Мой любимый предатель

*** Арсений не знает как ему быть. С одной стороны, сейчас перед ним стоит самый близкий и родной человек на свете, роднее даже чем он сам себе. С другой стороны — абсолютно чужой и незнакомый. — Ты говорил, что со мной навсегда, — произносит он дрогнувшим голосом, однако старается изо всех сил держать лицо. Погода сегодня пасмурная, волосы треплет холодный ветер, тело продрогло до костей, а глаза… застыли. Только от ветра ли? — У меня не получилось, — отвечает ему тот самый близкий и родной человек. — Ты говорил, что никогда не оставишь меня, — Арсений смотрит в упор, боясь пошевелиться, он боится, что всё сейчас растворится как пыль и даже этих минут у него не останется. — Я не смог. — И всё? Вот так просто? Просто «не смог»? Это всё, что ты мне скажешь?! — Мне с ним лучше, Арс… Всего несколько слов, которые разбивают вдребезги все внутренности и режут сердце сильнее самого острого ножа. Арсений смотрит на Антона пустым взглядом, хотя именно в этот самый момент всё нутро разъедает жгучая кислота, от которой никуда не деться. Теперь она будет с ним до конца жизни. — Уходи. — Арс… — Уходи! Я не хочу тебя видеть! Уходи!!! Он сам уносится прочь как ошпаренный, не чувствуя собственных ног, как и почвы под ними же. Он бежит не столько от Антона, сколько от боли, которую ни словами не передать, ни пером описать, не осознавая, что куда бы он не бежал — она находится внутри него. Единственное, чего ему сейчас хочется — освободиться. Арсений не понимает, как можно было говорить столько лет о любви и так нагло врать? Арсений не понимает, как можно было возносить настолько до небес, порой забывая про самого себя, а потом взять и. изменить? Эта история слишком длинная и долгая, однако Арсений не уверен, что хочет её рассказывать. Единственное, в чём он сейчас уверен — ему нужен дом. Дом, в котором всё закончится. В их с Шастом квартиру он идти не рискнёт, потому что там он буквально сойдёт с ума. Сейчас он забегает в аптеку, судорожно покупает таблетки от головной боли, обезболивающее, и ещё кучу всяких разных, чтобы не болело. Прозапас, так сказать. Далее он следует к набережной, несмотря на то, что продрог до дрожи, несмотря на то, что руки от холода уже не слушаются — всё равно идёт, по дороге зайдя в магазин и купив, банально, бутылку водки. Пусть боль уйдёт. Пусть всё закончится сегодня. Он подходит к воде, решая, что возле воды ему явно станет лучше, ведь она успокаивает. Он надеется, что она заберёт всю его боль. Арсений присаживается на бортик, смотрит на воду несколько минут, а потом достаёт непослушными руками таблетки, закидывает их в рот, открывает бутылку и залпом выпивает почти половину. Рвотный рефлекс не заставляет себя долго ждать, горло обжигает, а желудок, кажется, вовсе сейчас наизнанку вывернется, однако ему удаётся всё удержать в себе. Он повторяет эти действия, пока таблеток остаётся ровным счётом ни одной, а содержимое бутылки не заканчивается. Подняться ему удаётся с трудом, потому что тело почти моментально пьянеет, в голове становится слишком мутно так же, как и в глазах. — ПРЕДАТЕЛЬ!!! — кричит он яростно на всю пристань, сжимая руки в кулаки. — Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ, ТЫ ПРЕДАТЕЛЬ!!!!!! АААААААААА!!!!! Арсений хватается за волосы, сжимая их со всей силы, сгибается пополам и выкривает всю боль, освобождая себя от неё. К сожалению, даже истошные крики не помогают избавиться ему от разъедающей сердце кислоты. Жгучей, огненной, болезненной. Адской. — Мой любимый… предатель… Это последние слова, что говорит Арсений, потому что спустя секунду он оседает вниз, а затем падает в воду, чувствуя как сердце не справилось с такой нагрузкой. Ему больше не больно. Не больно, потому что вода проникает в лёгкие, а сопротивляться ей нет никаких сил. Слишком много всего ядовитого оказалось в его организме за эти несколько минут. *** Спустя время в заключении о смерти напишут: «Травмы, не совместимые с жизнью.» К сожалению, даже после смерти его душа не успокоится. Ему не найдётся покоя ни в раю, ни в аду, ведь ни там, ни там нет его «любимого предателя». Душа Арсения навечно обречена на муки. Пока не растворится в забвении.