dirt

ooes – исповедь. для атмосферы.

Ты всё ещё чувствуешь его руки и всё ещё веришь, что это была твоя вина. " Боль оставалась с Мэттью, как бы он старался не чувствовать. Она поселилась глубоко внутри, там, где даже свет в тусклую ночь не горит и никто не зовётся в гости на теплый чай и ночлег. Очень одиноко. Здесь так холодно, что даже любой выпущенный вдох забирает последние силы. И умереть так легко здесь, когда его объятиями ты погряз, пропитался, без единого пустого куска плоти оставшись. Знаете, а воля Мэттью так осязаема. Она в коконе робкого мотылька похоронена. С табличкой: «навечно любим». Его крылья уже давно не трепещут и не играют прозрачными отблесками на податливом солнце. Хоботок не помнил, когда последний раз касался сладкой пыльцы и ласкал тёплую кожу бутонов. Ведь он уродски отсох, упал замертво, скрючившись, на оледеневшую землю. – Откажи, что в этом сложного? – Парень в ярости отталкивает Мэттью от себя, а тот легко поддаётся, с пьяной улыбкой дразня в ответ. Тянет руки ближе, пытается клюнуть размытым поцелуем в щёку, но случайно касается скулы – только кусается слабо. – Прекрати так себя вести. Мэттью! Парень кричит, ударяя сильней, и Мэттью, как матрёшка покорно наклоняется, но неуклюже сталкиваясь с препятствием, падает вниз. Как керамическая кукла, разбиваясь на неровные осколки. Но ему почему-то совсем не больно – он ничего не чувствует. – Мне жаль. Ведь его мотылёк давно умер. От него осталась только пыль, которую протереть надо бы давно. Старший обещает себе, что непременно уберёт все остатки за собой, как только избавится от – Мэччу? Боли... Пак Гонук. Парень видит его издалека, словно в этом мире Мэттью светит как единственная звезда на небе, как яркий ориентир в самой густой тьме для него. Как так получается? “– Я обещаю, что узнаю тебя из тысячи других звёзд, солнышко.” Он сдавленно всхлипывает, в молящем жесте скрючивая пальцы за спиной – только не это. В мыслях лишь звук тревожной сирены, который настигает его в ушах: "Убегай быстрее." Но Гонук оказывается быстрей. Он бежит к нему через преграды, перепрыгивая сразу несколько ступенек и чуть не спотыкаясь на пути. «Глупый, а если упадёт.» Младший, как не слыша, сталкивается с несколькими размытыми прохожими – даже не извиняется, мчится дальше, удерживая равновесие. К нему? – Подождите! Остановитесь, пожалуйста. Солнце, не уходи. Давай поговорим, – Его голос дрожит, руки трясутся от возбуждения, а глаза такие красные от слез. Такой незнакомый сейчас. Страшно смотреть на это подобие человека. Но Сок хочет рыдать. От счастья и любви к нему. Он тянется ближе. – Мэттью! Гонук кричит – его голос звучит в голове так громко, что выворачивает наизнанку все внутренности и натирает органы до крови. Крошит череп, оставляя после себя лишь мозг с серым веществом. «Уходи, прошу.» Но Пак приближается всё ближе. Его запах наполняет пространство, заставляя сердце колотиться слабой птицей в груди. Он может выбраться из этой клетки. Пак Гонук. Мэттью желает прикоснуться к этому имени губами, но пальцы до боли заставляют сильней сжать собранную сумку в ладони. «Не поддавайся.» – Я здесь! Старший пытается выбраться из хватки, щипая затянутые конечности и кусая зубами дряблую кожу. Но сумерки сгущаются раньше, чем он успевает ухватиться за протянутую руку. – Ты опоздал. Превратившись в податливую глину, боль неумолимо сдавливала его изнутри и застывала причудливыми фигурами. Может ли Сок увидеть в этих формах маленькие осколки земли? Найти страны, где они хотели бы побывать вместе с Гонуком? Или Мэттью наткнётся на россыпь острых звёзд с каплями его крови на краях? Ведь они тоже падшие. – Они были бы так прекрасны. Шёпот касается его красных ушей, и Мэттью смущенно отводит взгляд, прячась в объятиях одеяла. Ой, он произнёс последние мысли вслух? – Испугал. Но, расслабляясь от ответного смеха, Сок снова прижимается к парню, чувствуя биение сердца рядом. Ничего страшного не случилось. – У тебя всё хорошо, солнце? «Пока я нахожусь в твоих объятиях – да.» Но Мэттью вряд ли когда-либо произнесёт эти слова вслух. Только если наедине с собой. А пока, он замалчивает все свои проблемы, оставляя их тухнуть в мусорном баке на заднем дворе дома. Там им и место. – Всё хорошо, – отвечает так легкомысленно, что сам не верит в свою ложь.– Просто вспомнил о кое-чём неприятном. –О, так мы сейчас быстро отгоним все плохие мысли из твоей прекрасной головы, – Гонук понимающе кивает, и, прижимаясь к пухлой щеке, нежно проводит носом, вырывая сдавленный смех с губ старшего. Он щекочет его талию пальцами, из-за чего Сок ярко улыбается и смотрит с искрами в глазах, объясняясь: – Я не боюсь щекотки. – Я знаю, но не могу удержаться от желания прикоснуться к тебе. Мэттью чувствует тепло. – Ты такой красивый. Ты это знаешь, верно? – Гонук обнимает лицо парня, с любовью смотря в его глаза. Тот в ответ молчит, лишь ластится к протянутым ладоням, и Пак, не долго сдерживаясь, прижимает к поддатливым губам. Он целует чувственно, растягивая и тяня старшего вниз. Сок без протеста позволяет откинуть себя на подушки дивана, притягивая Гонука ближе к себе и углубляя поцелуй. Он так любим им, правда? Рука Пака скользит по боку Мэттью, поднимая домашнюю футболку так, чтобы он мог коснуться рукой обнажённой кожи. Сок дрожит от этого контакта, и тихо стонет в поцелуи, поддаваясь ближе – его тело так сильно реагирует на любое прикосновение Гонука над ним. Он в его власти. – Я люблю тебя. Мэттью разочарованно смотрит на сдавленные тела: на трепет сердца под рубашкой Гонука, на опухшие от многочисленных поцелуев губы, на сжатые ладонями части тела. И плачет тихо так, что бы случайно не испугать. Он такой грязный.

…

Брюнет стоит в ванной, напротив большого зеркала. Всё думает, какой дурак решил установить панорамное стекло в таком ужасно интимном месте. Но ответ сразу же приходит — это он сам. Мэттью окидывает взглядом своё обнажённое тело, прикасается пальцами к чувствительным точкам, ведя темными созвездиями по коже. Считает каждый след оставленных пятен на животе, ощущая жгучие фантомы холодных прикосновений чужаков на своей шеи, ключицах, бёдрах. Мерзость. И так противно. В первую очередь от самого себя. Так сильно ненавидит, что хочет вырезать каждый миллиметр своей кожи, там, где касались не его руки. Разорвать горло, чтобы никогда больше не произносить ни звука. Распороть себе грудь и вытащить оттуда бьющиеся сердце, чтобы перестать чувствовать это. Даже если участки кожи были чисты, он все еще видит эту грязь. И эти воспоминания. Как будто он все еще был заперт в той темной комнате. Без какого либо куска одежды на себе. Без каких-либо чувств в голове. – Ты не виноват, солнце. Сильные руки обвивают его сзади, словно плющ, окутывающий хрупкую стену. Гонук улыбается ему в отражении; его волосы игриво развиваются в разные стороны, а сонные глаза за оправой очков быстро моргают, привыкая к яркому свету лампы. Только проснулся. Он шепчет что-то нежное, прикладывая поцелуй к влажному от воды плечу. Мэттью прижимает к груди, тяжело вздыхая. Слова греют его, жарче чем упомянутая звезда. Гонук его счастье. И его душа. Сейчас всё хорошо. – И ты веришь в эту ложь? Очередной парень прикасается к его телу и целует, спускаясь грязным языком всё ниже. « Как его зовут, ты хоть запомнил?» Мэттью не помнил. И ему не стыдно за это. Ему сейчас было мерзко. Тошнило так, что хотелось вывернуться наизнанку. – Ты работаешь лучше, чем тот Хэчжун, которого мне тогда подсунули. Да и личико интересное. Не идеал, но сойдёт. Воли ответить нет, потому Мэттью молчит, покорно смотря на пыльный ковер. Здесь бы убраться не помешало. Надо будет сообщить мисс Ким после сеанса. – Эй, ты здесь вообще? – сухая ладонь впивается в подбородок, заставляя поднять голову вверх. Мэттью прищуривает глаза – слишком ярко было в комнате. – Поработай лучше ртом, малыш. Руки тянутся к ремню. А Мэттью снова один в тишине. Возможно, он действительно виноват в своих грехах. Во всех сомнительных вечерах за бокалом вина и разговорах с незнакомцами, лица которых он не вспомнит на следующее утро.

…

– Представляешь, Хао недавно написал, чтобы мы опять собрались вместе. Он недавно вернулся из поездки к Тэрэ, и вот... Гонук улыбается ярко и не перестает говорить, жестикулируя для эффектности. Он полон эмоций, всё шагает по комнате, разгоряченный происходящими накануне событиями. Пак Гонук, как ожившее дыхание ощущается в воздухе. И Мэттью рад видеть его таким счастливым. – Как круто снова увидеть Джунхена, мы так давно не пересекались. А Ханбин! Думаю подрос уже, вымыхал знатно, хотя с того периода, как я его помню, он уже был хорош. А его сестра.... – Я уезжаю, Гонук. Пак застывает на месте, чуть не ударяясь по инерции в шкаф. Его счастье на губах в моменте замирает. Стекает разводами по коже, образуя рваную дыру на коже. Её можно будет зашить тонкими нитками? Останется ли шрам после этого? Гонук переводит нервный взгляд на стоящего в дверях Мэттью и наконец обращает внимание на красный чемодан, прислоненный к двери. Ведь вещи давно собраны. Они теплились в чемодане, подаренным младшим на их годовщину. В течение нескольких секунд после его слов Пак ничего не говорит. Он просто смотрит на Мэттью, как будто едва верит тому, что только что услышал. Тишина звенит в их открытом окне, заставляя сердце в конечном итоге отмереть. Будь осторожен. – Мэччу?... Куда ты уезжаешь, солнце? Но Мэттью молчит. Он по-прежнему стоит с этим чертовым чемоданом за спиной, в упор глядя в глаза Гонуку. Он любит. Так сильно любит, что умереть можно. Но он хочет быть честным. Хотя предательские слезы всё же вырываются наружу, пачкая белоснежную ткань. Он такой слабый. – Прости. Если сможешь... Боль оставалась с Мэттью, как бы он старался не чувствовать. Она поселилась глубоко внутри, там, где даже тишина звучит громче любого крика и смертью пахнем даже за окном. Очень страшно. Здесь так плохо, что даже любая выпущенная слеза забирает последние силы. И умереть так легко здесь, когда его объятиями ты убит, в поцелуях и прикосновениях живя так долго. Она спряталась в скорлупе страха, как убитый новорожденный птенец, никогда больше не увидевший большой мир. С табличкой: «навечно люблю» он оставляет поцелуй на каждой букве и уходит. Надеется, что правда навечно. “Все будет хорошо, солнышко.”