I’m right here

Кей слишком рано понадеялся на то, что странное плохое самочувствие отпустило его, стоило посидеть на свежем воздухе в тишине и спокойствии. В зале всё ещё стояла духота, несмотря на приказ Вивьен открыть окна, и постепенно Кей снова стал чувствовать, как дышать становилось тяжелее, голова слегка шла кругом, а тошнота подступила к горлу. Он едва справился со снятием украшений со своим высоким ростом, но уже минут через двадцать сидел на краю сцены, слепо надеясь, что ещё пара секундочек бездействия смогут привести его в чувства. И ещё парочка… А может ещё… В итоге Вивьен согнала его со сцены, ссылаясь на то, что нельзя сидеть без дела, пока все работают, а перехвативший Кея Фума отправил его в комнату, судя по чужому обеспокоенному лицу, ясно видя, в каком тот состоянии. И уже со спокойной душой Кога мог отправляться спать, надеясь, что не умрёт к утру, а лучше вовсе сон избавит его от всех проблем и не добавит новых.  Наверное, он был слишком наивным. Температура тела отказывалась падать даже под холодным душем – казалось, будто от Кея шёл пар. Ханбин пару раз подсовывал ему градусник, видя, что сосед будто заболевает, но Коге удавалось увиливать от принудительного измерения температуры – он боялся увидеть цифру, до которой грозилась подняться отметка ртути. Заботливый Ханбин давал ему и жаропонижающее, и какие-то таблетки от головы, которая в последнее время стала болеть чаще и сильнее, даже сунул что-то от тошноты, но, несмотря на попытки Кея лечиться, казалось, словно изменений не происходило вовсе, словно его самочувствие было не результатом нападения вирусов на ослабленный иммунитет, а стабильным состоянием в целом, как если бы организм привык и адаптировался к новым условиям жизни. Только вот условия не менялись, и Кей понятия не имел, что происходит.  Но на учёбу не ходить он не мог – после недели пропуска, Кога чётко и ясно понял то, что, стоит ему ещё хоть что-то упустить из своего внимания, как тема сразу станет для него тёмным лесом, из которого ещё нужно будет постараться выбраться. И, сгребая оставшиеся силы в кучу, он каждый день вставал с постели и упрямо собирался, игнорируя предложения Ханбина отлежаться дома. Всё равно никаких признаков простуды, кроме высокой температуры, у него не было. Но даже в академии ему просто не давали оставаться в одиночестве, и, честно, в любой другой бы момент Кей порадовался тому, что есть люди, что искренне за него волнуются, но не тогда, когда голова раскалывалась на части, а жар никак не проходил.  И, видимо, вскоре его настроение почувствовали. Даже Ханбин всё же перестал пытаться хоть как-то помочь Кею, видя, что тот всё равно его практически не слушает. Теперь Кога лишь замечал на себе его всё ещё обеспокоенный взгляд с ещё какой-то эмоцией, которую он никак не мог распознать. Единственное, что его спасало – свежий воздух и прохладный ветер в том самом месте на заднем дворе академии недалеко от актового зала. А ещё тишина, в которой они сидели с Джо, изредка общаясь о чём-то стороннем. Со дня вступительной церемонии Кей всё чаще стал появляться здесь, невольно вторгаясь в тайный уголок нового друга, но тот, кажется, был и не против. Встречи с Джо отвлекали: он рассказывал Кею что-то про новые краски и техники рисования, которым хочет научиться, а Кога слушал с интересом, хоть и понимал в этом критически мало.  Со второй или третьей встречи Джо стал таскать ему чай в термосе. Кей сначала пытался отказываться, но в итоге сдался, и, как оказалось, чай из каких-то трав, названия которых Кога даже не запомнил, удивительным образом снимал головную боль, избавляя его от части проблем точно. Кажется, даже температура тела была не на таком высоком уровне, чтобы можно было смело ложиться в гроб. И Кей даже пошутил о том, что скоро подсядет на этот чай, как на наркотик, на что Джо только улыбнулся – как всегда, мягко, но едва заметно.   Как-то Джо упомянул, что было бы неплохо не просто сидеть на одном месте, а погулять на природе – в тишине и спокойствии, чувствуя прохладный ветер, который приносит постепенно сменяющий день вечер. Но, честно говоря, Кей и не думал о том, что тот говорил вполне серьёзно, имея явное намерение вытащить Когу из его тёмного угла в свет.  — Я не хочу… — жалобно протягивает он, подняв голову на вставшего перед ним Джо и тяжело вздохнув. — У меня голова болит ещё сильнее, когда я хожу.  — В саду болеть не будет, — обещает тот. — Там воздух другой, тебе должно помочь. — Да ну нет… — Пожалуйста. Тебе не станет хуже от того, что мы немного пройдёмся. — Станет, не ври.  — Ну мне помощь нужна, пойдём, — всё-таки, вздыхая, признаётся Джо. — Там вечером открывается красивый пейзаж, я хотел порисовать…   Кей смотрит на него несколько секунд,  видя этот умоляющий щенячий взгляд и чувствуя, как тот пронизывает его полностью, давя на совесть и заставляя съезжать со своей твёрдой позиции остаться на месте ради своего самочувствия в угоду чужому желанию. И Кога снова тяжело вздыхает, прикладывая усилия, чтобы оттолкнуться рукой от каменных ступенек и подняться на ноги, а вместе с этим не завалиться и не упасть назад.  Однажды его доброта убьёт его в самом что ни на есть прямом смысле этого слова. Но сейчас Кей видит, как Джо расплывается в улыбке, сам невольно начиная улыбаться, а тот подходит к нему, осторожно беря под руку, явно для того, чтобы создать опору, – на всякий случай, – и ведёт за собой вперёд вглубь зелёного сада, окружающего стены главного корпуса Академии.  Уже привычная тишина нарушалась лишь шелестом листьев кустов при дуновении ветра. Кей сидел на большом камне, наблюдая за тем, как на белой слегка шершавой поверхности холста с лёгкой руки Джо вырисовывался набросок цветочной арки перед ними. Та служила неким декором – настоящим народным достоянием – к которому часто бегали фоткаться девочки из разных классов, устраивая целые фотосеты в любое свободное время. Но Кей мог их всех понять – стебли с шипами, обвивающие железные прутья, и нежно-розовые розы, вылезшие из бутонов по всему периметру арки, и правда выглядели красиво, словно служили продолжением того самого волшебного сада, в который Кога попал, когда впервые вышел через запасной выход на улицу.  Джо притащил с собой небольшой этюдник, где и расположил и холст, и даже палитру с красками, начиная подбирать нужные оттенки, чтобы придать картине цвета. И больше сидеть на месте Кей не смог – всё же он ведь должен был чем-то помочь. Поднимаясь с камня, Кога чувствует, что это действие даётся ему в разы проще, чем раньше, и даже не отзывается такой сильной болью в висках, что почти мгновенно поднимает настроение.  — Дашь? — спрашивает он, пальцем указывая на тюбик с розовой краской. Если ту смешать с белой, то вполне может получиться оттенок, похожий на цвет роз на арке, и Джо, уловив его мысль, с улыбкой кивает, вставая в сторону и позволяя Коге провести свой эксперимент на его палитре, а после, точно так же с разрешением настоящего художника, провести кистью с краской по холсту, закрашивая очерченную простым карандашом форму.  Холодный ветер продувает под лёгкой футболкой, но, по крайней мере, Кей больше не чувствует такого сильного жара, и, кажется, его даже больше не тошнит, а желание упасть в обморок здесь и сейчас вовсе куда-то исчезает, и, честно, Кей готов остаться в этом моменте на всю жизнь, наконец уловив то самое спокойствие, которое не мог поймать последние пару недель.

***

Все надежды рассыпались в пепел, а реальность разочаровала ещё сильнее, но на этот раз Кей быстро смирился с тем, что то мгновение, когда ему стало лучше, длилось ещё меньше, чем все предыдущие. Возможно, ему стоило сходить к врачу или хотя бы к медсестре, чтобы рассказать о своём недомогании и предпринять хоть что-то, чтобы вылечиться, пусть и он понятия не имел, чем болеет. Но сейчас единственным его желанием было лишь лечь на пол, закрыть глаза и больше никогда их не открывать, а ещё желательно не двигаться вообще, потому что любое движение отдавалось странной болью в мышцах и уже привычной в голове.  Только вот, учёбу всё ещё никто не отменил, а Кей слишком сильно пытался строить из себя героя, с огромным трудом просыпаясь утром от будильника, а после с точно таким же трудом собираясь и плетясь в академию на занятия. Когда-то мама говорила ему, что его упрямство и нежелание просить о помощи до добра не доведут. Наверное, она была права.  Он лежал на парте всю первую половину уроков, едва находя в себе силы, чтобы поднять голову и слушать вещание учителей, чтобы уж совсем не проявлять явное неуважение со своей стороны, но даже так хватало его ненадолго. Всё болело. Всё тело буквально ныло от боли, словно он слишком долго занимался каким-нибудь изнуряющим спортом несколько часов подряд без перерыва, и эта боль никуда не уходила — наоборот, словно становилась только сильнее. Кею хотелось разрыдаться: ему было слишком плохо, настолько, что, казалось, он прямо сейчас потеряет сознание, не зная, как можно справиться с ужасным самочувствием. К нему уже никто не подходил — Кей ясно дал понять, что не хочет, чтобы кто-то видел его в таком состоянии, без слов прося всех делать вид, что его не существует, как бы сильно это не наталкивало на новые размышления о своём прошлом. Прозвенел звонок, призывая учеников вернуться в свои классы на новый урок, а Кей так и не смог поднять голову с парты, хоть и слышал, как учитель вошёл в класс и поздоровался. Почему-то казалось, что все его чувства выкрутили на максимум – он слишком отчётливо слышал, как одни одноклассники перешёптывались о чём-то отвлечённом, а другие вполголоса обсуждали домашнее задание, пока учитель искал материалы для урока, щёлкая мышкой компьютера тоже слишком громко. Слишком ярко чувствовал приторно-сладкий аромат духов одноклассницы из другого конца класса и очищенных, но не съеденных мандаринов, наверное, со стола Ыйджу. Его бросало в жар, но в то же время казалось, что в классе было слишком холодно, и Кей дрожал, сжимая пальцы в кулаки. От напряжения тело тоже болело. Какофония звуков и запахов перемешивались в ядерную смесь, от которой голова болела только сильнее. С каждой секундой ощущение того, что его нечто невидимое, но очень тяжёлое давит на него, прижимая к деревянному столу, становилось ещё больше, и Кей не мог бороться – он был слишком беспомощным против капризов его организма. Он уже не мог различить чужих слов, не мог понять, откуда идёт странный запах, не мог узнать, действительно ли его душит собственная рубашка, или это всё – галлюцинации.  Но когда назвали его имя, Коге с огромным трудом пришлось поднять голову. Ему задали какой-то вопрос, но Кей даже не услышал, лишь непонимающе смотря на учителя, надеясь, что тот поймёт немую просьбу повторить. На него уже косились, а кто-то и вовсе в открытую смотрел на его попытки выдавить из себя хоть что-то, и Кей не мог не разглядеть в чужих глазах насмешку и презрение. В голове что-то щёлкнуло. Сердце забилось нещадно быстро, дышать стало ещё тяжелее, а на глаза навернулись слёзы, которые он так отчаянно пытался сдержать. Всё повторяется, в точности до единой детали, всё, как тогда.  Краем глаза Кей видел, как Ыйджу поднял руку, но тело двигалось быстрее его мыслей, поднимая его с места, и Кога успел лишь тихо извиниться, прежде чем вылетел из класса, бросаясь вперёд, не слыша ничего из того, что говорит ему вслед учитель и даже не видя, куда именно он бежит – перед глазами всё размылось. Дверь кабинки мужского туалета резко захлопнулась, он забрался с ногами на унитаз, закрыв крышку, и уткнулся лицом в свои колени, чувствуя, как трясти начинает только сильнее, а слёзы уже не контролируемо текут по щекам. Ничего не изменилось, он всё такой же слабый, и Кей более чем уверен, что над ним снова начнут насмехаться, его снова невзлюбят, сделают козлом отпущения, снова он будет один. Он всхлипнул, обнимая себя за голову, зарываясь пальцами в волосы и сжимая их. Головная боль не утихала, и, вместе с болью во всём теле и бешено бьющимся сердцем, нарастал жар. Кей может потерять здесь сознание, он может задушить себя воротом рубашки от неудобного положения, он может умереть, абсолютно не понимая, что происходит с ним и его телом. И он всё также будет один. Кей знает, что никто не поможет. Что никто не придёт. Что его не станут даже искать.  — Кей?  Кога поднимает голову в следующую же секунду после того, как прозвучало его имя, поджимая губы и отпуская волосы, но снова не сдерживая всхлипа. В дверь кабинки стучат.  — Открой, пожалуйста. Голос Фумы Кей узнал бы из тысячи. Такой мягкий и тёплый, словно заворачивавший в шерстяной плед, впитывая в него всю боль, проблемы и переживания. Его не может быть здесь. Кей почти уверен в том, что у него галлюцинации, в том, что ему мерещится – он дошёл до последней стадии здравого рассудка, начиная сходить с ума. Но в дверь кабинки стучат снова, и Кога быстро вытирает всю влагу с щёк, – даже зная, что это не поможет, – отпирая дверь и толкая её рукой, чтобы та открылась сама.  Фума стоит прямо перед ним, и Кей снова не может сдержать всхлипа, с огромными усилиями заставляя себя не рыдать дальше, но теперь уже от того, что ожидания не оправдались. Что он здесь забыл? Зачем пришёл? Поиздеваться, как и все остальные? На Фуму это совершенно не похоже, но Кей не может рассматривать никакой другой вариант причин, по которым он сорвался за ним. Он снова ожидает услышать чужие насмешки, обидные фразы, глубоко врезающиеся в самое сердце, оставляющие рубцы, что никак не могут зажить ещё долгие годы. Он не хочет ощущать предательства от Фумы, но уже заранее чувствует, как душевная боль сравнивается по силе с физической.  Истерика подкатывает к горлу, но Кей пытается держать её, как может. И с треском проваливается. Он закрывает лицо руками, лишь бы скрыть от Фумы слёзы, снова утыкаясь лицом в свои колени, но чувствует, как тот, неожиданно оказываясь очень близко, вдруг обнимает его, прижимает к себе, проводит горячей ладонью по голове и гладит по волосам, сжимая в своих объятиях крепко, но аккуратно, словно хрустальную вазу. И тихо говорит, а мягкий голос прорезается глубоко в сознание, обустраивая себе место в памяти на долгие-долгие годы вперёд: — Тише, всё будет хорошо… Я рядом.  И рыдать хочется только сильнее. Кей поворачивается к нему, сильнее жмётся сам, убирает руки от лица и хватается пальцами за чужую рубашку, не думая о том, что та станет мокрой от влаги, потому что Фума сам обнимает его только крепче. Голова болит ещё сильнее от слёз, ему всё ещё жарко, а тело всё ещё ломит, но почему-то всё это отходит на второй план, пока Фума продолжает гладить его по волосам в попытке утешить. Пока он рядом. Пока Кей ощущает его присутствие и чувствует, что он не один, кажется, впервые с того дня, когда погиб Кайо. Он не знает, сколько времени прошло до того момента, когда он постепенно начал успокаиваться, но звонок ещё не прозвенел, а значит не так много. Кажется, что слёз больше нет, будто он выплакал всё, что мог, всё, что успело накопиться в нём за эти дни, и теперь внутри осталась лишь пустота и усталость. Хочется лечь спать и, желательно, больше не просыпаться. — Ты как? — звучит тихий голос Фумы сверху, и Кей вздыхает, прижимаясь лбом к его груди, пока тот продолжает держать его в объятиях, словно боясь отпускать, пока не удостоверится в том, что всё нормально. — Плохо, — честно признаётся он, молчит пару секунд и продолжает говорить, наконец решая хоть с кем-то поделиться тем, из-за чего он страдает весь последний месяц. — У меня ощущение, что я смертельно болен, но я не понимаю, чем. Я боюсь даже искать симптомы, но я так херово себя чувствую… — Что именно ты чувствуешь? — Фума кажется Кею врачом, к которому он пришёл на обследование, или психологом, что вот-вот собирается выслушать его откровения и начать лечить его больной мозг. Но почему-то такие ассоциации не вызывают у него никакого отторжения. — Голова болит и тело ломит. Мне кажется, что у меня температура, как будто я простудился, но на обычную простуду это не похоже. И самое ужасное, что это не проходит… Сначала я думал, что это от стресса… Но теперь даже не знаю… Он прикрывает глаза, чувствуя, как Фума снова укладывает ладонь на его макушку, проводя ею по волосам. А тот молчит долгие полминуты, прежде чем наконец начать говорить. — Это не простуда и не стресс, — вздыхает он. — Но скоро всё закончится. Ты просто… попал в очень неудачное время.  — То есть? — Кей отрывает голову от чужой груди и открывает глаза, вопросительно смотря на Фуму. Чужие загадочные речи ему не нравятся. Что Фуме больше известно про его организм, чем ему самому? Кей видит на чужом лице неуверенность, будто он сомневается в том, стоит ли говорить, но всё равно продолжает. — То, что с тобой происходит, очень сильно напоминает мне кое-что, что происходило когда-то со мной, — он вновь пытается говорить общими словами, не давая никакой конкретики, словно боясь произносить это прямо. — Но, как видишь, я жив и вполне неплохо себя чувствую.  — Я не понимаю, — хмурится Кей, отпуская Фуму и отстраняясь сам, продолжая внимательно смотреть на него, будто пытаясь найти ответ на чужом лице. — Что с тобой было?  Фума поджимает губы, отходя немного назад и прижимаясь спиной к стенке кабинки туалета. Он словно пытается подобрать слова, но Кей его не торопит, хоть и не собирается отпускать, пока не узнает всей правды с его стороны. — Веришь в мифологию?  — Не особо… — Кей хмурится сильнее, с каждым чужим словом всё больше переставая понимать, что Фума пытается ему донести. Это всё начинает звучит как бред сумасшедшего.  — Ну да, чтобы во что-то поверить, надо же самому с этим столкнуться, — неловко усмехается Фума и на секунду отводит взгляд, снова явно пытаясь подобрать слова. — Слышал ведь об оборотнях? Довольно популярная тема, особенно у ребят, которые глубоко интересуются мистикой.  — И к чему ты это?  Кею на секунду кажется, что по телу пробегает холодок, но мозг тут же хватается за мысль о том, что Фума несёт полнейшую чушь. Никаких оборотней не существует – это бред, этого не может быть, он не может быть связан с ними никаким образом. Агрессивные, страшные, не умеющие контролировать себя и свои инстинкты полулюди-полуволки уж точно были не из тех существ, что могли бы проживать в реальном мире, за пределами сказок и легенд. Кей хочет, чтобы Фума сказал, что пошутил, и назвал ему какую-нибудь болезнь. Даже если смертельную – плевать. — Уже завтра полнолуние. Обычно, все симптомы, что ты перечислил, и что я вижу у тебя, ощущают перед первым обращением, — Фума две секунды смотрит на молчащего в ступоре Кея и сразу продолжает говорить, видя, что тот ему верить не хочет. — Я знаю, что это звучит как бред, но я на все сто процентов уверен в том, что говорю, потому что сам столкнулся с этим. Мне кажется, что лучше тебе знать, чем оставаться в неведении до самого конца. — Ты сам слышишь, что говоришь? — Кей не хочет злиться на него, но раздражение само собой ползёт изнутри наружу.  Убеждение в том, что Фума несёт полнейший бред, укрепляется только сильнее, и Кей не хочет и не собирается ему верить. Зачем он вообще это говорит? Всё-таки хочет поиздеваться? Почему именно он? Только на секунду Кей подумал о том, что, наверное, с того момента, как он уехал из родного города, что-то всё-таки изменилось, как его с размаху вновь впечатали в землю лицом, спуская с небес. И самое обидное, что от Фумы он никак не ожидал подобного. — Ты можешь мне не верить, — вздыхает тот, даже не удивляясь реакции Коги. — Но не думаю, что это хорошая идея. Ты в любом случае всё увидишь сам, а я просто хотел предложить свою помощь.  — Неправда…. Кей отводит взгляд и опускает голову, опять зарываясь пальцами в волосы. Слёзы снова подступают к горлу, а после вылезают на глаза, выстилая пелену перед ними. Его начинает трясти. Он чувствует, как Фума, подойдя ближе, снова обнимает его, и хочет оттолкнуть, сказать, чтобы тот убирался, но попросту не может этого сделать, а слёзы уже текут по щекам, и как бы Кей не пытался успокоиться, все попытки безуспешны. — Я буду рядом, — тихо говорит Фума. — Заткнись… И Фума действительно замолкает, но не отпускает его, и Кею остаётся только смириться, да и сил бороться у него уже нет.

***

Заснуть не получается. Кей ворочается на кровати, весь сжимается, укрываясь одеялом почти что с головой, и пытается игнорировать ноющую боль по всему телу. Получается ужасно. Он слышит, как негромко общаются Ханбин и Фума, хотя отбой уже был, и эти разговоры ни о чём отвлекают, мешают заснуть, но Кей терпит и молчит, просто потому что они тоже живут здесь и имеют право делать всё, что хотят.  Разговор с Фумой в туалете всё ещё прокручивается в его голове, оставаясь на повторе без возможности выключить и поставить на паузу, но и о нём Кей старается не думать. Это ведь бред. Он сам не знал, что нёс – возможно, придумал на ходу, неудачно хотел поддержать, а может и правда поиздеваться, пусть и весь оставшийся день он действительно был рядом с ним, готовый помочь в чём угодно, стоило Кею лишь попросить, и этот факт никак не вязался с той мыслью. Кога не хочет задумываться. Как и не хочет всерьёз воспринимать чужие слова. Одно упоминание оборотней заставляет его трястись, то ли в страхе, то ли в гневе, и он сам не понимает, почему это вызывает такую реакцию, но делать себе ещё хуже Кей попросту не может. Дверь закрывается с тихим хлопком, и мгновенно в комнате становится тихо. Кей выдыхает, удобнее укладываясь на кровати, надеясь, что хотя бы так ему удастся заснуть, но, видимо, сегодня всё против него. — Спишь? — вполголоса спрашивает Фума, осторожно касаясь его плеча. И Кей вздыхает, переворачиваясь с бока на спину.  — Нет. — Прогуляемся до крыши? Кей садится в кровати, молча уставляясь на Фуму, надеясь, что его осуждающий взгляд достаточно выразителен, чтобы тот мог понять его без слов. И Фума вздыхает. — Не думаю, что тебе понравится то, что произойдёт после двенадцати, даже если ты всё ещё не веришь.  — Ты снова об этом? — Кей морщится, а после осматривает комнату, замечая, что они остались полностью одни. — А где все? — Хисын не возвращался, Ханбин ушёл отдать кому-то тетрадь, так что у нас не так много времени, — Фума пожимает плечами, но решает добавить, видя, как Кей снова хмурится. — Можешь считать это просто прогулкой, если тебе так будет проще. Кога ничего не отвечает. Он отводит взгляд, сжимая в руках одеяло и рассматривая собственные ноги, укрытые им. Может быть, ничего не будет, если он согласится пойти? Как и сказал Фума – это просто прогулка, и неважно, что Кей с трудом держится от того, чтобы свалиться обратно на кровать, а голова продолжает раскалываться. В помещении и так душно, но едва ему стоит об этом подумать, как проскальзывает другая мысль о том, что, возможно, на свежем воздухе станет легче. В памяти сразу всплывают точно такие же прогулки с Джо, и чаша весов за мгновение спускается немного ниже в сторону согласия. Фума ждёт ответа, а Кога не знает, стоит ли сдаваться ради шанса дать почувствовать себя хотя бы на секунду легче или лучше будет остаться упрямо стоять на своём и лечь дальше помирать от жара и боли. Но когда Фума вдруг садится рядом на его кровать, перетягивая внимание на себя, Кею кажется, что другого выбора у него попросту нет. — Я буду рядом, и если тебе станет слишком плохо, мы вернёмся назад, — произносит Фума этим своим мягким тоном, что словно гипнотизирует, не давая и шанса на то, чтобы отказать. — Просто поднимемся на крышу, а потом спустимся обратно.  — Ладно, пошли, — Кей сдаётся. Прохладный ветер остужает горячую кожу, и на секунду и правда становится легче. Здание академии впереди кажется старинным замком, окружённым садом, и даже яркие огни города недалеко за ним не рушат это впечатление – те словно светят из другого мира, до которого отсюда не добраться. А тёмное небо заволокли тучи, и ни звёзд, ни полной луны не видно. Возможно, придти сюда действительно не было такой уж плохой идеей. Фума встаёт позади Кея, заставив его отойти подальше от края крыши, но больше ничего не говоря, будто чего-то ожидая, но Кога предпочитает об этом не думать.  — Были бы звёзды, вид был бы намного красивее, — комментирует он и слышит, как Фума усмехается. — Согласен. Кей поднимает взгляд на небо – тучи постепенно рассеиваются, а яркие точки становятся видны человеческому глазу. Он чувствует, как Фума кладёт ладонь на его плечо и крепко сжимает то, но не успевает обернуться, цепляясь взглядом за круглую белую пластину, за считанные секунды вышедшую из-за тёмных облаков. Острая боль пронзает всё тело, такая сильная, какую он ещё никогда не ощущал до этого, и Кей тут же складывается пополам, но не имеет ни малейшего понятия, где именно болит. Страх охватывает всё сознание, а не знание происходящего только усиливает его, и Кей дышит чаще, слыша, как в ушах стучит сердце, но и дыхание приносит безумную боль. Она за мгновение распространяется по всему телу, рвётся наружу, истязая его изнутри, и терпеть её невыносимо. Он морщится, но каждая мысль, появляющаяся в голове, резко обрывается, сменяясь болезненной пульсацией, и постепенно Кей вовсе перестаёт понимать, где находится и что происходит. Он сейчас умрёт? Это последняя стадия разрушающей его изнутри болезни? Сначала бросает в жар, потом в холод, будто при самой сильной лихорадке, перед глазами всё расплывается мутными пятнами, а Кей чувствует, как ноги не удерживают его, роняя на твёрдую поверхность крыши. Кажется, что с каждой секундой боль становится всё сильнее, сковывает его будто цепями вместе с пришедшей тошнотой. Он жмурится. Он никогда не стоял так близко к краю смерти, но почему-то вся его жизнь перед глазами не проносится, как обычно говорят, он не вспоминает ничего из того, что мог бы – все мысли крутятся лишь об одном: ему больно. Кей невольно пытается обнять себя руками, двинуться с места, чтобы изменить своё положение, лишь бы хотя бы попытаться избавиться от разливающейся внутри агонии, но каждое движение будто делает только хуже, и единственное, чего Кею хочется прямо сейчас – это просто наконец отключить сознание от тела, как бы не было страшно умирать. Он не слышит ничего, что происходит вокруг – в ушах стоит звон. От боли хочется выть, на глаза наворачиваются слёзы, но он может выдать лишь жалобный скулёж, прижимая ноги к телу и обхватывая себя руками, замечая, что ощущения от своих же действий становятся странными, будто инородными, происходящими одновременно и с ним, и не с ним одновременно. Но реагировать на это сил нет – все они уходят на бессмысленную борьбу с режущей болью.  И когда кажется, словно агония достигла своего пика, готовая разорвать его на части изнутри, постепенно боль начинает утихать. Он больше не чувствует, как разрывает его внутренности, жар становится слабее и терпимее, а голова перестаёт пульсировать, и даже сознание возвращается в реальность, вспоминая, что он лежит на холодной крыше общежития, и позволяя наконец открыть глаза.  Перед ним – чьи-то лапы и пушистый хвост, но почему-то сил нет даже на то, чтобы испугаться.