Хроники Неверленда

Одной из главных проблем Туссента уже который год является деятельность ганз. Даже сегодня отдаленные от Боклера, столицы княжества, территории страдают от бандитов. Благодаря гвардейцам и странствующим рыцарям, конечно, в город они сунуться и не подумают, но и с привычных мест обитания уходить не намерены: руины дворцов, заброшенные поселения до сих пор кишат разбойниками.       В прошлом такие проблемы решались более радикально. Во время очередного набега одна из правящих ганз захватила винодельню Бельгаард. Доподлинно трудно установить, кто это придумал, но во время пьянки все бандиты были отравлены. Изначально, по воле жителей, их тела должны были сжечь, но один богобоязненный дворянин посчитал, что так поступать негоже, пусть даже с отъявленными мерзавцами. Потому, за его счёт было открыто кладбище Мер-Лашез, где и захоронили разбойников. Надолго забыть о случившемся не вышло. И не потому, что случай оказался крайне жутким. Он оказался настолько чудовищным, что простому кмету и представить трудно – те самые бандиты вернулись вновь, на этот раз — в виде призраков. Слава богам, изгнать злобных духов вызвался рыцарь Рамон из Гишона. Благосклонность богов длилась недолго. К сожалению, не справившийся со своей задачей рыцарь погиб в бою. Местные возвели его в мученики и похоронили в склепе на всё том же кладбище Мер-Лашез. Именно этот случай рыцарской доблести и чести, описанный в книге Александа де Оссенда «Чудные обычаи туссентцев» до умопомрачительной восторженности тронул Джисона настолько, что еще в детстве он непоколебимо решил следовать этому пути. Собственной армией Туссент не располагал, потому в вопросах охраны границ и поддержания порядка полностью полагался на Княжескую Гвардию и сословие странствующих рыцарей. По традиции княжества, после акколады новопосвященный рыцарь должен принять обет или клятву и отправиться странствовать, совершая подвиги и занимаясь прочими присущими рыцарю делами. Конечно, странствующие рыцари Туссента не обладают ни жесткой организационной структурой, ни принятым регламентом – их служба основывается лишь на личной вассальной присяге и обычаях княжества. Зато они широко известны своей вычурностью и претенциозностью: дотошное следование рыцарскому этикету, исключительная манера речи, экстравагантные жесты и подчас наивное поведение — все это является едва ли не визитной карточкой воителей княжества. Словом, рыцарство окружено ореолом романтики с возвышенными представлениями о чести, добродетели и долге. Рамон из Гишона с кладбища Мер-Лашез, например, как раз был прославлен именно этим. Джисон с нездоровым упоением, снова и снова перечитывая страницы с подробным описанием рыцарского подвига, страстно желал стать таким же храбрым, отважным и благородным. Увы, блеск латных доспехов был слишком ослепительным, позволяя скрывать все откровенное убожество и нравственный упадок, постепенно поглощающий прекрасный образ рыцарства. И уже совсем вскоре после акколады, по мере знакомства со всеми тонкостями дела и отдельными его представителями, Джисон начал все больше убеждаться в этом. Он видел, как эти благородные мужи, предавая едва ли не каждую из пяти добродетелей, совершают самые гнусные поступки, пользуясь своим статусом как прикрытием. Одни в погоне за богатством связывались с преступным миром и не гнушались наёмных заказов, ввязываясь в конкурентную борьбу виноделов и купцов, другие унижали женщин, издевались над слабыми, полагаясь на свое положение в обществе и, что хуже всего, оставаясь безнаказанными. Таких, безусловно, было не большинство, но Джисону, как человеку, с детства движимому честностью, было тошно находиться даже в этом смраде лжи. Просто так отказаться от титула он не мог. Тем более, оставаясь в Туссенте. Подобные размышления всё чаще стали угнетать его, и он приобрел привычку гулять ночью в одиночестве на том самом кладбище. Размышляя о том, как же избавиться от этой ноши и обращаясь с немым вопросом к надгробию с возложенным на него мечом Casus Foederis и выгравированной клятвой рыцаря. Кроме былых теней от призрачных бандитов на кладбище бывает полно и других тварей: растений-архиспор, псов-баргестов, трупоедов, даже кикимор, облюбовавших туннели под могилами. Но в эту ночь было особенно тихо.

***

В наше время высшие вампиры на континенте живут разобщенно, поодиночке, что связано как с их малым количеством, так и с тем, что они в отличие от людей, не социальные существа, а потому им не требуются другие вампиры для комфортной жизни. Некоторые, всё-таки, несколько имеют склонность к эмпатии и межличностным связям, поэтому уединенная жизнь может казаться им в определенной степени тягостной. Еще более тягостной она становится в изгнании. У вампиров есть собственные правила и законы, которые складываются в своеобразный кодекс чести. Такой кодекс в первую очередь призван обеспечить безопасность вампиров как расы, а потому он предписывает не раскрывать своей истинной природы людям. Одно из правил, несоблюдение которого грозит полным изгнанием, предполагает полное уничтожение нежизнеспособных останков высшего вампира. Учитывая то, что любые раны и травмы высшие вампиры могут регенерировать за определенный промежуток времени, что делает невозможным навсегда убить их ни одному существу, кроме другого высшего вампира, причины для конфликтов смертоносного характера крайне серьезны и возникают редко. В подобный конфликт однажды попал ближайший друг и верный союзник Минхо. Вампир крайне сильно переживал кончину своего собрата, что попросту не смог соблюсти важнейшее правило негласного кодекса. Проявление подобных чувств было настолько чуждо вампирам, что критически усилило их недовольство подобным беззаконием. Жизнь в вечных скитаниях со временем притупила чувства и переплелась с врожденной жаждой к знаниям и привела вампира в Туссент, где по его предположениям, хранилось избыточное множество уникальных экземпляров письменных источников истории высших вампиров. Исследования он проводил неспешно, параллельно занимаясь изучением других сфер возможной деятельности, что было продиктовано избытком времени ввиду бессмертия. В качестве периодического пристанища Минхо избрал пустующий склеп на Мер-Лашез, где не только поселился, но и устроил вполне неплохо оснащённую мастерскую, позаимствовав оборудование из эльфских развалин, удобно соседствующих с местными катакомбами. Очередную из множества ночей Минхо решил посвятить не исследованиям руин вампирских замков, а сбору мандрагоры, которую использовал для варки самогона. На удивление, эльфские реторты, перегонные кубы и дистилляторы прекрасно для этого подходили. Обычному человеку для защиты от токсичности были бы необходимы маска и перчатки, но неуязвимый вампир спокойно орудовал почти голыми руками, вытаскивая похожие на человеческие тела реповидные корневища из рыхлой земли. Внезапно, его крайне обостренное обоняние потревожил нетипичный для этого места, едва уловимый запах – лошадиный пот. Вампирские способности давали наивысшую гарантию того, что он может противостоять кому угодно, поэтому Минхо спокойно продолжил вытаскивать мандрагору из земли. Через минуту пришлось не только снова отвлечься, но и нахмуриться. К уже более отчетливому запаху прибавился звук невнятного бормотания. Настолько странного, что торбу с мандрагорой пришлось отложить и слегка присесть у могильной плиты, чтобы без страха быть замеченным понаблюдать за источником звука. Бормотание, по мере приближения стало более четким, теперь можно было различить некоторые слова. Звучало всё так, будто человек эмоционально с кем-то спорил, время от времени что-то восклицая. Странность же заключалась в том, что предполагаемого оппонента в споре слышно не было – говорил только один человек. Через некоторое время в нескольких метрах от себя вампир различил фигуру молодого человека с темными волосами чуть ниже плеч, в белой рубашке под воротом которой красовалась цепочка с рыцарским гербом. Он шел по тропинке в сторону надгробия странствующего рыцаря, эмоционально размахивая руками и громко рассуждая о какой-то несправедливости. Минхо так позабавило это зрелище, что он даже не заметил, как впервые за долгие годы жизни в одиночестве искренне улыбнулся.

***

После длительного монолога о глупых традициях, всячески запрещающих странствующему рыцарю оставить свое дело и покинуть княжество, Джисон тяжело вздохнул и поджал губы. Он привык, что на старом кладбище всегда один, потому, даже не осматриваясь, направился в сторону могилы Рамона из Гишона, где обычно проводил большую часть времени в подобных вылазках. Поприветствовав усопшего рыцаря, молодой человек аккуратно присел на траву у могильной плиты. С этого места открывался чудесный вид на Боклер. Даже поздней ночью столица, известная как город празднеств, продолжала жить, мерцая яркими огнями, означавшими, что жители и гости города все еще бодрствуют, пребывая под действием самого изысканного и дорогого вина. Думая о тошнотворности этой напускной помпезности, Джисон даже не заметил, как сзади к нему приблизился человек. «Доброй ночи» - мягкий голос, внезапно раздавшийся в ночной тишине показался слишком громким и заставил рыцаря вскочить на ноги, задев головой свисающие ветви дерева. Джисон увидел перед собой мужчину в бежево-сером камзоле, поверх которого был надет чёрный стёганый жилет до колен. На руках были перчатки без пальцев со странным символом, а через плечо была надета торба, за ремень которой он держался. Лицо имело аристократичные черты: утонченные и невероятно красивые. На первый взгляд, все казалось совершенно обычным, за исключением крайней степени бледности внезапного наблюдателя. «Вы что здесь делаете?» – после недолгой паузы, вызванной неожиданным появлением человека на безлюдном кладбище, Джисону было трудно подбирать слова, не говоря уже о том, чтобы контролировать наивысшую степень удивления выраженное на своем лице. Минхо улыбнулся, не разжимая губ – целый второй раз. Потом указал на торбу: «Собираю мандрагору». Джисона еще сильнее шокировала полнейшая невозмутимость бледного мужчины. Он промолчал. «Я могу присесть?» – вампир указал на надгробие и, получив быстрый кивок, приземлился на каменную плиту. – «Не переживайте, я делаю из нее самогон». Слова никак не разрядили обстановку, напряженный рыцарь только поднялся, присев на надгробие напротив, чтобы не быть в более уязвимом положении. Он покосился на начатую бутылку с предположительно мандрагоровым самогоном – слегка желтоватой полупрозрачной жидкостью. Вампир достал пробку и сделал глоток прямо из горла: - Минхо, - передал бутылку человеку, поневоле ставшему его ночным собеседником. - Джисон, - рыцарь взял самогон и пригубил немного, даже не поморщившись. – Удивительно. - Не стесняйтесь. У меня еще много.

***

Между молодыми людьми возник взаимный интерес, признавать который, по крайней мере вслух, никто не хотел. Минхо не помнил, когда последний раз встречал такое непосредственное и искреннее существо. Может быть виной была его жизнь, длиною в несколько веков, треть которой он провел в полном отсутствии кого-либо разумного вокруг, но парень его определенно забавлял. Джисон же наконец мог выговориться кому-то, кто просто слушал, загадочно улыбаясь и не позволяя себе не то что возражать и спорить, но даже прерывать его эмоциональный монолог о моральном упадке, бессмысленности добродетелей и желании сбежать. Может быть их сблизила и необычная обстановка, но алкоголь, по мере его исчезновения, тоже оказывал влияние: формальности и этикет, несмотря на непродолжительное время знакомства можно было отставить, перейдя к обсуждению более личных тем и переживаний. - Сдается мне, после твоего самогона люди такое говорят, что в жизни не сказали бы на трезвую голову. – делая очередной глоток, заметил Джисон. - И о чём бы мне не хотел рассказывать странствующий рыцарь? - У всех есть свои тайны. - Согласен с тобой целиком и полностью. Я уверен, время от времени стоит делиться ими с кем-то. – вампир посмотрел в сторону города, оставляя на этот раз бутылку с самогоном без внимания. - Столь утончённым образом ты пытаешься разузнать, достаточно ли я пьян, чтобы сболтнуть лишнего? - Я вообще люблю непрямые вопросы. – все еще не глядя на собеседника, Минхо снова улыбнулся. Первый за длительное время разговор настолько расслабил его, заставляя отвлечься на собственные мысли, что, казалось, задуматься о том, как бы не выдать свою сущность человеку, не было и причины. В ту же минуту он об этом пожалел. Легкая улыбка медленно сползла с лица Джисона, когда он заметил два острых клыка. Он почувствовал, как похолодело его лицо от подбирающегося страха. По привычке, хотел схватиться за рукоять меча, но на поясе, увы, ничего не висело. «Я не хотел тебя пугать... - вздохнул вампир, разворачиваясь лицом к рыцарю. – Могу уйти, если желаешь». Минхо был готов к любой реакции, потому что заботило его лишь то, что снова нужно будет покидать свое пристанище. Но Джисон снова его удивил, взяв бутылку с мандрагорой в руки и сделав большой глоток. - Задам тебе вопрос, на который все хотели бы знать ответ. Как это – не жить? - Не жить... – Минхо глубоко вздохнул, искренне тронутый тем, что у молодого человека не возникло желания бежать или убить его. – Понимаю. Ты хочешь, чтобы я тебе сказал, что человеческая вера в богов имеет хоть какие-то основания. Но я не знаю. Вампиры слишком отличны от людей. - А ты был мертв? - В людском понимании смерти – да. Это трудно объяснить. Я чувствовал некое беспокойство. Что-то чего я не мог назвать, потому что не понимал. Только после перерождения я осознал, что это был холод. И невообразимый страх. – заглушить глубокое зарытые и запертые на тысячу замков воспоминания сейчас не помог бы и десяток бутылок самогона. - Это интересный опыт, наверное. - Мне не с чем его сравнить. Ты же понимаешь, мы воспринимаем смерть иначе. Нам чужда ваша привязанность к жизни. Вы смертны, следовательно, про вас изначально известно, что вы умрете. – он взглянул на Джисона, допившего остатки из бутылки. – Это только вопрос времени. Чем отличается смерть в двадцать, сорок, или сто лет? Каждым завладели свои собственные мысли. Но оба взглянули в сторону живого, яркого и шумного пейзажа города.