Гнев

      Майк сглатывает образовавшую во рту вязкую слюну и пытается спокойно выдохнуть. Но слюна, вмиг затвердевшая и превратившаяся в шерстяной ком, застревает где-то в гортани и предательски не двигается, вызывая спазм — выдохнуть также не получается: для этого, оказывается, нужно сначала вдохнуть. Так что Майк мгновенно меняет порядок действий и негромко, но спешно втягивает в лёгкие воздух за пару секунд до того, как их болезненно стягивает изнутри. Внутри расползается неприятное чувство. И нет, вовсе не из-за холодного ноябрьского воздуха. И даже не из-за кома в горле. Майк чувствует расползающийся в груди ужас, когда смотрит в спину брата. Лео стоит прямо, по-особенному прямо, статно и непоколебимо, но тем не менее вовсе не статично — стóит врагу появиться в поле зрения, как он, не раздумывая, тут же бросится на него со скоростью гепарда, грацией пантеры, скрытностью тигра и величественностью льва. Но, судя по вмиг испуганно притихшему вокруг них миру, врагам теперь не обязательно появляться самостоятельно — лидер намерен найти их сам. — Что? — переспрашивает Лео, но в его голосе не слышится удивление. Это даже не вопрос — лишь раздражение и злость, отчаянно, но безуспешно прикрытые знаком вопроса. Майк знает, что его услышали — и реакция Лео лишь подтверждает это. Он делает несколько шагов вперёд — сердце отчаянно бьётся, пуская по телу нервные импульсы и почти истеричную дрожь — ему не хочется повторять сказанное несколько раз: это разозлит лишь сильнее. Но бежать некуда, капитулировать поздно, оправдываться глупо, промямлить нельзя, отшутиться тоже — и Майк наконец понимает, что в его горле, вызывая асфиксические спазмы, застрял совсем не инородный ком, а собственное сердце. И от этого понимания дышать становится лишь тяжелее. — Я говорю, что мы с Рафом сами виноваты, Лео. Правда. Не веришь мне, тогда спроси у него, он подтвердит, что это мы первые начали. Конечно, Раф подтвердит. Даже зная, что это неправда, даже зная, что нагло врёт в глаза своему лидеру — если Майк попросит, если Майк посмотрит на него умоляюще, если Майк на колени встанет и начнёт кланяться в просьбах солгать, если он устный договор с ним подпишет — Раф согласится и соврёт, потому что ему самому будет легче убедить себя и окружающих в том, что он зачинщик, чем согласиться с тем, что он так просто попался на чужой черепахоловный крючок. Лео не оборачивается и не отвечает — но Майк видит, как больно напрягаются его мускулы, как вены на руках непроизвольно вздуваются и пульсируют так, что сердце от истеричного стука пережимает трахею и поднимается выше, желая как можно скорее и мерзче вылезти изо рта по асфальт, чтобы наконец успокоиться и остыть. И Майк чувствует в себе неконтролируемый, почти животный ужас и резкое желание ретироваться, но он делает ещё несколько шагов вперёд — ему всё ещё страшно — потом ещё несколько и ещё. Он осторожно подходит к неподвижному брату со спины. Они одного роста — Майк всё равно ощущает себя меньше. — Лео, я говорю правду, — Майк видит, как брат пытается не сжать ладонь в кулак, и давит в себе вздох: Лео знает, что Майк врёт и оттого злится ещё сильнее. Майк продолжает свою попытку: — Дон наверняка нас уже потерял. Пойдём домой. Пожалуйста. Он аккуратно, по-своему нежно кладёт руки на чужие плечи — и чувствует под своими пальцами лишь камень, нагревающийся, но закономерно не тающий от чужих прикосновений. Они стоят так недолго — Лео руки не сбрасывает, но и не притягивает, и Майк расценивает это как маленький, почти невозможный шанс смягчения и долгожданного сглаживания углов и, показывая из пустоты белков свои добродушные тёплые глаза, пытается обнять брата за шею. И получает за это по рукам. — Хватит, — голос Лео на грани с рычанием. Майк послушно отшатывается в сторону и опускает руки, незаметно потирая болезненно ушибленные кисти. — Ты не слышал, что я сказал тебе? — Майк неопределённо кивает, не зная, как именно безмолвно согласиться с тем, что он слышал. — Тогда почему ты всё ещё стоишь? Лео не повышает голос — и всё же чуть оборачивается к брату, на мгновение будто перестав контролировать свою злость. Зрачков в его глазах не видно — в голове Майка проносится лихорадочная мысль о том, что он не помнит, какого они цвета. Он несколько дёрганно кланяется — он надеется, что это сквозящее приторной покорностью и преданностью действие немного приведёт Лео в чувства, и он отпустит ситуацию без боя — и наконец, похрамывая, двигается с места. Лео, не дожидаясь его, разворачивается и уходит первым. Майк послушно идёт вслед за ним, не решаясь ни догнать, ни перегнать, ни тем более окликнуть, хотя второе действительно имело бы смысл — с учётом того, что Лео взял его с собой исключительно на правах проводника до пункта назначения, было бы логично, иди он впереди; но Лео двигался безоговорочно уверенно в своём маршруте, и Майку ничего не оставалось, кроме как поражаться и восхищаться интуицией брата, вместе с тем до состояния мелочного и гадкого репликона желая и молясь, чтобы тот всё-таки сбился с идеально намеченного пути и заблудился, так и не дойдя до нужного места. Майк потупил взгляд — он уже сто раз пожалел о том, что вообще позволил Рафу зайти на территорию Драконов: нужно было всеми правдами и неправдами, слезами и криками, мольбами и угрозами, но вынудить его повернуть назад. И плевать на ревущую, избитую и […] — Майк не хочет об этом думать — в переулке девушку, слёзно проклинающую всю драконью банду и уже совсем не волнующуюся о том, что с ней будет, если те самые уши услышат её проклятия. Майк негромко вздыхает — да кого он обманывает? Как может быть плевать на такие вещи? Как он, как Раф смогли бы молча пройти мимо, а потом забыть и не вспоминать? Не испытывать угрызения совести. Раф всегда был Рафом — вспыльчивым, властным, всеобъемлющим и по-своему справедливым. И Майк никогда не умел — не мог — сопротивляться его порывам, не втягиваться в его внезапные авантюры, давать нормальные ответы на его подколы или хотя бы просто говорить «нет». Майк не умел — Майк и не хотел. Особенно в последний раз. ____ Это была идея разума, обречённого горем за другого человека — разума справедливого, но наивного и глупого; разума, отключенного от реальности; разума, идущего на поводу у собственных чувств и эмоций, даже если они ничего хорошего ему в перспективе не сулили. Но Майк понял это слишком поздно — слишком поздно понял это и Раф: они уже были на территории врага. И Майк мог бы сказать, что это всё было исключительно плёвым делом: Драконы хорошей боевой подготовкой редко отличались — Хан, должно быть, единственное исключение — поэтому раскидать их по разным углам, оставив в стенах трещины на память, не было бы особой проблемой: они делали это уже сотню раз — сделают и в сто первый. Не сделают. Потому что когда девушка, что плакала и извивалась в переулке от ненависти и боли, вдруг вышла из импровизированной толпы вперёд; когда следом за ней появился довольно улыбающийся Хан; когда толпа стала сгущаться и стремительно окружать — Майк наконец окончательно осознал, что их, доверчивых и до ужаса неравнодушных к чужой жизни, загнали в элементарнейшую ловушку, которая могла даже и не сработать, если бы они были чуть более чёрствые и бездушные. Раф, что удивительно, не злился в привычном плане — это была злость из разряда: «Что, твари, не можете нас в честном бою победить, поэтому к уловкам прибегаете?!». И, честно, Майк хотел бы испытывать нечто подобное — это, возможно, принесло бы некоторое удовлетворение или хотя бы уверенность — но поднявшиеся в душе тоска и разочарование от жизни настолько перекрыли остальные эмоции, что он уже и не задумывался ни над мотивацией этих людей, ни над моралью, ни над честью — лишь бы наконец выбраться. Каким образом им всё-таки удалось смотаться оттуда, Майк не помнит — помнит лишь, как тащил истекающего кровью Рафа. Своих эмоций тоже не помнит, наверное потому, что их не было — ни страха, ни обиды, ни злости, вообще ничего. Он даже не чувствовал вес брата, которого, в обычной ситуации, поднимал с огромным трудом — до такой степени в груди и голове было пусто. Почему Рафу досталось сильнее, чем ему, он также не помнит — но предполагает, что тому просто повезло меньше: справиться один на один с Ханом всё же проще, чем отбиваться от столпища окруживших тебя неадекватных головорезов. Лицо Дона, когда они появились на пороге, выражало нечто среднее между растерянностью и циничным спокойствием. Он молча перехватил Рафа — Майк сначала не хотел его отпускать, а потом, словно приколоченный к брату гвоздями, как к доске, стоял над ним до тех пор, пока тот ни пришёл в себя. Дон — спасибо ему огромное — ни единого вопроса так и не задал, молча принявшись оказывать медицинскую помощь. Лео тоже вопросов не задавал. Поначалу. Недолго. Потом — когда Раф спустя непродолжительное время очнулся, и гвозди — и кровь — связывающие Майка и Рафа, стали из невидимой доски вываливаться — Лео мягко, но требовательно взял здорового брата за руку и отвёл в сторону. А потом он разозлился — Майк понял это по тому, как тот всё крепче и больнее сжимал его руку, пока Майк, изначально не собиравшийся лгать, на ходу придумывал новую историю, всё сильнее ощущая на себе давление чужих ладоней и всё стремительнее осознавая, что ему не стоило — даже начинать диалог — произносить уже вылетевшую из глупого рта фразу: «Это чуточку напоминало ловушку, но не думаю, что это действительно была она, иначе бы…» Майк замолчал, в уголках глаз уже начинали собираться не менее глупые слёзы то ли от слишком болезненной хватки на его руке, то ли от осознания глубины ямы, в которую он только что закопал и себя, и брата. Майк выдернул руку — Лео, казалось, даже не заметил этого. Он был зол — И Майк это видел. ____ Тучи сгущаются — Майк поднимает глаза к небу и молится всем богам, чтобы поскорее пошёл ледяной ливень и остудил гневный пыл его старшего брата. Он опускает взгляд и смотрит брату в спину. Самое страшное и по-настоящему опасное заблуждение как их врагов, так и их семьи — это утверждение, что Лео спокойный. Ведь это не просто ложь самому себе — это верный путь в могилу без надгробия и без гроба. Это точно такой же показатель наивности, как и многие другие, которые Майк видел и которые он сам демонстрировал. Это попытка успокоить в первую очередь себя: спокойный противник ведь не станет лишать тебя головы только лишь за то, что ты ему не понравился или как-то не так взглянул в его сторону. Но из спокойных в семье был только отец — да и то, как казалось Майку, это было правдой лишь отчасти: он казался таковым только на общем фоне и только тогда, когда его особо не трогали. Праведной злости в отце было достаточно, но он научился её-…

Скрывать?

Подавлять?

Игнорировать?

…-не суть важно. В Лео же гнева было по праву даже больше, чем в Рафе — и пускай последнего считали ходячей бомбой с то включающимся, то выключающимся таймером, огонь ярости в нём хоть и был разрушительным, но вспыхивал быстро, выплёскивался и проходил до следующего взрыва. В Лео такого не было. Таймер в нём молчал всегда — даже тогда, когда он уже должен был начинать пищать и выть не хуже любой сирены, оповещая окружающих о том, что пора прятаться по углам и запираться на замки. В нём таймер всегда показывал одиннадцать часов до полуночи — на деле же оставалось меньше пяти минут. В нём злость, негодование, гнев, раздражение копились долгими днями и месяцами, внешне ни во что и ни на что не выливаясь — хранились в нём, вечно томящиеся на медленном огне, чтобы в конечном итоге не выплеснуться, нет: начать медленно выходить из самого корня души, из самой сути хвалённого, но переоценённого спокойствия, чтобы медленно перетравить всё, что мешало ему и было ненавистно ему, чтобы избавиться от всего, что злило его. Чтобы избавиться от всего, что причиняло вред его семье. И Майк видит это — он знает эту сторону его характера, он знаком с ней, а она знакома с ним; он старается не пустить её длинные руки к брату; он боится её, он ненавидит и презирает её сильнее, чем собственный гнев или обиду. Потому что Майк знает, что злится на других. Потому что Майк знает, что брат злится на себя. Поэтому он уходит как можно дальше от дома, как можно дальше от семьи — у него бомба замедленного действия, он не хочет, чтобы она рванула на них. Оттого Майк продолжает послушно идти за ним — ярость уже закипела и не успокоится до тех пор, пока не будет исчерпана окончательно. Майк вновь поднимает глаза к небу. Темно. Холодно. Но сухо. А раз так, то Майку придётся снова остаться до самого конца. До конца — пока не запахнет сыростью.

***

      Майк молча наблюдает за тем, как от трети всей группы Драконов, которой не повезло оказаться застанной в том же месте, где они и распрощались, не остаётся и следа. Удовлетворения это не приносит — напротив, стойкое желание выйти под ливень [и там, пожалуй, и остаться] — лишь возрастает. Хочется вдохнуть лёгкими запах сырого асфальта и промокшей резины, взглянуть на бензиновые радужные разводы, слившиеся в своей яркости с детскими мелками; хочется почувствовать на своей коже влагу, хочется промокнуть до нитки, замёрзнуть, а после вернуться домой и согреться — даже если знаешь, что дома будет холоднее, чем на улице; даже если знаешь, что никто не оценит такой странный жест ненастоящей свободы. Даже если знаешь, что ты уже пообещал себе остаться до конца. Променять запах петрикора на духоту помещения, променять звуки ливня на брань, ругань и крики, ответом которым служит гневливое и отчасти самодовольное молчание, променять эмоции и желания на утопленные в горе и злости чувства. Променять дождь на кровь — вот что значит оставаться до конца. И Майк всё же был к этому готов. Лео выверенными годами, отточенными в тренировках движениями режет быстро, метко, глубоко и точно, не оставляет шанса подняться или нанести ответный удар — он уклоняется и бьёт, уклоняется и бьёт, уклоняется и бьёт, и бьёт, и бьёт, и на поле битвы, кажется, нет никого ни лучше, ни непобедимее его. Он действует чисто — кровь не летит в разные стороны, не плещется чёрным фонтаном, не ударяет в глаза своим рубиновым блеском; она просто течёт из зажатой шеи по пальцам, а вместе с ней течёт на пол и тело, а вместе с телом утекает и жизнь, а там уже и не важно, где и когда ты умер: ни гроба, ни надгробия предоставлено не будет. Не от Лео, по крайней мере. Майк задерживается взглядом на одном из умирающих Драконов — тот смотрит в ответ с нескрываемым ужасом и осуждением: «Твой брат — дьявол!», — кричат глаза, и Майк отвечает им тем же ядовитым взглядом, не вкладывая в него ничего особенного. Этот человек всё равно умрёт — уже нет смысла заморачиваться с ответом. Он и сам знает, что брат страшен в гневе. Он видел, он правда видел и увидит ещё множество раз — ещё сто и один, если это потребуется и если это будет означать, что таймер «одиннадцать часов до полуночи» станет наконец показывать верное время. Брат действует чисто, но Майк не может отделаться от мысли, что сама комната, сами люди здесь слишком грязные, чтобы возможно было остаться в белом и не испачкаться. Сама ситуация слишком грязная, чтобы возможно было не запятнать себя. Запах крови всё же мерзок до тошноты — Майк пытается не дышать, но лёгкие сводит судорогой и вдохнуть всё же приходится: ничего не меняется, мутит сильнее и круче. Майк радуется, что здесь нет Дона: тот с детства ненавидел и кровь, и бессмысленную жестокость — и если к первому он со временем привык от безысходности, то ко второму относился всё так же плохо. Майк радуется, что здесь нет Рафа: тот навряд ли бы оценил данный акт мести — потому что странно мстить за ещё живых братьев. Тем более, если один из них вернулся более чем целёхонький. Майк радуется, что здесь нет отца. Но всё же жалеет, что его в принципе нет — потому что и сдерживающих факторов теперь нет. А сдерживать ярость Лео как-то всё-таки надо. Майк наконец отрывается от созерцания трупа и смотрит на брата. Тот стоит к нему спиной и тяжело дышит: его стан всё такой же ровный, величественный, прямой, несгибаемый — но во всей его сущности чувствуется резкий спад напряжения и нервов. Теперь он действительно похож на спокойного и уравновешенного лидера, каким привыкли представлять его окружающие. Майк неспешно подходит к нему со спины и кладёт руки ему на плечи. Они одного роста — но Майк всё равно чувствует себя меньше. Но это не пугает его — он опасается лишь того, что придётся дышать этим смрадом дольше ещё пяти минут. Майк обвивает руками его шею и тяжело кладёт на чужое плечо голову. Лео не сопротивляется, и Майк наконец выдыхает. Ливень всё ещё идёт — Майк надеется успеть выбежать на улицу и от души промокнуть до того, как он закончится. Лео несколько резко берёт ладонью чужие руки — Майк чувствует, как вторая опускается ему на глаза, окончательно закрывая и без того немногочисленный свет. Он не понимает, зачем брат это делает, но не спорит — если Лео легче думать, что Майк ничего не видел и не увидит, то так тому и быть. Он готов немного подыграть ему. ____ Ладонь уходит с глаз. Светло. Тепло. И сухо. А внутри абсолютная сырость.