Усопшие

      Плохонькая, видавшая виды кибитка с заляпанным грязью бортом медленно катила через ухабы раскисшей полевой дороги, то и дело увязая в размягчённых ямках, всасывающих то одно колесо, то другое, а бывало, что и сразу несколько. Тогда возница пуще прежнего принимался стегать свою худющую лошадёнку, которая и без того еле-еле тащила на себе экипаж, кричал на неё, пихал ногой в круп, пока ему самому не приходилось слезать с козлов и, вспоминая чёрта после каждого слова, а порой и хуже, толкать телегу, помогая колёсам выйти из западни. Вся эта суматоха прерывала дрёму сидящего позади полицейского комиссара Долматова, плотно запахнувшегося в служебную шинель и сдвинувшего фуражку на глаза. Когда возница невольно будил его, комиссар что-то невнятно бурчал себе под нос, оглядывался по сторонам, спрашивал, сколько им осталось ехать, и вновь закутывался в свой кокон, ища сон.       Сейчас, когда в очередной раз кибитка вновь увязла в грязевой каше из земли и размоченного дождём слоя пыли и возница забранился, Долматов не стал укладываться спать, а немного привстал, зевнул, потянулся, расправив широкие плечи, и окинул взглядом местность. По мере того, как он оглядывался вокруг, его посещали мысли, что он нисколько не пожалел об упущенных во время сна пейзажах, да и более того, захотел вновь закрыться с головой от окружающего мира за поднятым воротником шинели. Долматов с нескрываемой скукой рассматривал покрытое кофейной гущей небо, местами разбавленное, как будто молоком, белёсыми бликами, едва-едва пробивающимися через пасмурный заслон. В такую же бесконечно простирающуюся вдаль за горизонт серость было окрашено и всё земное – ржа лежала прибитая к земле после града и ураганного ветра, вся отсыревшая и потускневшая, полевые травы и сорняки поникли книзу, приняв пепельный оттенок, а по краям дороги и вовсе чернели из-за грязи. Но если по левую сторону от экипажа всё серело и бледнело, то справа от Долматова простирался густой чернеющий лесок, отдающий тёмной-тёмной зеленью лишь у крайних деревьев, а дальше всё поглощалось загадочной, немного пугающей тьмой, исходящей не то из глубины леса, не то от самих деревьев. Даже возница с его лошадью и телегой постепенно начинали казаться комиссару чёрно-белыми, отчего он раздражённо протирал глаза, как будто сгоняя с них искажающую плёнку. Кибитка со скрипом дёрнулась и возобновила своё движение. Долматов, будучи по природе человеком не очень разговорчивым, к своему удивлению чувствовал себя неуютно в этой молчаливой обстановке, не считая слышащихся иногда сиплых бурчаний возницы, причитающего то об умершей жене, то о непутёвых детях, то о собственной никчёмности, и никак не обращающего внимания на своего пассажира, как будто его и не существовало для него, что было несвойственно для извозчиков, часто любопытствующих у своего экипажа о том о сём. — Милейший, а вы что-нибудь знаете о том селении, куда мы направляемся? — комиссар попытался навязать хоть какую-то беседу, дабы развеять гнетущую атмосферу. Возница помолчал, потом до слуха Долматова донёсся от него лёгкий смешок, но он, наконец, заговорил с нездоровой хрипотцой: — А что ваше благородие желает знать о здешних местах? Края тут дикие, неосвоенные. Почто вас сюда Бог направил – так это ему одному ведомо. — Так как же дикие, коль здесь люди обитают? Возница пожал плечами: — Вы, батюшка, не обижайтесь, но о людях я здесь отродясь не слыхивал. Нет, — продолжил он, спустя минуту задумчивого молчания, — всё же ходили некоторое время отдалённые слухи, да и то недобрые. Мол, места здешние нечистые уж больно, как будто бы тут сам дьявол поселился. Да и чего ж тут ему не бывать — глушь такая, что не выйдешь отсюда, вот и водит сюда чертей. А что до людей — так и так, слышал об одной старенькой деревеньке, отстроенной беглыми языцами, в основном новгорожанами, когда Русь крестили, так она и простояла тут, позабытая почти всеми, да беглецы острожные, быть может, разбойничают. — Но, — возница многозначительно сделал паузу, — что до самих людей — не знаю, ваше благородие. Здесь уже и слухи молчат, и сам их не видывал, только далеко-далече замечал само их поселение с краюшку, а в остальном — увольте меня. Только то, что уже вам поведал.       Молодой комиссар судорожно вздохнул, проведя по поросшему, обветренному лицу ладонью. Услышанное от возницы только больше погрузило Долматова в тоскливую задумчивость, в которой все его мысли сплелись в сумбурный клубок, сплочённый не только размышлениями о том селении, куда его направили, но и взявшейся откуда-то тревогой и напряжённостью.       Лес, лес, лес… Медленное, монотонное течение тёмной листвы, серой ржи по сторонам от Долматова, абсолютный, неестественный штиль и скучное, мёртвое небо окунули его во вновь взявшую своё дрёму, убаюкивая и постепенно погружая в объятия чернеющего сна, наполняющегося дёргающимися вдалеке образами, такими же серыми и унылыми пейзажами и гробовой тишиной.