То, что люди называют заботой

"Прекращай так страдать. Оставь все в покое, и оно пойдет своим чередом. Как ни старайся, когда больно – болит. Это – жизнь. Ты иногда излишне пытаешься подстроить жизнь под себя. Не хочешь оказаться в психушке – приоткрой свое сердце, доверься ей – жизни – течению."

(Харуки Мураками)

***

Не главному секретарю ли знать, что место встречи изменить нельзя, поэтому сегодня, без лишних предупреждений и извинений, накинув излюбленный изумрудный плащ, он вновь встретил старого друга в полутьме доверху набитой таверны. Привычным напускным равнодушием он окинул сгорбленную фигуру, забирая полупустую бутылку вина из забинтованной ладони. С непривычной робостью взял его под руки, как только заметил угасающее пламя в персиковых глазах. И снова ощутил дискомфорт в области солнечного сплетения, невольно напоминавший о запачканной кровью скамье, едком запахе антисептика и неспокойных совместных ночах. Противореча мудрости, он приготовился снова пережить кошмар наяву и протянул руку. — Давай, пошли домой, — полушепотом наставил Аль-Хайтам, помогая шатающемуся другу подняться со стула. — Обопрись и не спеши. Предупреди сразу, если будет тошнить, чтобы не пришлось лишний раз читать нотации. — Оставь меня… наконец… в покое… — отозвался заплетающийся голос, в то время как ладони попытались отмахнуться от назойливого соседа, — серьёзно, хватит, это унизительно… Перекинул руку друга на свои плечи и ухмыльнулся на гневное бормотание и тщетные попытки подняться самостоятельно. Покрасневшая щека на чистых инстинктах прижалась к теплой груди – в трезвом виде Кавех бы точно не позволил себе подобную слабость. Так редко удаётся запечатлеть их общие моменты без ругани и ссор, без пролитых слёз и сожалений о сказанном, когда разгоряченное сердце снова клянётся истечь лужей крови и более не проснуться; когда парализующий страх облачается в холодный гнев, и с языка соскакивают очередные колкие глупости, которые Кавех будет с горечью припоминать себе целый вечер, из-за которых Аль-Хайтам разочаруется в собственной выдержке в ту же секунду, как хлопнет входная дверь. Расставшись с внушительным мешочком моры под ехидный взгляд хозяина таверны, двое мужчин поспешно поплели к выходу от десятка любопытных лиц и в частности острых глаз сплетниц. Массивная дверь жалобно скрипнула, и раздражающий гул тут же растворился во влажном тропическом ветре, проводя границу между мирскими развлечениями и духовными терзаниями у самого порога. Обессиленную тушу Кавеха куда-то волокли за собой, словно мешок с картошкой, и заскучавший мозг смог придумать не один увлекательный сюжет, начинающийся от убийства и заканчивающийся Оазисом вечности, к их скромному путешествию. Очень жаль, что от них на сердце не стало ни горячо, ни холодно, поэтому Кавех продолжил упиваться настоящим: оказалось так приятно подставлять под вечернюю прохладу разгорячённую кожу… — Тебе ещё не наскучило возиться со мной? Я приношу тебе одни беды… Полушёпот прошёлся молнией по позвоночнику, будто сам Электро Архонт вопросил: — Что? «Как в такую умную голову закрался столь глупый вопрос?» — проворчал про себя Аль-Хайтам и в снисходительной манере качнул головой. Согласно должностной инструкции, главный секретарь академии в обязательном порядке должен иметь высшее образование Академии. Во время обучения в Хараватате Аль-Хайтам выучил тысячи новых слов и по меньшей мере около десятка иностранных языков, овладел искусством герменевтики, лингвистическим анализом, семиотикой культуры и писательским ремеслом; после выпуска из даршана формулирование ласковых и льстивых речей для поддержания духовного подъёма близкого человека покажется до унизительного простым заданием, однако… Когда он повернул голову и задержал взгляд на понурившегося архитектора, что снова ненароком потерял своё изумрудное перо, в горле встал неприятный ком, а губы по-привычке искривились в насмешливом равнодушии. Аль-Хайтам – безупречный выпускник Академии и некогда Великий Мудрец, закончивший учёбу с отличием и ставший примером для подражания всего Сумеру, так и не научился выражать свои чувства. — Поговорим о твоих переживаниях, как только протрезвеешь. Стоит ли мне в очередной раз напоминать, что алкоголь не решит твои проблемы… «Я не это хотел сказать…» — вновь проклял внутренний голос, когда чужие губы поджались от горьких слов. Аль-Хайтам приготовился выслушивать классическую гневную тираду, какой же он аморальный и бесчувственный урод, худший человек в Сумеру, какого сам Дендро Архонт ещё не видал… но Кавех не проронил ни звука. Не проронил, пока они не оказались на развилке двух дорог. — Знаю, просто иногда существовать невыносимо, — признался он сломленным голосом, пока закатывающееся за горизонт солнце тонуло в сверкающей радужке. — Хочу прогуляться с тобой, — он указал в сторону границы города, — ты пойдешь? Следующий глупый вопрос, на который ему так же глупо кивнули; будто бы при взгляде на опухшие от слёз глаза, отслеживающие длинную череду домов, возможно было отказать. Их незатейливый разговор состоялся под густыми лиловыми тучами, когда послышались далёкие раскаты грома и с неба упали редкие капли. Заплетающиеся ноги не смогли бы уйти далеко, и потому их остановка произошла недалеко от окрестностей Сумеру – под адхигамой с пышной кроной и отбрасываемой приятной прохладной тенью. Здесь бы им никто не помешал. — В преддверии дождя у зверей наблюдается всплеск активности, — предупредил Аль-Хайтам, помогая Кавеху опереться на крону дерева. — Если ты собирался быть атакованным плесенником, то сейчас лучшая погода для пеших прогулок. — Ты можешь не быть заносчивым хотя бы минуточку? И без тебя тошно, — Кавех издал раздражённый стон и плавно сполз на землю, поджимая колени к груди. — Я просто хочу с кем-нибудь поговорить, пожалуйста, не начинай. На мгновение Аль-Хайтаму показалось, будто с ним разговаривает совершенно трезвый человек. Так хотелось возразить в ответ, грубо отшутиться по привычке; он и сам не ожидал от себя столь глупого инфантилизма. — Вот как, интересно… — хмыкнул он, изображая на лице усмешку. — Что же у пьяного архитектора сейчас на уме? Вопрос из ряда риторических, ведь кому-то приходилось выслушивать по третьему кругу каждую историю Кавеха, пока они сидели на каменной лестнице глубокой ночью. Заплаканный голос, сквозь смех ведающий о "грандиозных провалах великого архитектора"; о своём детстве, светлом и забытом, подобно перегоревшей лампочке; о желании стать желанным человеком, студентом, сыном; о страхе остаться в полном одиночестве. — Давай лучше поиграем, — с вымученной улыбкой предложил Кавех и дотянулся дрожащей рукой до Мехрака. Из-под створки чемодана показались пара костей и игральные карты. — Обычная дружеская дуэль. Из меня так себе игрок, ты и сам знаешь. В силу привычки секретарь улавливает – и хранит в сознании – каждую ненарочно сказанную мелочь: стиль речи, тембр, интонация, набор звуков, складывающиеся в дрожащие слова… Кап, кап, кап-кап, кап-кап, кап-кап-кап – ритм бьющихся о землю капель отдавались знакомым стуком в ушах; он украдкой, почти с опаской, покосился на собеседника, но не увидел ничего значительного, кроме промокшей над макушками листвы. Показалось. — Ты часто играешь на деньги? — как бы вскользь поинтересовался Аль-Хайтам, отметив про себя потёртое состояние карт. Тактичное молчание друга было красноречивее пустых оправданий. — Кавех, послушай, я не собираюсь судить тебя… Слова растворились в воздухе бесследно и бессмысленно. Одна лишь монета с коротким щелчком подлетела из мозолистых пальцев архитектора вверх, прежде чем упасть обратно на грубую ладонь. Уголки губ Кавеха плавно опускаются вниз, когда он взглянул вниз и с неохотой протянул кости. — Ходи первым. Был ли он в самом деле заложником череды неудач? Ни один из них не мог сказать наверняка, кто был больше виноват в те дни. "Заткнись… заткнись, заткнись, заткнись… — с шипением цедит парень, кулаки сжимаются до дрожи в белых костяшках. — Не говори так, будто ты всё знаешь! Никому нет дела, никто и не пытается понять!" Он замахивается, и удар приходит на лакированный стол. Суженные зрачки Кавеха смотрят куда-то сквозь Аль-Хайтама, чьи брови вздёрнулись в лёгком удивлении. "Я… терпеть тебя не могу…" — Карта быстрого действия, — гордо заявил Кавех, выбирая следующую карту. — Ох… чёрт, подожди, у меня кончились ходы! Не сводя глаз с замеревшей фигуры, Аль-Хайтам нагибается, чтобы собрать осколки разбитой тарелки. Нужно не забыть сегодня сходить на Улицу сокровищ, делает он мысленную заметку, иначе посуды в доме совсем не останется. Но это ничего. В сравнении с недавней новостью потеря посуды кажется сущей мелочью. "Никому нет дела… но, наверное это моя вина, — едва передвигая языком, бормочет Кавех и остекленевшими глазами глядит на обгоревшие кисти рук. — Семья, друзья, талант… я потерял всё. Почему я вечно всё порчу?" "Кавех, не смотри", — Аль-Хайтам делает резкий рывок вперёд, хватает чужие ладони и мягко сжимает их, как бы прося перевести всё внимание на него. Разумеется, его тоже терзают тревога и растерянность, особенно когда на него смотрят таким потерянным взглядом; он не знает, что ещё может для него сделать, никто из них не знал, однако… "Мы вместе найдём решение, но для начала тебе нужно взять себя в руки, иначе я не смогу тебе помочь." "Нет, я справлюсь один! Левая рука не так сильно обгорела, видишь? Стоит только немного приноровиться, и я справлюсь… я справлюсь… я справлюсь… я справлюсь… я…" Лёгкий смех срывается с потрескавшихся губ Кавеха, когда он снова пытается оттолкнуть близкого человека от себя ни на что не годными руками. Светлая макушка опускается всё ниже и ниже, пока горячий лоб не утыкается в знакомое теплое плечо. И, словно во сне, тишину комнаты заполняет тихий ритм. Кап, кап, кап-кап, кап-кап, кап-кап-кап. "Почему здесь так холодно…" — раздаётся судорожный всхлип. — Заморозка. Ты пропускаешь ход, — Аль-Хайтам с несвойственной ему рассеянностью потупил взгляд в свою колоду и скинул оставшиеся карты действий. — Это ещё не конец, — огрызнулся в ответ Кавех, сверля взглядом умирающего персонажа. — Не бойся, дружище. "Чего ты боишься?" "Я боюсь… настоящего, — признаётся усталый голос под монотонное тиканье часов. — Хочу, чтобы всё было, как прежде." "Как прежде уже не будет, — сухой ответ приходится ударом прямо в солнечное сплетение. Аль-Хайтам как всегда прав, и от этого тошно, — но это не плохой конец истории – лишь её ответвление. Разве ты не добился того, чего хотел?" Робкий взгляд Кавеха прячется в ворсе ковра. Ему нечего ответить. Он знаменитейший архитектор в Тейвате. О его произведениях искусства пишут в газетах, его зовут на торжественные открытия, у него берут интервью иностранные издательства. Вокруг Алькасар-сарая всегда толпятся горожане и туристы. Кавех, как и мечтал, с успехом пошёл по стопам матери… Так почему всего этого недостаточно, чтобы быть счастливым? Когда карты одна за другой исчезали на игровом поле в отчаянной борьбе за победу, воодушевление игроков таяло вместе с последними лучиками солнца. Строгий взгляд секретаря смягчился, и тот обречённо вздохнул. — Пора домой, уже темнеет, да и ты давно продрог, — говорит и видит по поджимающимся губам, что и в этот раз им не избежать открытого конфликта. — Я приготовлю чего-нибудь горячего… — Я не вернусь, — пробормотал себе под нос Кавех и отвернулся, — только не туда. Как в воду глядел. Золотые руки – это одно из немногих сокровищ, что у него осталось, но сейчас они покрыты запекшейся кровавой корочкой и не способны творить. Если забрать его руки, то пропадёт его талант, а вместе с ним и хрупкая привилегия быть архитектором. Будучи обычным юношей, ты не стоишь ни гроша. Жалкое бремя на чужих плечах. Хочется откреститься от успокаивающих речей, словно бреда сумасшедшего, хочется сбежать и больше не появляться на глазах того, рядом с кем просто дышать ощущается неправильным. Будто бы он приносит горе одним своим существованием. "Я тебе правда, правда не мешаю?" — Я знаю, что я для тебя лишь обуза, — продолжил он, убирая карты обратно в чемодан и поднимаясь на ноги, чтобы пойти в противоположную от города сторону. — Сейчас от меня никакой пользы, я сижу на твоей шее, у меня полный бардак с головой. Я понять не могу, почему ты всё ещё здесь! — Прекрати вести себя, как ребёнок, — Аль-Хайтам нахмурил брови и прикусывает язык, едва сдерживая на его кончике едкие ругательства. Кому, если не филологу известно, какое огромное влияние на людей способны оказывать мимолётные слова. — Для начала успокойся, споры на горячую голову ни к чему хорошему не приведут. "Странный вопрос. Ты мой друг, Кавех, — объясняет вкрадчивый голос, словно общаясь с испуганным зверьком, пока пальцы стягивают с окровавленных ладоней грязные бинты. — Я хочу помогать своим друзьям, так сделай одолжение…" — "Протрезвей, Кавех", "успокойся, Кавех", "возьми себя в руки, Кавех"… да иди ты к чёрту со своими наставлениями! Если тебе больше нечего сказать, лучше бы мы вообще не встречались! Надтреснутый крик разнёсся среди деревьев вместе с вырвавшимся негодованием, что разъедало грудную клетку изнутри так долго; Кавех вздрогнул от звука собственного голоса и прикрыл рот рукой, сделав шаг назад, а затем снова и снова, прежде чем умчаться сторону тропического леса, оставив Аль-Хайтама наедине с самим собой. Дергающиеся кончики пальцев порывались схватить край рубашки, притянуть к себе, накричать и возвратить домой в целости и сохранности, однако тоскливые глаза продолжали провожать удаляющуюся тёмную фигуру. «Он вернётся… конечно, вернётся. Успокоится и вернётся», — со странной настойчивостью уверял себя Аль-Хайтам, прежде чем с тяжелым вздохом развернуться к городским воротам Сумеру. Сейчас ему тоже, как никому другому, требовалась размеренная прогулка на свежем воздухе. Он и сам не понимает, почему каждый раз позволяет Кавеху быть таким слабым, почему находит его на пустынных улицах и возвращает домой, почему слушает его пьяные монологи до самого утра, обрабатывает раны и сидит рядом с ним, пока тот не уснёт. Почему спускает ему с рук так много, закрывает глаза на разбитые вещи и гневные оскорбления. Такому нерациональному и непрактичному поведению найдётся тысяча объяснений в словаре, начиная от “кротости” и заканчивая “буффонадой”, но сердце отмахнётся от логических связей и подскажет совершенно иной ответ. Это то, что люди называют заботой.

***

Когда твоя жизнь посвящена устранению конфликтов и балаганов, то начинаешь ценить мимолётные секунды наедине с собой. В большом и одиноком доме, доверху набитом бестолковыми вещами, дул неприятный сквозняк. Если сказать одно слово, то в ушах неприятно зазвенит, если сказать два или несколько слов, то заболит голова, если сказать целое предложение, то по необъяснимой причине заноет сердце. Не оставалось ничего другого, кроме как в гордом молчании прошагать к книжной полке за первым попавшимся справочником, ставшим эрудированным собеседником на ближайшее время. Через несколько часов холодное солнце скроется из вида до следующего утра, и пена из дождевых туч сгустится пуще прежнего под далёкие удары грома. При первом же стуке капель о карниз хозяин поставил кипятиться воду на печку и расстелил теплую постель в ожидании скорого визита. Не главному секретарю ли знать, что место встречи изменить нельзя. Разглядев за стеной из ливня понурый силуэт, он без лишних мыслей схватил свой излюбленный изумрудный плащ и распахнул дверь, впустив внутрь холодный воздух. С привычной и неподдельной нежностью во взгляде осмотрел свернувшегося в калачик промокшего друга, который ничего не сказал и даже не оглянулся при звуке тихих шагов, – точно так же, как и Аль-Хайтам не задавал лишних вопросов и в молчаливом приветствии укрыл его накидкой. — Пошли домой, пока чайник не остыл, — полушепотом попросил Аль-Хайтам и протянул тёплую ладонь, помогая продрогшему соседу подняться со ступенек. — Я буду сильно ругаться, если ты заболеешь. Утянул в объятие и ухмыльнулся на гневное бормотание и тщетные попытки подняться самостоятельно. Мокрое лицо на чистых инстинктах прижалось к ставшей родной груди – Кавеху захотелось позволить себе подобную слабость. Так редко удаётся запечатлеть их общие моменты без ругани и ссор, без пролитых слёз и сожалений о сказанном… и именно потому они так ценны. В силу привычки секретарь улавливает и хранит в сознании каждый их общий момент. — Ты злишься? — Кавех по-забавному шмыгнул носом и запнулся о порог. — Я знаю, что злишься. — Я не злюсь из-за подобных глупостей, — подхватив ослабевшее тело обеими руками, Аль-Хайтам проводил его в комнату и попутно забегал глазами в поиске полотенца. — Да как тут не разозлиться?! Я повёл себя, как придурок. Будь я на твоём месте, я бы… — Мы же не дети, Кавех. Никто не запомнил, в какой конкретный момент их комната пропахла резким запахом спирта и травянистых мазей, от которого в первые разы морщился нос, пока он не стал привычным элементом будних дней. Неуклюжей походкой они перешагивали разбросанные по полу медицинские справочники и пустые склянки, оставшиеся со вчерашней ночи, давным давно засохшие пятна крови, не выводящиеся с ковра, и запачканную вином одежду, выстирать которую никак не доходили руки. Все происходящее здесь походило на штиль после бури. Импровизированный лазарет расположился на свободном кусочке пола, который состоял из пледа и аптечки первой помощи. С осторожностью хирурга Аль-Хайтам стянул марлю, стараясь не содрать запекшуюся корочку и принести больше вреда, чем пользы. Ему хотелось верить, что он делает всё правильно, так как его единственными источниками знаний являются заметки из книги и лекции о пользе трав, проведённые профессорами из Амурты. Но Кавех никогда не жалуется. — Как ты думаешь, моя мать вспоминает меня хотя бы иногда? — полушепотом поинтересовался Кавех и прошипел от ноющей боли. — Сколько бы я ни злился, всё равно не могу винить её. Она сделала верный выбор и пошла дальше, а я… я продолжаю топтаться на месте. — Для ребёнка, которого оставили самому себе в самый тяжелый период его жизни, обида является адекватной реакцией на стресс, — пробормотал себе под нос липовый фельдшер и затянул кусок марли, прекрасно сознавая, что его сейчас нисколько не слушают. — Ха-ха, увидь она меня в таком состоянии, то окончательно бы разочаровалась. Подумать только, её сын сидит дома и жалеет себя! Под освещение одинокой лампы монолог Кавеха приобретал более отчаянный тон: горькие недовольства выплевывались себе под ноги под бурную жестикуляцию одной рукой и с шипением от операции над другой. Содержание их беседы не могло похвастаться комфортом или уютом, однако монотонное постукивание дождя и хриплый голос придавал моменту интимный характер. Как при наблюдении за взрывом сверхновой, Аль-Хайтам боялся упустить этот редкий момент. Кап. Кап, кап, кап, кап. Плохая погода, однако, и не думала прекращаться. — Что бы ты себе ни внушил за прошедшие годы, ты не виновник событий, которым было суждено случиться, Кавех, — после долгого молчания вклинился Аль-Хайтам, не глядя на собеседника. Он осторожным прикосновением к предплечью попросил оценить его проделанную работу. — В мире огромное множество цепочек событий, мы не в силах уследить за каждой из них. В одиночестве и отчаянии, без каких-либо средств к существованию ты продолжил свой тернистый путь. Ты должен гордиться собой. Разве ты не сделал всё, что мог? Одинокая капля, сорвавшаяся с мокрой чёлки, ударилась о покрасневший нос Кавеха, когда тот запнулся на полуслове. Аль-Хайтам с неприкрытым удовольствием наблюдал, как внимали его сладким словам. — Д-да, но ведь… — слабым голосом попытался возразить архитектор. — Повязка не слишком давит? — Нет, всё хорошо… — Славно, тогда мы закончили, — искусные пальцы затянули крошечный бантик на плотной повязке, — неразумно с твоей стороны обесценивать собственные достижения, которых ты добивался упорным трудом. Гений из Кшахревара, так тебя называют? — Да какая теперь разница, — с пренебрежением отмахнувшись от упоминания его академических успехов, Кавех отвёл хмурый взгляд к заплаканному окну, — это давным давно в прошлом. — Ты упоминал, что больше всего боишься жить настоящим. Это не так. Ты боишься потерять свою ценность, — большой палец руки в задумчивости погладил обработанную ладонь, — и остаться совсем один. Но можешь не беспокоиться об этом – дома тебе всегда рады, с руками или без них. — Дома? — растерянно переспросил Кавех. — В твоём собственном доме, построенном собственными руками, если ты не забыл. Отец бы гордился тобой, можешь не сомневаться. «Я, кажется, снова сболтнул лишнее…» — Аль-Хайтаму захотелось треснуть себя по лбу, когда слова, донесённые из самых глубин души, отозвались в сердце друга звонким, почти истерическим хохотом. Вместе с тем покрасневшее лицо опускалось ниже и ниже, пока не спряталось в согнутом локте. — Забыл! Правда, забыл, представляешь? Как глупо, как же глупо… Кажется, что наконец-то секретарь научился подбирать правильные слова, так как спонтанное объятие выбило воздух из его лёгких и ощущалось как нападение с удушением. Растерянно кладя широкие ладони на тонкую талию, он с ухмылкой приобнял друга в ответ. Так даже лучше, подумал он – давно Сумеру не слышал этот заразительный смех. — Все в порядке, напоминание о глупых вещах входит в мои трудовые обязанности. Я рад тебе помочь. Их общий дом не такой большой по сравнению с крупнейшими постройками Тейвата: здесь едва ли помещаются все вещи, скупленные на базаре у наглых торговцев, сюда не пригласить гостей на ночь, если они ценят личное пространство, и порой даже соседям приходится толкаться друг с другом за право на уединение. Солнечный свет часто избегает его окна из-за крупных ветвей деревьев, внутри он заставлен безвкусной мебелью, а элементы дизайна не сочетаются между собой (за что, разумеется, виновник получает нагоняй). Он не может претендовать на мудрость, но сюда возвращаются и здесь остаются те, кто нуждается больше всего в атмосфере нелепости и хаоса, отсутствии эха и мерзкого сквозняка. Место, откуда всегда доносятся родные голоса, где тебя приветствуют и провожают в путь, где тебя всегда ждут с горячим чаем, откуда уходят, но обязательно возвращаются снова. Это место Кавех однажды потерял и счастливым образом нашёл в другом человеке. — Давно не видел твою улыбку. С возвращением, — с толикой нежности вздохнул Аль-Хайтам, перебирая льняные пряди волос.