руке возвращает его внимание обратно к младшему, предлагающему что-то, что он достал ранее из своей сумки. — Вот… возьми это. — Мыло? Омега сияет, передавая небольшой кусочек: — Торговцы проходят мимо долины пару раз в год, и я обмениваюсь с ними всяким разным. — Спасибо… — намылив мыло в руках, он проводит пальцами сквозь темные пряди. Челюсть Феликса неконтролируемо отвисает, а глаза широко раскрываются, пока он наблюдает за купанием Чанбина. Его внутренний альфа гордо наматывает круги вокруг. Проморгавшись и прогнав наваждение, Феликс забирает мыло обратно. — В моей стае быстро привыкаешь к наготе. Заламывая пальцы и перекладывая мыло из ладошки в ладошку, Феликс скользит взглядом по поверхности озера, чтобы не отвлекаться на слишком привлекательного альфу: — Н-никто из вас не носит одежду? Чанбин усмехается, пораженный наивностью этого человека — дразнить младшего быстро становится одним из его самых любимых занятий. Чувствуя себя смелым, он протягивает руку. — Можно мне ещё мыло? — забрав его, он указывает на воду, и омега сильнее краснеет, когда понимает, о чем его просит Чанбин. — Давай, намочи волосы. Сердце бешено колотится, наблюдая, как Феликс ныряет под воду, прежде чем подняться обратно. Белоснежные волосы от влаги становятся серебряными. Намылив руки, он двигается ближе к омеге и становится позади. — Вот… — передав мыло, он осторожно и нежно касается серебряных прядей. Кончики ушей Феликса алеют, а сам он тянется к прикосновениям, когда Чанбин массирует кожу головы. — Конечно мы носим одежду. Но волки постоянно приходят и уходят из поселения, поэтому время от времени то тут то там мелькает обнаженное тело. Между членами семьи и друзьями к этому привыкаешь довольно быстро. Феликс качает головой на это: — Не знаю, смогу ли я привыкнуть к такому. Сердце Чанбина подпрыгивает от комментария… думает ли омега остаться? Рассматривает ли такой вариант? Проводя сквозь мокрые пряди, он представляет, на что это было бы похоже. Каждый день просыпаться с этим омегой в своих руках. Держать его, любить его. У них было бы ещё больше таких домашних и милых моментов. Закончив с длинными волосами, альфа внутри него ворчит, он не хочет, чтобы это хоть когда-нибудь заканчивалось. И Чанбин уступает ему, двигается маленькими кругами ниже к шее омеги, чуть приседает сам, чтобы было удобнее. Массаж напряженных мышц вызывает довольный выдох, и Чанбину требуется яростный уговор самого себя, чтоб не прижаться бедрами к младшему. Пальцы, скользкие от мыла, опускаются ниже. Феликс расслабляется, пока Чанбин массирует его твёрдые мышцы. Веснушки на его спине слишком очаровательны и прекрасны. Смог бы он их все сосчитать, если бы ему дали достаточно времени…целую жизнь. Хватит ли этого времени, чтобы узнать всё всё об этом омеге? Чёрт, он так сильно хочет этого. Думать о таком страшно…но всё же увлекательно. Он отправился в этот путь, чтобы спасти свою стаю, а в итоге обнаружил в себе потребность, о существовании которой даже никогда и не подозревал. Он жаждет восхитительного омегу перед собой. Жаждет его прикосновений… его ответной привязанности. Хочет защитить его. Хочет в тишине ночи позволить Феликсу увидеть его нежную и ласковую сторону. Теперь Чанбин начинает понимать, как его отец мог быть со своей стаей одним человеком, жёстким и требовательным, и в то же время совершенно другим дома, со своим омегой. Любовь его отца к его папе привела к тому, что альфа изменил многолетние традиции и иерархию стаи. Чанбин думает, что мог бы сделать то же самое, если бы это были он и Феликс. Отступив назад, он смывает пузырьки со своих рук, а младший уходит под воду, чтобы ополоснуться. Если бы он сказал о своих чувствах и попросил разрешения на ухаживания, было бы этого достаточно? Остался бы Феликс в его стае, если бы Чанбин попросил? Мысль о возвращении младшего в его долину вызывает тошноту. Мир обязательно должен увидеть и узнать кого-то столь милого и прекрасного, держать его одного где-то в изоляции — это преступление. Вселенная нуждается в таком подарке, в искренней, доброй и беззаботной душе омеги. Феликс выныривает, улыбаясь и хихикая. Крупные капли воды стекают по его шее, груди и животу, и Чанбин никогда в жизни не завидовал воде, но сейчас он хочет оказаться на её месте. Хочет, чтобы это были его пальцы… или лучше губы, что стекали бы вниз по гладкой коже. Нежное давление на его рёбра вырывает Чанбина из похотливых мыслей, и он смотрит вниз, как маленькие ладошки, сжимающие мыло, скользят по его прессу. Крошечные мыльные пузырьки остаются там, где омега его моет. Подняв взгляд, все функции его мозга отключаются — Феликс стоит всего в нескольких сантиметрах от него. Сладкие пухлые губы сжаты в сосредоточенную линию, большие глаза внимательно следят за каждым действием его рук, пока он моет альфу. — Все альфы такие большие, как ты? — робкий вопрос затихает на последних слогах. Безумно сложная буря эмоций и вопросов проносится у Чанбина в голове. Гордость от того, что его телом восхищаются так же, как он восхищается телом напротив. Ревность, потому что почему Феликс думает о других альфах? Вожделение из-за мягких прикосновений становится всё более сильным. Аккуратные пальчики втирают мыло в углубление между его грудными мышцами, это трение разжигает пламя огня внутри Чанбина. Огня, что разгорелся в тот самый день, когда он впервые увидел омегу. Чтобы хоть как-то отвлечься от нарастающего возбуждения, Чанбин переключает своё внимание на ответ на вопрос. — Нет, — его голос ломается как у щенка-подростка, и Феликс хихикает на это. Уши начинают гореть красным, когда он продолжает. — Не все. Я довольно быстро обрастаю мышцами. Чан сложен так же, как и я, но я крупнее. Минхо мускулистый, но худощавый, у него нет этой мягкой, эээ… средней части, как у меня, — от собственного пояснения под щеками разгорается жар. Несмотря на всю физическую активность, его живот всё равно остаётся чуть мягким, у него нет каменного пресса, как у более худого альфы. — Ты имеешь в виду вот тут… — пальцы нажимают на мягкую кожу живота над твердыми мышцами пресса. Приближаясь к пределу самообладания, Чанбин притягивает омегу в свои объятия. Из горла Феликса вырывается тихий вздох, когда они соприкасаются грудью. Под водой Чанбин чуть разворачивает бедра, чтобы не касаться омеги своим твердеющим членом, а под его рёбрами раздается низкий гул: — Да. Румянец, спускающийся по шее Феликса, становится темнее. — Мне-мне нравится. — Правда? — альфа не спрашивает, практические рычит, когда проводит носом по ушной раковине Феликса и спускается вниз по изящному изгибу его шеи. Слышит, как громко сглатывает омега, и ощущает сладкий аромат жимолости, превращающийся в терпкий липкий сироп — первые нотки возбуждения пробиваются сквозь естественные феромоны омеги. Его тело откликается на восхитительный запах, а дымный мускус становится глубже. Член дергается и твердеет. — По сравнению с омегами у альф есть одна вещь, которая всегда больше… — Ч-что это? Феликс чуть сдвигается, и Чанбин чувствует, как твердый член омеги касается его бедра. Тело, прижимающееся к нему, дрожит, не зная, стоит ли ему раствориться в руках старшего или нужно оттолкнуть его, отойти на шаг. Влечение берет верх, а кровь устремляется вниз, и Чанбин опускает руку под воду. Омега напротив вздрагивает. Большие потрясающие глаза, затуманенные вожделением, расширяются, когда пальцы альфы касаются его члена. — Вот это… Объятие за талию крепнет, и притянув Феликса ещё ближе, Чанбин сокращает то маленькое оставшееся между ними расстояние. Мороз и страх проникают в медовый аромат, призывающий пометить омегу, и в одно мгновение Чанбин отступает назад. Скрывая своё возбуждение, он опускается ниже, пока вода не доходит ему до плеч. Внутренне кричит на себя за то, что действовал слишком быстро и напугал этим омегу. Глупый похотливый дурацкий волк… Феликс ещё не готов, всё ещё не уверен. Омега напротив тяжело дышит, его голодный взгляд следит за Чанбином, а руки дрожат. Туман желания рассеивается в серых глазах, и Феликс нервно облизывает губы. — Хён… Чанбин перебивает младшего: — Прости. Я не хотел на тебя давить. Румянец, горящий под веснушками, становится глубже, когда омега отводит взгляд и изучает рябую поверхность озера. — Нет… всё хорошо. Я — я просто… я закончил купаться, — теперь он не смотрит на альфу, теперь он ищет спасения в их лагере на берегу. Понимая, в чём нуждается младший, Чанбин поворачивается в противоположную сторону, а Феликс быстро сбегает на берег. Его внутренний альфа рычит на него, призывает броситься в погоню, последовать за омегой и пометить его, но он сопротивляется. Нырнув, он плывет дальше от берега, оставляя между собой и олицетворением своих греховных желаний как можно больше пространства. Небольшой изгиб береговой линии дарит ему немного уединения, и Чанбин заплывает в маленькую бухту. Скрытый от посторонних глаз, он обхватывает рукой пульсирующий член и подавляет стон. Чёрт. Они были так близко. Ещё несколько секунд, и он узнал бы, какой на вкус омега, как он звучит… Вес Феликса, прижавшегося к нему, оказавшегося в его руках, ощущался идеальным. Между ними что-то есть, он знает это и знает, что Феликс тоже это чувствует. Несмотря на желания своего волка, он готов подождать, пока омега будет готов и придёт к нему первым. Крепкий член лежит тяжестью в его руке, и он думает, чтобы позволить возбуждению пройти самому… но сдерживаемые желания побеждают. Сжимая кулак, он проезжается по самому кончику и сдерживает стон. Спешная дрочка — ничто, по сравнению с горячим, тугим жаром, что ждёт его между ног омеги, но это всё, что он может себе позволить. Феликс — не просто какой-нибудь омега… не тот, кто ищет развлечения и удовольствия на одну ночь. Чанбин хочет, чтобы Феликс принадлежал ему и только ему. Хочет вкусить его невинность и быть единственным, кто разрушит его чистый мир. Чёрт. Скорость движений увеличивается по мере того, как его разум наполняется образами омеги. Глаза Феликса, наполненные удовольствием, его горло, обнажённое в покорности, и приоткрытые губы, с которых срываются крики наслаждения. Вкус жимолости наполняет рот Чанбина, когда он кусает запаховую железу омеги, впитывая райский вкус прямо из источника. Невозможно. То, как сильно сжимается задница омеги, когда он врезается в нее быстрыми и глубокими толчками. Довести своего партнера до кульминации — это предмет гордости, услышать, как младший выкрикивает его имя, — это звук, за который он готов убить. Фантазия меняется, и теперь Феликс стоит на четвереньках, пока Чанбин трахает его сзади. Его милая, тугая маленькая попка жадно поглощает его член. Чёрт, чёрт, чёрт… приближаясь к оргазму, его узел раздувается, и, схватив одной рукой основание, он ласкает нарастающую выпуклость, другой яростно скользит по всей длине. Он кончает, представляя влажные глаза Феликса, смотрящие на него через плечо. Клыки вытягиваются, и он прикусывает нижнюю губу, желая, чтобы это была шея омеги. Тяжело дыша, Чанбин возвращается со своего чувства эйфории, прохладная вода вокруг кажется горячее, чем есть на самом деле. Солнце опускается за горизонт, отбрасывая длинные тени на озеро, и чуть удовлетворенный, он покидает небольшую бухту. По крайней мере, теперь он может спокойно вернуться в их лагерь, зная, что его чувства снова под контролем. Внутренний альфа недовольно ворчит. Пустой оргазм далёк от того облегчения, которого он жаждет. Феликс (уже одетый) подкладывает дрова в огонь. — Отвернись, щенок, я выхожу, — Чанбин выкрикивает предупреждение, спина младшего напрягается, и он по-прежнему продолжает возиться с огнем. Чанбину хотелось бы, чтобы Чан сейчас был здесь. У его брата всегда есть в запасе хороший совет, и он однозначно помог бы Чанбину разобраться в собственных запутанных мыслях. Он хочет понять, почему его альфу так тянет к другому человеку. Почему мысль о том, что Феликс оставит его и вернется в свою долину, вызывает слёзы в глазах? Почему желание стать парой с этим омегой кажется таким же естественным, как и стремление принять форму волка? Он никогда не был из тех, кто падает в чувства с головой, но вот он здесь, летит с небес и молится, чтобы Феликс поймал его внизу. Если бы его папа был жив, то он наверняка рассмеялся бы над Чанбином и напомнил, что ему всегда следует доверять своему внутреннему волку. Их инстинкты существуют не просто так, и бороться с ними — значит бороться с самим собой. Учитывая, что его папа чуть ли не умолял его когда-то найти себе пару, он считает, что нынешняя ситуация довольно иронична. Он годами сопротивлялся поиску пары, и когда он меньше всего ожидал этого, жизнь приводит его к идеальному омеге. Он думает, что его папа полюбил бы Феликса с первого взгляда. Он бы ворковал над его веснушками и хвалил бы приятный запах. Он разглядел бы именно то, что разглядел Чанбин. Милую, добрую душу, жаждущую жизни. Упрямый и добрый омега, готовый пожертвовать собственной устоявшейся жизнью ради спасения стаи, которую он никогда не встречал. Прекрасный омега, который смотрит на мир звёздами в глазах и видит в нем лишь хорошее. Сухой и одетый, он устраивается в своём спальнике. Феликс молча следует их ночному ритуалу и заползает в объятия Чанбина. Его спина прижимается к широкой груди альфы. Должен ли он ещё раз извиниться за то, что произошло на озере? Ведь это было взаимно, твёрдый член омеги, прижатый к его бедру, является доказательством, но он не хочет, чтобы Феликс думал, что на него вновь давят. Слова вертятся на кончике языка, но омега первым нарушает тишину. — Хён? Прижимая Феликса ближе к своей груди, он чуть слышно вопросительно мычит. — Ты не рассказал мне историю… Тихо посмеиваясь, Чанбин думает, что, возможно, ему придётся добавить слово «неисправимый» к списку слов, характеризующих Феликса. — Хорошо, щенок, о чём ты хочешь послушать сегодня? Вокруг расцветает сладкий аромат счастья, и Чанбин признается себе, что готов рассказать хоть тысячу историй, если результат каждый раз будет таким. — Ты… эээ, раньше ты упоминал своего друга Минхо. И ты сказал, что его пара — твой лучший друг, но ты мало о них рассказывал. Ах. Не самая его любимая тема. Он дорожит воспоминаниями о Джисоне, но в каком-то смысле они запятнаны его безответной привязанностью. Его прошлые чувства к Джисону, по сравнению с теми, что он испытывает сейчас, кажутся поверхностными и слабыми. Разница между тем, что творилось у него внутри тогда, и что творится сейчас, когда он любовно обнимает Феликса, колоссальная. Его чувства к Джисону — хрупкая тростинка по сравнению с силой и глубиной его увлечения Феликсом. Теперь, оглядываясь назад, годы, проведенные в тоске, кажутся потраченными впустую. Джисон никогда не был предназначен ему… но, возможно, Феликс станет тем самым. — У них особенная история, — подняв руку, он проводит пальцами по волосам омеги и утешается приятным ароматом, окружающим их. — Твоя бабушка тебе когда-нибудь рассказывала об истинных? Предназначенных друг другу самой судьбой? — Истинные? Я…не думаю. Может быть. — Большинство стай верят в них. Подобно тому, как наши старейшины рассказывали об упавшей звезде и цветке смеральдо, так они передавали легенду об истинных. Два волка, рожденных, чтобы найти и полюбить друг друга. Их души созданы Луной и звёздами, чтобы встретиться и объединиться. Феликс ахает, перекатываясь в его руках и оказываясь лицом к лицу: — И Минхо и Джисон истинные? — Да, они истинные. Младший визжит, пряча лицо на груди Чанбина, заставляя его смеяться. Он должен был знать, что омега будет без ума от романтической истории. Феликс слишком восхитительный. — Расскажи мне всё, хён! Как они узнали? Обвив Феликса, он кладёт щёку на его белоснежные волосы, находя покой в радости омеги. — Не существует какого-то одного способа узнать это, или, по крайней мере, старейшины никогда не говорят о нём. Их история печально известна в нашей стае. Мне был всего год, когда они встретились, поэтому я рассказываю то, что рассказывали мне. Минхо было почти два, и он ещё не произнёс ни слова. Со здоровьем у него было всё в порядке, но он не разговаривал и никогда не плакал. Лекари стали беспокоиться, что он немой. — Его родители были близкими друзьями с другой парой, у которой только что родился щенок-омега. Джисон. — Тонкие руки, обхватывающие Чанбина за талию, обнимают его крепче. — Джисону была неделя, когда они пошли в гости, чтобы поздравить и подарить подарки. Они взяли Минхо с собой и под присмотром позволили маленькому альфе подержать новорожденного. История гласит так, что как только Джисона положили в его руки, Минхо повернулся к родителям и сказал «пара». Феликс вскидывает голову и с трепетом смотрит на него: — Он наконец заговорил, и его первое слово было «пара»? Чанбин кивает, очарованный удивлением в глазах напротив, и проводит кончиками пальцев по челюсти Феликса. — Ага. Родители Минхо были ошеломлены. Как и родители Джисона. Когда они попытались забрать щенка, то Минхо даже оскалился и зарычал на них. Он отказался выпускать Джисона из своих рук, и в конце концов, его силой пришлось вытаскивать из хижины, он пинался и кричал. — Это стало огромным потрясением для двух семей. Джисон из тихого спокойного новорожденного превратился в крикуна, он успокаивался только на руках Минхо, а Минхо по-прежнему отказывался говорить, когда Джисона не было рядом. Старейшины предположили, что они могут быть истинными, и посоветовали двум семьям, чтобы их щенки как можно больше времени проводили вместе. — Это так прекрасно! Они знали, что предназначены друг другу с самого детства, — на лице младшего появляется задумчивое выражение, и Чанбин хихикает над ним. У всех омег в его стае точно такая же реакция, когда они впервые слышат эту историю. — Ни у кого и никогда не было сомнений, что они сойдутся и станут парой. Джисон — мой самый близкий друг, и он вырос, зная, что Минхо станет его альфой. Думаю, я уже говорил тебе, насколько избалован Джисон, но дело не только в этом. Минхо… он… — Чанбин колеблется. Воспоминания о своей юности поднимают из глубины старые чувства, которые он скрывал даже от самого себя. В то время он чувствовал себя абсолютно безнадежным и ревнивым. Взрослея, все обиды потихоньку прошли, и теперь он не чувствует ничего, кроме искреннего счастья за своего лучшего друга. Он благодарен судьбе, что такому замечательному человеку, как Джисон, был предназначен такой преданный альфа, как Минхо. — Минхо живёт и дышит ради Джисона. И это слишком серьезно…чтобы понять всю глубину их чувств. У них особая привязанность. После того, как он сказал своё первое слово, он не стал внезапно открытым и шумным щенком, не начал болтать без умолку. Мин вообще тихий сам по себе, но когда рядом Джисон, то он словно оживает. Такая любовь даже может напугать, если вы не готовы к этому заранее. Феликс мечтательно вздыхает: — Такая красивая история. Когда они стали парой? У них есть щенки? — Ах… ну, на самом деле история ещё не окончена. Конечно, их любовь не стала бы легендой, если бы в ней не было трагедии. — Трагедии? — Я уже рассказывал тебе о собраниях альф из разных стай, помнишь? Феликс извивается в его объятиях, приподнимаясь на локте. В итоге их лица оказываются в нескольких сантиметрах друг от друга, и на мгновение у Чанбина кружится голова. Так близко, что он может пересчитать длинные ресницы омеги и различить каждую веснушку на его щеках. — Том, где встретились Чан и Хёнджин? — Ммм, да, но не именно то. Это было много лет назад, и моя стая была принимающей. Как и другие, мой отец воспользовался возможностью продемонстрировать таланты нашей стаи. Джисона попросили спеть. У него потрясающий голос, и вместе с несколькими другими омегами они устроили небольшой концерт для приезжих альф. Глава стаи Чхве был там и привёл с собой сына-альфу, его звали Суджин. После выступления омег Суджин поднялся и заявил о своём намерении ухаживать за Джисоном. — Не может быть! Серьезно? — Феликс выглядит потрясенным. — Суджин распылялся о том, что Джисон своим пением украл его сердце и что он должен стать его парой. Младший хмурится на это: — А как же Минхо? Разве они уже не были с Джисоном парой? Чанбин тяжело вздыхает, вспоминая дальнейшие события… — Сон-и тогда было шестнадцать, и, несмотря на то, что он хотел стать парой Минхо, Минхо попросил подождать до его совершеннолетия. Они принимали своё положение истинных как нечто само собой разумеющееся и думали, что остальные будут его уважать. К сожалению, стая Чхве не верила в истинных, и их вожак отказался принять объяснение моего отца о том, что Джисон — не состоящий ни с кем в паре не доступен для ухаживаний. Сладкий аромат жимолости становится кислым: — И что? Он просто потребовал, чтобы Джисон стал его? — В общем-то да. Суджин был следующим в очереди на место вожака, и это имело большой вес. Он и его отец утверждали, что у альф их стаи есть выбор, и что любые договоренности между Минхо и Джисоном не имеют никакой силы, если за них не ведётся борьба. — Это какое-то варварство! Омегу нельзя пометить только потому, что альфы борются между собой за это право! Возмущение Феликса очаровательно. — Я знаю и я согласен, но другие стаи не такие открытые, как моя. Если бы Суджин сделал это заявление вне собрания альф, мой отец, возможно, и смог бы проигнорировать его слова, но другие вожаки тоже там были и настояли, чтобы мой отец позволил Суджину ухаживать за Джисоном. — Это какая-то чушь. — Мой отец оказался в безвыходном положении. Он мог либо отклонить просьбу Суджина и поставить под угрозу мир между нашими стаями, либо разделить Джисона и Минхо, что отвернуло бы от него членов уже нашей стаи. Это был полный бардак. В конце концов они пришли к соглашению, удобному всем: Джисона отправят в стаю Чхве, где Суджину будет предоставлена возможность ухаживать за ним какое-то время. — Соглашение?! Это не соглашение! Это альфа-бред. Моя бабушка рассказывала о таких стаях, как Чхве. Стаях, в которых альфы думают, что только потому что они больше и сильнее, они имеют право диктовать остальным, что правильно, а что нет! Могу поспорить, что Суджин планировал пометить его, несмотря на то, как пройдёт ухаживание! Протянув руку, Чанбин гладит его бок, пытаясь успокоить. Он практически видит пар, идущий из ушей Феликса. — Джисон сказал то же самое. Он знал, что это соглашение просто прикрытие. Он сказал, что как только он войдет на территорию стаи Чхве, то останется там навсегда. Было решено, что Суджин и его отец вернутся в своё поселение, а Чан приведёт Джисона через несколько дней. В ночь перед уходом Сон-и пришёл ко мне весь в слезах. Он попросил Минхо сбежать, но тот отказался. — Он отказался? Почему? — Феликс в ужасе хватается за запястье Чанбина. Волнение омеги восхитительно. Он уже знает, что Минхо и Джисон в итоге останутся вместе, но он так сильно погружен в историю, что это не может не вызвать улыбки. Чанбину следовало рассказать эту историю раньше. Он никогда не видел омегу настолько вовлеченным и заинтересованным. — Стаи — это безопасность, это то, как мы выживаем. Мин знал, что без стаи они с Джисоном долго не протянут. Он также понимал, что вожак стаи Чхве обвинит в этом моего отца. Он не мог рисковать, начиная вражду. Не тогда, когда в этом ещё могли оказаться замешаны их с Джисоном семьи. — Джисон был в ярости, когда Минхо отказался уходить с ним. Он наговорил… довольно много ужасных вещей. Он усомнился в любви Минхо и сказал, что если Мин готов сдаться, если готов позволить какому-то другому альфе ухаживать за ним и пометить его, то он больше никогда в жизни не хочет видеть его. Серые глаза наполняются слезами, и Феликс в ужасе прикрывает ладошкой рот: — О нет… — Ага, он сразу же пожалел о сказанном, но было слишком поздно. Характер Джисона в тот период был довольно ужасным. Минхо был убит горем, разбит, потому что терял смысл жизни, а Джисон был ожесточен и зол, что не может ничего контролировать и решать. На следующий день, когда они с Чаном должны были уйти, Минхо так и не появился. — Он не пришел проводить Джисона? — маленькие капли скатываются по веснушчатым щекам, и Чанбин обхватывает лицо младшего, смахивая слёзы большим пальцем. Качая головой, он продолжает… впереди самое сложное, что он должен рассказать. — Чан ждал, сколько мог, но если они собирались прийти в стаю Чхве вовремя, то им нужно было уходить. Минхо так и не пришёл, а Джисон полностью потерял над собой контроль. О-он начал кричать… проклинать Минхо и моего отца. Чан пытался вывести его из поселения, но он сопротивлялся, дрался и кусался. В итоге мне пришлось вмешаться. Чанбин чувствует, как к глазам подступают слезы, и Феликс берет его за руку, переплетая их пальцы. — Я никогда раньше не видел его таким. Он был диким. Нам с Чаном пришлось силой тащить его из поселения, позади оставались следы от когтей. Как я ненавидел отца в тот момент. Я знал, что он делает то, что лучше для стаи, но видеть Джисона таким…я не мог вынести этого. — Мы были в пути где-то полдня, когда его тело сдалось. В итоге я нёс его всю оставшуюся дорогу. Он не ел, я силой заставлял его пить воду. Я… — горло пересыхает от ужасных воспоминаний, и его слова затихают. — Тебе не обязательно заканчивать, если ты не хочешь, — хватка Феликса на его руке становится крепче. — Нет, нет. Я же должен дойти до счастливого конца. Просто сложно вспоминать те дни. Джисон — мой лучший друг, и мне пришлось смотреть, как он разваливается прямо у меня на глазах. Мне пришлось увести его от всего, что он знал и любил. Я боялся, что он возненавидит меня потом. Феликс подталкивает его плечо, ободряюще улыбаясь: — Но он не возненавидел? — Нет. Он никогда не винил меня, ведь что я мог сделать тогда, особо ничего. Но он больше не самый большой любитель моего отца. Мы добрались до поселения Чхве, и нас встречали альфы их стаи и Суджин. Джисон был похож на труп. Я поставил его на землю, и он тут же рухнул. Альфы …не были впечатлены. Они решили, что Джисон излишне истеричен. Феликс тихо рычит, и Чанбин убежден, что это самый милый омега, которого он встречал. Он даже ещё не знаком с Джисоном, но готов драться из-за истории восьмилетней давности. С другой стороны, он также оставил всё, что знал и любил, чтобы помочь Чанбину спасти его стаю. Внутренности альфы скручиваются, пульс учащается, и он надеется, что Феликс не заметит этого изменения. С каждой минутой, проведенной в компании младшего, он всё больше и больше привязывается, и всё больше убеждается, что этот омега должен стать неотъемлемой частью его жизни. Стать его парой. Откашлявшись, он переходит к концу истории, уже поздно, и им нужно отдыхать. До его поселения осталось примерно полторы недели пути, они уже так близко. — Альфы думали, что Джисон ведёт себя как избалованный щенок, но омеги, которые видели его состояние, думали иначе. Нам предоставили ночлег, и лекарь, единственная омега, обладающая хоть какой-то властью в этой стае, пришла проведать Джисона. Она спросила, что случилось, и Чан объяснил, что Джисона разлучили с его истинным. Хотя стая Чхве не особо в них верила, лекарь очень обеспокоилась здоровьем Джисона. — Мы остались на ночь, и я провёл её, умоляя Джисона съесть хоть что-нибудь. Он отказался, его словно и не было с нами, он лежал застывшей статуей. В ту ночь никто из нас не спал. Чан переживал, я злился, а Джисон молчал. Позже Чан рассказал мне, что провел всю ночь, пытаясь найти какое-то правильное решение, которое действительно устроило бы всех. Видеть, как члены его стаи, особенно те, с которыми он вырос, так сильно страдают, практически подтолкнуло Чана к грани неповиновения нашему отцу, вожаку. На следующее утро, когда солнце только-только начало подниматься, Джисон внезапно подскочил. Феликс выглядит удивленным, его брови взмывают вверх. — Это чертовски перепугало меня и Чана. Он не двигался, не разговаривал несколько дней, а потом внезапно вскочил и выбежал из хижины. Мы думали, что он хочет сбежать от стаи Чхве, и честно говоря, я хотел просто отпустить его. Так было до момента, пока я не услышал, как он начал звать Минхо. Плечи Феликса рядом с ним трясутся, и это движение отвлекает Чанбина от образов из прошлого, проносящихся у него в голове. Серые глаза обращаются к нему, и он видит в них слёзы сочувствия. — Он пришёл за ним, да? Минхо. Притянув омегу ближе, Чанбин переворачивает его, обнимая сзади. Его губы скользят по уху омеги. — Он пришёл. Он следовал за нами. Опираясь всем весом на грудь альфы, Феликс выдыхает в облегчении. Не в силах сопротивляться желанию утешить омегу, Чанбин аккуратно целует его в шею и поздравляет себя, когда Феликс не отстраняется. — Крик Джисона разбудил всё поселение, и в следующий миг, практически вся стая высыпала на улицу, чтобы посмотреть, что происходит. Мин вышел из-за деревьев как раз в тот момент, когда Суджин и его отец добрались до самого эпицентра. И прежде чем вожак успел потребовать, чтобы Минхо покинул их территорию, Минхо бросил вызов Суджину за право стать парой Джисона. Тело в его руках напрягается. — Вызов? Как…на бой? — Да, Минхо получил одобрение от моего отца, чтобы бросить вызов Суджину. Он принёс с собой запечатанное письмо, позволяющее ему это. В нём также говорилось, что поскольку это было решением Минхо, то его смерть не будет считаться причиной к началу войны. Джисон практически сошёл с ума. Он начал плакать, умоляя Минхо не делать этого. — Джисон думал, что он не победит? — Семья Минхо — лекари нашей стаи, его никогда не обучали сражаться. Как и всех щенков его научили самообороне, но по сравнению с волками, чья работа — охранять наши границы, у него не было знаний и опыта. Чёрт, до того дня, я даже не думаю, что он участвовал в настоящем бою, а теперь он готовился к смертельной драке. Против альфы, следующего в очереди на место вожака. Шансы были невелики, и Джисон понимал это. — Суджин был опытным бойцом, подготовленным и натренированным. Как и мы с Чаном, но Минхо… Суджин не раздумывая принял этот вызов. Я думаю, это было связано не столько с Джисоном, сколько с его задетой гордостью. С тем, что вот этот физически меньший волк пришёл в его стаю и бросил вызов. Его отец согласился принять результат боя и сказал, что не будет считать это нападением на его стаю. Помогло и то, что в стае Чхве такие вызовы были нормой, за исключением того, что никто и никогда раньше не вызывал на бой Суджина. Феликс оборачивается через плечо, его мягкий взгляд полон беспокойства: — Но он выиграл…верно? Он всё ещё жив. Ты сказал, что они с Джисоном вместе. Чанбин утыкается лицом в изгиб шеи омеги. — Мин выиграл. Я никогда до того момента не видел, чтобы кто-то сражался так, как он… и после тоже не видел. Это была жестокая битва. Суджин был крупнее, проворнее и опытнее. У Минхо не было ничего из этого, но всё перевесила решимость. Суджин боролся за свою гордость, но Мин… он боролся за Джисона, за свою любовь. Младший приглушенно всхлипывает, и Чанбин позволяет своему дымному запаху успокоить Феликса. — Это был ближний бой. У Суджина практически постоянно было преимущество, и мне несколько раз казалось, что с Минхо покончено. Мы с Чаном еле удерживали Джисона на месте. Если бы он вмешался, то бой прекратили бы, и мы бы снова оказались в самом начале истории. Как бы тяжело на это ни было смотреть, это, по крайней мере, было хоть каким-то решением. Если Минхо победит, никто не сможет сказать, что Суджину не дали шанса. — Когда всё закончилось, Суджин был мёртв, а Минхо на пороге смерти. Вожак стаи был в ярости, но ничего не мог поделать с этим, он сам согласился на этот бой. Тогда Мин наконец поднялся с земли и раненый и залитый кровью побежал к Джисону и тут же пометил его. Нам дали несколько минут, чтобы убраться из их поселения, и точно так же, как мы внесли Джисона в стаю Чхве, мы вынесли оттуда Минхо. Позже мы узнали, что как только мы ушли, выступил еще один альфа, он бросил вызов вожаку Чхве за лидерство в стае. Он был парой лекаря-омеги, что навещала нас днём ранее. Он победил того вожака, и с тех пор стая Чхве одна из наших ближайших союзников. Теперь они верят в истинных. Вытирая слёзы, Феликс в шутку хлопает Чанбина по руке, которой он обнимает омегу за талию. — Почему ты не рассказал мне эту историю раньше?! Это восхитительно! Они так сильно любят друг друга. Минхо кажется невероятным. — Так и есть, — зевающий Чанбин укрывает их меховым покрывалом. — После этого случая среди омег за которыми хотят ухаживать стал популярным вопрос «Бросил бы ты вызов альфе стаи ради меня?» Прижавшись к нему, Феликс молчит, и Чанбин практически засыпает, когда омега шепчет вопрос: — Ты когда-нибудь любил кого-то так сильно? Первым на ум приходит Джисон, но затем он вспоминает, как выполнил приказ отца и, несмотря на крики и драку Джисона, унёс своего лучшего друга из поселения. Вина растекается в груди, выбивает воздух из лёгких. Джисон, может, и не винит его, но это не значит, что Чанбин не винит себя сам. За то, что у него не хватило смелости бросить вызов отцу и ослушаться. Ёнджун следующий. В тот короткий промежуток времени, что они были предназначены друг другу, он воспринимал заразительный смех и присутствие омеги как нечто само собой разумеющееся. Потеря предполагаемой пары причинила ему боль… но был ли он так сломлен? Стыд царапает под кожей, когда он признается себе, что, хотя он и заботился об этом омеге, он не думает, что пошёл бы на всё ради него, как это сделал Минхо ради Джисона. Делает ли его неспособность ответить на этот вопрос плохим альфой… плохим партнером? Как бы он ни думал, что любит Джисона, как бы нежно и заботливо он ни относился к Ёнджуну… его волк, его душа никогда не чувствовали опьяняющего восторга, или чистого обожания или убивающей тоски по кому-то. Не до момента, пока его сны привели его к небольшому озеру, в центре которого стояло видение невозможной красоты. Руки подняты к небу, солнечный свет струится по обнаженной коже. Идеальный рот изогнут в потрясающей улыбке. Тогда его волк и понял. Мой. Крепко обняв Феликса, он легко целует его в шею: — Я отвечу на это в другой раз, щенок. Нам нужно поспать. К его удивлению, омега молчит и позволяет такому ответу повиснуть между ними. К большому огорчению, в ту ночь сон избегает Чанбина. Его разум не желает отдыхать, а образы серых глаз и веснушчатых щёк не позволяют уснуть. Он думает о слезах, пролитых Феликсом после его битвы с рыжим волком-одиночкой. О том, как он кричал имя Чанбина, о том, как его лицо исказилось от ужаса. Он помнит, каким благословением после было кормить Феликса с рук, заботиться о нём и его состоянии. Отказ внутреннего волка успокоиться, пока омеге не будет обеспечен комфорт. С закрытыми глазами он вспоминает каждую ночь, проведенную с омегой. Уже прошли долгие недели с момента, как они начали обратный путь в его поселение, и каждая улыбка, каждый смешок и прикосновение, которые подарил ему омега, запечатлены в его памяти. Их разговоры, истории, что он рассказывал, отклик и радость, что получал в ответ. Судьбоносное пророчество привело его в долину Феликса. Он ушёл, чтобы спасти свою стаю, а взамен нашел человека, которого так сильно не хватало в его жизни. Он никогда не любил так сильно, как Минхо, но впервые он думает, что смог бы. Ранним утром, когда его тело и разум наконец погружаются в легкую дремоту, он понимает, что никогда раньше не мог любить кого-то полностью и по-настоящему, потому что ему было суждено встретиться с Феликсом и сохранить свою любовь для этого омеги. Чанбин решает, что если омега не присоединится к его стае, то он уйдет вместе с ним.