***
31 января 2025 г., 17:08
***
— Даочжан! Сяо Синчэнь повернулся на голос. Кто-то из крестьян, живущих у подножья горы, прибежал сюда ни свет, ни заря. Он здорово запыхался. — О, не стоит меня так называть… — привычно откликнулся заклинатель; все эти знаки уважения тяготили его. Он вышел, чтобы посвятить время телесным нуждам, совершил омовение в горном источнике неподалёку, и теперь утренняя прохлада касалась его мокрых волос, кое-как забранных на затылке, покрытая росой трава холодила босые стопы, а потрёпанные одежды не грели вовсе. Скоро солнце обласкает его своими жаркими лучами! Много ли нужно человеку? Он едва успел скрыть грубо зашитые веки под белой повязкой; иначе бы эта жуткая деталь на его лице, совсем-совсем юном, могла напугать кого угодно. — Ну, уж иначе-то мы не можем! Даочжан, вас ищет какой-то человек. — Каждый человек, что приходит сюда, ищет меня. — Это верно… Что, проводить его к вам? Он с виду… ну… — Да? — Вроде как… искатель приключений. — Приключений он здесь не найдёт. Однако… если он ищет помощи или совета, я рад буду с ним встретиться. Он нескоро услышал шаги сквозь шорох трав, шелест листвы и щебет птиц — лёгкие, и лёгкое же дыхание, будто гость, поднявшись по узкой горной тропинке, ничуть не запыхался. Значит, воин или бывалый путешественник. Гость этот не произнёс и слова приветствия, стоял неподалёку и наблюдал за тем, как отшельник варит кашу на просто устроенном уличном очаге. — Разделите со мной трапезу? — предложил Сяо Синчэнь, решив, что все-таки стоит заговорить первым. Ответом ему был резкий смех. — Вот ты шут! А тебя ещё называют мудрым человеком! Отшельнику подумалось, что голос ему немного знаком, но вспомнить, кому он принадлежал, не получалось. В прошлой жизни он видел — о, видел! — и слышал немало людей. Тогда, полагаясь на зрение, беспечный юный заклинатель, он не обращал внимания на то, как голоса предательски обнажают человеческую суть. Облик может обманывать. Особенно — прекрасный облик. Полагаться на зрение было большой глупостью. — Так угостить тебя или нет? — уточнил он. Мужчина подошёл ближе. Очень, очень — непозволительно близко. Склонился над ним, обдал жаром разгорячённого трудной дорогой мужского тела, запахом металла, пота и каких-то специй. Выбившаяся из пучка прядь коснулась лица заклинателя. — Тебе приносят еду бедняки, — сказал гость. — Как и богатые ублюдки там, под горой, ты отнимаешь у нищих. А я прежде грабил воров вроде тебя. — Я живу чужим милосердием, — невозмутимо ответил Сяо Синчэнь, ничуть подобными разговорами не уязвлённый. Наоборот. Заблудшую душу занесло к нему попутным ветром. Значит, в том мире его благие намерения — он ведь волнуется о бедных людях! — не встретили понимания. Сердце его, в действительности доброе и исполненное благородства, покрылось коркой запёкшейся крови от нанесённых ран. О, несчастный человек! Язвительность его порождена страданием. Сяо Синчэнь посмотрел бы на него с сочувствием, если бы… было, чем смотреть. Но он, пока гость нависал над ним, протянул руку и коснулся его кожаного наплечника. — Сядь рядом, — попросил он. — И расскажи мне, зачем пришёл. — Да так, посмотреть, что за дурака все вокруг зовут учителем мудрости. — Посмотрел? — Да уж, посмотрел, — фыркнул незнакомец и остался сидеть рядом с ним на низкой деревянной скамье, сколоченной кем-то из благодарных крестьян. Сяо Синчэнь поднялся, ушёл в дом и вернулся с грубой деревянной плошкой. Их и было-то всего две. Чуть задев кончиками пальцев котелок с кашей, легко, чтоб не обжечься, он решил, что она готова; он нашёл в траве упавшую ложку, отёр краем одежд и наполнил плошку горячей рисовой кашей. Гость, хоть и сыпал язвительными фразочками, всё-таки принял из рук отшельника плошку и похвастался, что есть эту убогую птичью еду будет узорными палочками из драгоценной древесины, покрытыми чёрным лаком. Сяо Синчэнь равнодушно пожал плечами. — Что там? — спросил он, когда они поели в полном молчании. — Там, под горой. — В мире, откуда ты сбежал? Для чего тебе это знать? Ведь дела каких-то смертных людишек тебя не волнуют. — Меня волнует всякое страдание под луной. — А, ты потому здесь прячешься? Чтобы не страдать за всех и каждого? Ловко ты это придумал. — Но скажи мне, что там происходит? — Война. Война. Сяо Синчэнь вздрогнул. Снова?.. Значит, снова пылающие дома, разорённые деревни, осиротевшие дети, от ужаса не помнящие своих имен, женщины, замученные победителями ли по праву сильного, побеждёнными ли от неутолимой жажды мести, кровь, кровь… живое, обращенное в мёртвое. — Где? С кем? — спросил он, с трудом скрывая волнение. — Ох, ну ты и дурак! — хрипло расхохотался гость. — Твои страдальцы вечно заняты распрями. Они не могут жить спокойно — вечно кому-то хочется ещё больше власти, ещё больше богатств, а кого-то ведет обычная звериная жестокость. Не будь они прожжёнными мерзавцами, разве бы им принадлежали эти несметные богатства, разве бы правили они? Скажи мне, мудрец, разве хороший человек станет подчинять себе других? — Не станет. — А пока есть все эти главы орденов, верховные заклинатели, правители, императоры, они будут хотеть всё больше и больше, сколько бы они ни имели — так скажи мне, что же ещё может твориться в мире, кроме вечного кровопролития? Правда, кровь они льют не свою и не своими руками. Ха! Вот и я думаю — не сбежать ли мне на одинокую гору, чтобы кормить птиц и вести пустые разговоры? Сяо Синчэнь долго думал над ответом, и гость хлопнул его по плечу. — Что, напугал я тебя? Я тебе в соседи не набиваюсь. — Я всегда рад… Гость поднялся, постоял молча рядом и ушёл. Сяо Синчэнь остался сидеть над котелком с остывающей кашей. Для чего приходил этот странный человек? Вправду ли хотел он утешения? Совета? Или явился насмехаться над отшельником?..***
— Рот открой! Сяо Синчэнь отмахнулся. Незнакомец вернулся спустя три дня, да ещё и, по его же словам, с подарками. А его словам верить нельзя! — О, ну уж нет, с тебя станется подшутить над слепым человеком, — заметил отшельник, но гость упрямо сунул гостинец ему, так и быть, не в рот, а в руки. — Ну, сам попробуй. Знаешь, что это? Сяо Синчэнь осторожно ощупал что-то круглое и неровное. Это был пряник или подсохший за время дороги пирожок. Он сделал осторожный укус, почувствовал на губах фруктовую сладость начинки. — Вкусный! — Ещё бы. Тебе приносят только рис и хлеб. Как ты жив-то на таких харчах? — Мне многого не нужно. Благодарю за угощение. — Словами отблагодаришь? Что-то было в его речах… нет, нет, не в речах, а в голосе, вмиг напитавшемся мёдом и вином, вмиг сделавшимся липким и хмельным… Отчего-то кровь прилила к бледным щекам заклинателя, и он отодвинулся от собеседника подальше, охваченный давно забытым чувством, которому и названия уже не мог подобрать. Нет, это день сегодня совсем уж жаркий выдался, не стоило сидеть под ярким солнцем с непокрытой головой. — А добрых слов недостаточно? — спросил он резко, стараясь скрыть своё смущение. Но, конечно, этот хитрец всё понял — пожалуй, больше, чем понимал о себе тогда Сяо Синчэнь. — Эх, до чего ж вы, благородные господа, хитрые сволочи! — хохотнул он. Всё бы ему издеваться! — С чего ты взял, что я был благородным господином? Я почти всю жизнь провёл в горах, постигая мудрость, и спустился затем, чтобы… — Чтобы разочароваться и спрятаться здесь. До чего ж ты нежный. Ладно, нет у меня времени с тобой рассиживаться. На днях зайду, посмотрю… как ты здесь. Он снова ушёл. Сяо Синчэнь разломил пирожок пополам и оставил половинку на завтра. Потом подумал — что толку в умеренности, если завтра этот огрызок совсем высохнет и лишится своего вкуса? Разве не пренебрежение это трудом тех рук, что собирали плоды, тех рук, что готовили лакомство? И доел.***
— Раз понравился мой давешний гостинец, я тебе ещё принес. Купил в городской лавке. Только словами ты теперь не отделаешься. Сяо Синчэню в руки сунули небольшую корзинку, полную чего-то твёрдого и круглого, упакованного в рисовую бумагу. — Не странно ли делать подарок, которого не желали, чтобы взамен просить то, чего пожелаешь ты? — заметил он. — А если и ты этого пожелаешь? Теперь-то гость не застал его врасплох. Отшельник уже привык к его намёкам и шуточкам, так что остался невозмутимым. — Тогда назови цену. — Расскажи, как ты ослеп. Удар. Сяо Синчэнь резко выдохнул. Вот же!.. Только подумаешь, что разобрал, где незнакомец протянет свои сети, где расставит силки — а он ведет охоту уже иначе. — Это цена? — нервно ответил он. — Я пожертвовал зрением ради друга. — И где он, твой друг? — Отправился… своим путём. — Ха! Вот ты глупый. — Я и не ждал от него благодарности. И верности не ждал. Я должен был искупить… вину. — В жизни не слышал большей чуши! Ну, ешь. — Ты уходишь? — Сяо Синчэнь метнулся за ним вслед, но тут же себя осадил. — Разделим трапезу? — Что я, птица — эти крошки клевать?! — огрызнулся гость. И отшельник услышал в его словах такую злость, такую горечь, что почувствовал их и сам. На других ли, на себя ли он злился — разобрать не мог, но в теле всё длился и не давал покоя незавершённый порыв, желание догнать, остановить, оправдаться… Он так хотел тогда — догнать, остановить, оправдаться. Но ничего не сделал, врос ногами в землю, а тот, кто сплетался с ним душой долгие годы, просто сошёл с общей их тропы, и шаги его, тяжёлая уверенная поступь воина, стихли вдали. Сяо Синчэнь даже радовался тогда, что ослепил себя сам — не пришлось хотя бы смотреть вслед.***
Он снова появился на горе, наглец, тем же вечером, и в звуках его шагов было что-то другое. Нет, не так… чего-то не было. Ни скрипа лёгкого кожаного доспеха, ни звона пряжек и подвесок. Отшельник всё это время сидел на пороге хижины, обхватив колени руками, и не находил в себе сил приступить к ежедневным делам. Даже воды не наносил. Один из пряников он скормил птицам. Они, по крайней мере, весело чирикали — значит, нашли угощение. Ему хотелось скормить птицам всё это. Глупые, глупые подарки. Глупый, глупый он сам. Но, когда знакомый голос окликнул его, он вскочил, будто только этой встречи и ждал. И прежде, чем он что-то сказал, его схватили за руку и прижали замёрзшую ладонь к горячей обнажённой коже. Сяо Синчэнь окаменел. Что-то внутри него билось, как зверь в ловушке, но сам он не мог сдвинуться с места, только проговорил еле-еле: — Что… что ты делаешь? Ох… — Чего испугался? — Что ты делаешь?! — Да вот, подумал, отгадаешь ли ты наощупь, кто я, — снова рассмеялся гость. — Говорят, у слепых обостряется обоняние… и чуйка. Но подсказок я тебе не оставил. О, так это лишь новая его шутка! Сяо Синчэнь неуверенно коснулся голого плеча, провёл по нему пальцами… — Смелее! О, если б на миг к нему вернулось зрение! Хрипловатый голос лгал — тело принадлежало совсем молодому человеку, стройному юноше с нежной тёплой кожей — и будто выкованными из стали мускулами. Наверное, он красив столь же злой и резкой красотой, какими были его разговоры. Вот бы взглянуть!.. Сяо Синчэнь и не заметил, что вовсе не изучает гостя. Ответ он нашёл сразу и в правильности не сомневался, хоть поспешное открытие это и огорчило его. Но обрисовывал кончиками пальцев напряжённую жилку на шее, твёрдые выступы мышц, ощутил волоски на животе, пусть, застеснявшись, ниже руки и не спустил; но он знал, что гость полностью обнажён. Взял его за руку, погладил костяшки пальцев, проследил, как становится мягче кожа — от внешней стороны к запястью, где чуть выступают вены. На одной руке не хватало части мизинца, но остальные пальцы с немного выпирающими суставами были совершенны. Как жаль, что красоту его рук портит искалеченный мизинец… как жаль, что эти руки отнимали жизни. Как жаль, что… Отшельнику хотелось перестать быть отшельником, не отвечать разумно и сдержанно на грубые шуточки. Он ласкал это тело — истосковавшись по человеческим прикосновениям, по живому теплу. Высилась каменная стена, которую было не преодолеть — но можно прогуливаться мимо в поисках пробоины, прорехи, сквозь которую удастся заглянуть внутрь. Так же, как это было в дальних путешествиях, когда согреться можно, лишь плотно прижавшись друг к другу; когда губы едва ощутимо касаются щеки или шеи соседа, когда его рука плотно обхватывает твои плечи, когда можно сказать — давай, погрею, — и согревать дыханием ладони, почти целуя их… И спать, ощущая затылком чужое дыхание, было жарко даже в самые холодные ночи. А потом всё закончилось. Всё заканчивается рано или поздно. Гость прервал его воспоминания, спросив насмешливо: — Ну, догадался, кто я? — Наёмный убийца.***
— С чего ты взял? — Тело — твой инструмент, но ты не солдат, — пустился Сяо Синчэнь в объяснения, стараясь восстановить дыхание и говорить как можно спокойнее. — Руки у тебя красивые, ухоженные… Палец ты мог потерять и в бою, и в драке, и по трагической случайности. Но ты не привычен к труду и не поднимаешь оружие на поле боя. Ты рассуждаешь смело, говоришь красиво, однако же само произношение у тебя грубоватое… Ты простолюдин, получивший образование, похоже, в одном из заклинательских орденов. Но то, что ты говоришь, выдаёт в тебе человека, не просто свободного от законов этого мира, а презирающего их. А значит… — Может быть, я акробат… Или шлюха. — От тебя не пахнет борделем, — очень серьёзно возразил Сяо Синчэнь. — Откуда святой отшельник знает запах борделя? — Я не настолько невинен. — А я чем пахну? — Кровью. Гость не ответил. Повисла тяжкая тишина, и в этой тишине лишь стрекотали цикады и бились сердца — не в унисон, одно, другое, оба быстро и больно. — Будешь утверждать, что уличный акробат? Возможно, в прошлом, но ты, полагаю, давно не знал нужды, и твои шрамы… — Сяо Синчэнь осторожно прикоснулся к еле ощутимым рубцам на боку, и на бедре и… Внезапно мужчина перехватил его худую руку, до боли стиснул и приложил ладонь к своему лицу. — А теперь посмотри на меня… — сказал он странно изменившимся голосом, в котором вдруг не осталось и следа былой издёвки. Горбинка носа, густая бровь… Изгиб верхней губы… Его пальцы наткнулись на твёрдые зубы, обрисовали длинноватые клычки, поймали улыбку в уголке рта. — …и скажи, каково чувствовать, что ты ещё жив? — Я тебя не понимаю, — отрезал Сяо Синчэнь. — Не понимаешь, — согласился гость всё тем же странным тоном и отпустил его. Рука Сяо Синчэня повисла в воздухе. — Где ты? Что ты делаешь? Но ответа не было. А затем стихли и звуки. Незнакомец ушёл. Остаток дня отшельник провёл впустую. Разлил ведро воды, споткнувшись, рассыпал рис, принесённый крестьянами… Вот птицам-то радость. Ночь пришла к Сяо Синчэню лихорадкой, обрывочными, горячечными снами. В темноте — темнотой ещё большей — вырисовывался силуэт, будто вырезанный из бумаги, бесплотный и безликий, но лунный свет вычерчивал белые клыки, как у животного, и разверзнутая звериная пасть приближалась к его лицу, и Сяо Синчэня обдавало густым, вязким запахом крови и горелой плоти. Он проснулся весь в поту и долго сидел, обхватив колени руками. Кончики пальцев покалывало от воспоминаний о мягком изгибе верхней губы — и твёрдости клычков под ней; ладони горели от прикосновений к гладкой коже и словно всё ещё повторяли линии стальных мышц, подтянутого живота, стройных бёдер… Сяо Синчэнь, неосознанно повторяя ход того «знакомства», коснулся собственных тонких бескровных губ, провёл по шее, словно она чужая, спустился к косточкам на груди… Тело его, иссушённое постом и лишениями, которые он сам себе придумал, не должно было желать ничего плотского, ничего земного, и всё же… Каково чувствовать, что ты ещё жив? Когда тот человек вернётся, нужно быть с ним построже. Но он не вернулся. Ни на следующий день, ни через семь, ни через тридцать. Сяо Синчэнь и не заметил, как начал считать дни их разлуки. Он так часто повторял про себя те слова, что хотел обрушить на своего непостоянного собеседника, что смысл их поблёк и стёрся. Сперва он обращался к незнакомцу с холодной отстранённостью, и слова его разили, как остро отточенный меч; затем он придумал новую отповедь — ласковую, вкрадчивую, как говорил бы истинный святой, а не самозванец и трус вроде него; а потом слов становилось всё меньше и меньше, всё меньше и меньше, пока не осталось лишь одно, вобравшее в себя все его чувства, мысли, переживания и страхи. Но не было человека, что мог бы услышать это заветное слово. Ни того, что в годы юности был слушателем всех его речей и смотрел теперь на мир его глазами; ни того, кто нарушил его покой, разбил его ледяную маску, растревожил сомнениями сердце. Листья на деревьях пожухли и облетели, сильно похолодало. Сяо Синчэнь мёрз, как никогда прежде. Ночами, укрываясь потрепанным одеялом, он не мог унять дрожь и думал лишь о горячей коже, опалявшей его руки; а затем, кое-как согревшись, размышлял о том, сколько жизней на счету у этого человека. Почему он не вернулся? Он говорил, что в мире всегда идёт война; на чьей стороне он сражается теперь? Какими тёмными тропинками бродит? И не погас ли тот огонь праведной ярости, что горел в его сердце, в опутавших это сердце холодных щупальцах зла? Да и бьётся ли еще то сердце? В первый снегопад Сяо Синчэнь долго-долго стоял на пороге хижины, подставляя лицо метели, и снег таял на его бледном лице, а вода стекала по щекам, будто слёзы. Слепота подарила ему многое. Но лишила главного: он не мог бы взглянуть в глаза тому, кто теперь владел его мыслями. Быть может, и не узнал бы его, повстречай в пестрой толпе на городском празднике в честь начала весны. В то утро он решился. Вещей он не нажил — один лишь бамбуковый шест. Белые одежды его обтрепались, посерели. Не носил он ни гуаня, ни подвесок. Меч всё ещё ложился в ладонь привычно, вмиг становясь продолжением руки — но ощущался тяжелее, чем прежде. Пришло время прощаться. Сяо Синчэнь обошёл каждый дом и поклонился в ноги хозяевам. Многие плакали и уговаривали его остаться, совали нехитрые угощения — в дорогу. Но он взял совсем немного. Путешествовать нужно налегке. Так он и покинул своё одинокое пристанище. И больше туда не вернулся.
