Вечерняя рыбалка

На озере стояла тишина, сравнимая только если с ночной, той самой, когда все добрые люди видят десятый сон в своих постелях, а за окном — ни ветер не свистит, ни листва не шелестит, ни дождь не накрапывает. Тишина такая, в которой даже вздох — как гром среди ясного неба. Этим громом были и хлесткие шаги Толстого, тощей собаки, принявшейся смахивать с шерсти остатки озерной влаги. Габор закрыл лицо руками и замахал ими, когда собака прекратила трястись. — Ну почему Толстый так делает?! — озлобленным шепотом прорычал Габор, вытирая об одежду влажные руки. — Наконец-то ты перестал кричать во все горло, — удовлетворенно и так же негромко ответил Лесьяр, вынул сигару изо рта и оглянулся на собаку. — Только уже поздно сдерживать себя. Толстый всю рыбу распугал. Надо было без вас идти. А теперь — всё… Оставили старика Лесьяра без ужина. — Как без нас? — зашептал Габор. — Ты обещал меня сводить на рыбалку на этой седмице. И Толстый бы обезумел один. Изнылся бы весь. — Вот потому-то ты и здесь, потому-то я с тобой и пошел. Ну и с Толстым, конечно. С ним бы я точно пошел, это я так… — Лесьяр махнул рукой и вновь затянулся сигарой. Габор насупился, сложил руки крестом и всем видом показал, что недоволен тоном Лесьяра, недоволен тем, что даже гипотетически он мог быть лишен этой рыбалки. Впрочем, довольно быстро он позабыл об этом и уже с интересом наблюдал за водной гладью, за тем, как совсем ничего не менялось последние часы. За исключением моментов, когда рыба все-таки клевала на наживку, и вода шла рябью, но Габор, переполненный эмоциями, реагировал на это знаменательное событие слишком бурно. Лесьяр лишь сдержанно хмыкал и укоризненно поглядывал на Габора. В стороне от них, сквозь камыши и высокие травы, пропрыгала бурая, круглая — как сдобная булка — жаба, и Толстый погнался за ней. Погоня не увенчалась успехом: жаба покинула берег и скрылась за углом в кустах. Толстый разочарованно и отрывисто завыл ей вслед, будто говоря: “я умираю тут со скуки, предательница!”. Или, по крайней мере, это Габор был уверен, что Толстому скучно наматывать круги по берегу в ожидании хозяина. Он кинул понурой собаке палку, попавшуюся под руку, но Толстый не выказал никакого восторга; тем не менее, будто из одолжения, Толстый подхватил зубами упавшую палку и понес к сидящим. Когда Габор уже протянул руку, чтобы забрать палку из пасти собаки, в его животе раздался певучий хор умирающих животных — или что-то сродни им, потому как хор этот был столь громок, что Толстый, напуганный, выронил палку на землю. Габор намеренно закашлялся, думая, что рык из живота чудом сольется с безудержным искусственным кашлем. Похлопав себя по груди, он угомонился и искоса поглядел на Лесьяра. Тот все так же раскуривал сигару — уже вторую за вечер — и даже ухом не повел. Когда пришла уверенность, что спектакль удался, Габор расслабился, но ненадолго: — Голодный, малец? — невнятно спросил Лесьяр, держа во рту сигару. Габор замотал головой, да так быстро, что перед глазами все поплыло, и он мягко прижал ладони к вискам. — Видно, птица какая гаркнула как дурная, — задумчиво проговорил Лесьяр. — Конечно, — Габор с той же силой утвердительно закивал. К удивлению своему, Габор получил от Лесьяра щелбан по лбу. — Ты, может, и кличешь меня старым, но я еще не глухой. У тебя такой вой стоял, что я как раз-таки чуть и не оглох от него. — Неправда! — Тут я приврал, ты это правильно подметил. Возьми мой кошель и найди там что-нибудь поесть. Сухари погрызи, в конце концов. Совсем озадаченный, Габор молча смотрел на Лесьяра, хлопал глазами и не мог решиться сделать что-либо. Закатив глаза, Лесьяр толкнул ногой кошель в сторону Габора. — Ну-ну. Не робей. Шарь, сколько тебе угодно. Как будто бы вовсе и не испытывающий смущения, Габор резким движением наклонился, подхватил кошель и уже медленно опустил в него руку. Искать долго не пришлось: на дне кошеля были завернуты в ткань несколько полежавших старых сухарей. Габор хотел было так и погрызть их, но Лесьяр ткнул его в плечо баклагой. С удовольствием разжевав сухарь и запив водой, Габор подумал, что не было ничего вкуснее этого высохшего кусочка хлеба. Толстый подошел к Габору вплотную и устремил глаза, полные надежды, на него. Габор побыстрее закинул в рот еще один сухарь и показал собаке пустые руки, которые она робко облизала. — Кайся: ты опять целый день не ел? Тяжело сглотнув сухари, Габор подавился, наскоро прокашлялся и сквозь этот кашель проговорил: — Может и не ел. Только полдня, а не целый день. Лесьяр вытащил удочку и к своему неудовольствию обнаружил, что наживка пропала с крючка. Раздосадованный, он вытащил нового червя. — Даже черви толще тебя будут. Ты совсем исхудал. — Конечно, ты ведь намеренно пожирнее подобрал! — возмущенно ответил Габор. Но следом буркнул: — Не мог я сегодня поесть. И не хочу я есть вовсе. — Рассказывай мне сказки, — Лесьяр забросил удочку, — небось, со Святополком опять дрался. Так ведь? — Нет! Не глядя на Лесьяра, Габор рассматривал давеча ушибленные об пол руки. Повисла тишина, и Лесьяр никак не способствовал тому, чтобы закончить неприятный разговор. Лесьяр выжидающе поглядел на него и потушил сигару. — Ничего особенного не произошло, — смиренно заговорил Габор, — я лишь сказал Анисье, что не бывать ей столько же доброю, как моя матушка, и не заменит она мне ее никогда. Может, погорячился, — вдруг оправдался Габор, заметив на себе взгляд Лесьяра, — знаю я. А она — давай рыдать, как будто умер кто. Я, по правде, опешил. Столько раз говорил это, никогда она не рыдала, а тут села на лавку — и как из ручья. Ну, я попытался ее утешить. — В самом деле? — лицо Лесьяра вытянулось, брови взмыли вверх, глаза округлились. Габор толкнул его в бок и продолжил: — Я не хотел обижать Анисью. Она хорошая, но никогда ей не бывать такой, какой была моя матушка — это невозможно, потому и не стоит над этим реветь. Так я ей и сказал. На правду не обижаются, но она обиделась, и это только подтверждает мои слова: матушка была великодушнее. — И стерпела бы обиду от тебя? — уточнил Лесьяр. — И не раз стерпела… Разговор ушел совсем не в то русло, на которое Габор рассчитывал, и он поспешил вернуться к рассказу: — В общем, я попытался ее утешить, но она только пуще разрыдалась. А тут и батя вернулся — я этого не ожидал, честно говоря. Он не стал разбираться, что произошло, ему достаточно было, что я стоял рядом с рыдающей Анисьей. Так что он за ворот схватил меня и давай… Габор слабо шлепнул себя тыльной стороной ладони по лицу. — Но я ничего ему на это не сказал. Как ты мне наказывал: я молчал, пока он орал. Анисья что-то говорила ему, но я уже не слушал, знал, к чему все придет. На самом деле, Анисья даже меня оправдала, ни слова не сказала о том, что я ей наговорил. Глупо это, батя ведь понимал, что она лгала, да и для него не имеет значения, что именно я сделал. Ну, а потом… Он меня уволок от Анисьи, швырнул на пол и все закончилось, как и всегда. За одним исключением… — М? — Лесьяр отвлекся, чтобы взглянуть на Габора, но совсем ненадолго — деревянный поплавок подозрительно дернулся, а поверхность воды пошатнулась. Но это был ложный сигнал, и поплавок так и остался непотревоженным. — Я не удержался и укусил его за руку. Больно укусил — он даже от меня отстал, — гордо добавил Габор. Лесьяр прыснул и зажевал губы, раздумывая о чем-то. — Я тебе, конечно, советовал не лезть с ним в драку, больно мал ты еще, чтобы дать хоть какой-то отпор. Но, смотрю, ты зубаст. — А то, — Габор просиял, решив, что это была похвала. — Но толку с этого все равно мало. Он ушел, а я остался в своих покоях до самого вечера. На ужин я не пришел. А потом через окно вылез и сюда прибежал. — Н-да… Передав Габору в руки удочку, Лесьяр достал баклагу и сделал несколько крупных глотков. Он глубоко выдохнул и вытер рукавом влажную бороду, а пустую баклагу убрал в кошель. — Прекрати убегать через окно, — наконец сказал он, — я же говорил тебе. Твои припадки редкие, да меткие. Полетишь кубарем из окна, и поминай как звали. И не хмурься так, знаю, что ты думаешь сейчас. Лучше с Анисьей не враждуй, а стань ей другом. Тогда и вылезать из дома через окно не придется. Неплохая она девушка, а ты взъелся на нее, малец. Зря ты так. Сам говоришь: защищала тебя от отца. Есть в ней доброе начало, ничуть не хуже, чем в твоей матушке. — Нет! Лесьяр с силой потрепал Габора по голове, из-за чего короткие рыжие волосы встали ежиком. — Это мой тебе совет. Делай с ним, что сам посчитаешь нужным. — Вот уж твои советы иногда такие… как сказать… Клюет!!! Было заметно, каких усилий Габору стоило не заорать это во весь голос. Он замешкался, но Лесьяр невозмутимо обхватил его руки своими и помог дернуть удочку на себя. Габор в нетерпении затопал ногами, то ли желая вскочить, то ли не зная, куда себя деть. Вокруг носился Толстый, приглушенно лая, но вскоре перестал, остановился и замахал хвостом. Рыба вся издергалась на крючке, мечась между водой и берегом, и Лесьяр наклонился, потянул на себя леску. — Карась, — сказал он Габору, — не дохляк. Надо было удочку тебе сразу отдать, тут же все пошло как по маслу. — Совпадение. Я просто не успел напугать ее. — Даже не поспоришь, — усмехнувшись, ответил Лесьяр, пока вынимал из рыбы крючок. — А ужин нам теперь обеспечен. Пиром не назовешь, но уже лучше, чем ничего, верно? Сейчас разведу костер, пожарим да разбежимся. Без лишних слов Габор встал, чтобы достать заранее заготовленный хворост и переложить в кострище. Габор отошел в сторону, набрал несколько веток, подгоняемый Толстым — он силился выхватить парочку хворостинок, — и резко развернулся, подбежал к Лесьяру, достававшего вещи для розжига костра, заглянул ему в лицо: — Послушай, а ты куда пойдешь: в Полудне или Зыбежь? — В Полудне, видно. Поздно уже, не доберусь до Зыбежа до ночи. — А можно я с тобой? Лесьяр призадумался, опустив глаза на землю, и Габор почувствовал, как острый хворост впился в потные ладони. Ответа все не поступало, Лесьяр держал в руках кресало, чрезмерно внимательно его осматривая. Габор хотел было добавить, что никто не хватится его в покоях, и что он чуть свет вернется завтра домой, так что никто и не заметит пропажи. Но Лесьяр наконец заговорил: — Можно. Кресало умеешь использовать? Отбросив хворост на землю рядом с кострищем, Габор отобрал кресало и сел на корточки: — Конечно, умею, старик. Память подводит тебя, — намеренно тихо пробубнил Габор. — Ты же меня и учил! Лесьяр ткнул его тростью в бок, и Габор с хохотом повалился на землю. Толстый подбежал к нему и стал вылизывать ему щеки, отчего Габор захохотал пуще прежнего. — Я же сказал: я еще не оглох, — назидательно, но с улыбкой добавил Лесьяр, — грубиян.