Неполноценные

      — Швайне… — Союз вздрогнул. Он всегда вздрагивал, когда слышал это слово. Обычно Рейх говорил на русском, а на немецком только ругался. Такое бывало, когда он во что-то врезался, или запинался, или трогал что-то, что трогать не следовало.       Вот и сейчас он неловко потирал плечо — не вписался в угол. Союз сочувственно вздохнул, а Рейх продолжил ругаться себе под нос, стараясь делать это как можно тише.       Он знал, что немецкий язык не нравится Союзу.       — И нечего так вздыхать, — сказал он, хорошенько отматерившись. — Как будто вы этого раньше не слышали.       Союз качнул головой, хотя, конечно, Рейх не мог его видеть. Рейх вообще ничего видеть не мог — отвратно-белая повязка тугим слоем бинтов крепко закрывала его глаза. Точнее — пустые глазницы. Обычно Рейх не выпускал из рук трость, но когда ходил по квартире, никогда её не использовал, хотя Союз и пытался приучить его к этому, каждый раз принося трость, если Рейх ходил без неё.       Словно собачка.       Рейх трость отпихивал, говорил, что справиться сам. Не справлялся, конечно. Или, по меньшей мере, не всегда справлялся — норовил задеть плечом каждый косяк, споткнуться об каждый угол, и по вечерам Союзу приходилось мазать синяки пахучей мазью.       Союз поморщился и вернулся к плите. На предплечье у Рейха была ещё не зажившая со вчера гематома, и сейчас он — в очередной раз — сделал её глубже.       Союз перевернул котлеты лопаточкой, краем глаза следя за Рейхом. Тот двигался медленно, осторожно, пытаясь нащупать табуретку перед собой, чтобы сесть.       Табуретка была в другом конце кухни. Напоровшись на стол вместо табуретки, Рейх нахмурился.       — Вам была нужна табуретка? — растерянно спросил он. Союз никогда просто так не переставлял мебель в их доме, а если переставлял, то старался как можно быстрее вернуть всё на место. — Вы что-то готовите, я слышу. Это как-то связано?       Союз вздохнул и перевернул последнюю котлету.       Он не мог ответить.       — И почему я каждый раз спрашиваю, — устало пробормотал Рейх. — Как будто всё ещё надеюсь что-то услышать. Мне обидно, что я не могу слышать ваш голос… Я уверен, он восхитителен. У такого доброго человека не может быть ужасного голоса… Но даже если он в самом деле ужасен, я бы наслаждался им каждую секунду вашей речи.       «Языкастая зараза», — устало подумал Союз.       — Скажите хоть что-нибудь, — пробормотал Рейх. — Я начинаю искренне задумываться о том, что вы немой.       «Так и есть, — раздражённо подумал Союз. — Это же ты отрезал мне язык».       Вместо того, чтобы что-нибудь сказать — что-нибудь, подходящее случаю — Союз погремел сковородкой. И погремел, надо сказать, очень говоряще — будь у него язык, он бы не сказал лучше.       Рейх за его спиной замер. Он был меньше Союза — по правде говоря, все были его меньше, даже Россия, хотя тот прилично вымахал на домашних булочках Германии — но ещё Рейх был опаснее. И Союз ощущал это всегда, даже когда Рейх относился к нему явно доброжелательно, и даже тогда, когда Рейх был слеп.       О, выколоть эти глаза было не так-то просто, и получилось у Союза по чистой случайности. Возможно, от отчаянья.       Но собрание ООН полным составом считало иначе, и Союзу не стоило их разочаровывать.       Рейха никто не мог удержать больше часа — даже слепым он умудрялся сбежать из любого помещения, даже такого, которое охранялось лучше банка британской королевской семьи. Особенно из такого. Там всё было на современном оборудовании — Союз видел эти сплошные лазерные лучи, пуленепробиваемые стёкла, стены, нашпигованные глазками камер — Рейх не знал, что всё это есть, но будто бы чувствовал. Его связывали самыми новомодными кандалами, которые было возможно открыть только стозначным кодом и шестикратной проверкой аутентификации — и именно поэтому Рейх вскрывал их с первого раза, не ошибившись ни разу, а бомба-чип, вживлённая в некоторые части его тела — которыми Рейх очень, кстати, дорожил — так и не взрывалась, будто бы Рейх её, эту бомбу, просто переплавил своей огненной кровью.       «Это всё из-за новомодности кандалов, — выносил вердикт Россия всему собранию ООН. — Если бы вы, скажем, заковали его в железные наручники, сплавили бы их между собой, а к ним толстой цепью привязали бы якорь и бросили бы в Тихий океан, он бы никуда не делся, уверяю вас».       Но на такой шаг собрание ООН не могло пойти. Это было бесчеловечно.       «С другой стороны, мы не люди в нормальном смысле», — тихо замечал, кто-нибудь из воплощений рангом поменьше, вроде Канады или Беларуси, пока воплощения рангом побольше с чувством и с матами читали России морали. Россия стоял с каменным лицом, и всё пролетало мимо его каменных к чужой совести ушей.       У него и своя была. Весьма своеобразная, но была же.       Союз вздохнул и выключил газ на плите. Масло стало шипеть чуть тише, но он всё равно не услышал, как Рейх подобрался к нему ближе.       Союз вздрогнул, когда руки Рейха опустились ему на плечи.       — Вы точно мужчина, — прошептал Рейх, и Союз почувствовал шеей его горячее дыхание и запах крепких сигар. Рейх не дымил при Союзе, но несло от него всегда как от маленькой дымной печки. Союз кашлянул, и Рейх отстранился немного, но рук не убрал. — Я сомневаюсь, что женщины бывают такими крупными. Что странно, ведь чистосердечность свойственна в основном женщинам. Но вам нет никакой выгоды, герр, не любящий немецкий язык, помогать мне. Или есть? — в последней фразе Рейха не было угрозы, нет. Там был исключительно научный интерес, как у насекомоведа, под лупой рассматривающего особо интересного муравья.       И как ни странно, это было более угрожающим, чем угрозы.       Союз выпутался из его рук и открыл шкафчик с тарелками. Рейх это услышал и переместился к столу, чуть не запнувшись о табуретку. Открытие Союзом шкафчика с тарелками означало, что начинался завтрак.       Пока Рейх матерился на табуретку, Союз положил на его тарелку несколько котлет и пюре, поставил ровно по центру того места за столом, где Рейх обычно сидел, и вилку положил ровно в то положение, в котором Рейх всегда её находил. Осторожно Союз ухватил Рейха за горячую руку, отодвинул ногой табуретку и усадил Рейха на его место — на стул, который всегда стоял в одном положении на одинаковом расстоянии от стола. Рейх досадливо отпихнул Союза.       — Чего вы пристали ко мне со своей заботой, господин? Я прекрасно помню, где стол.       Перед тем, как начать есть, Рейх осторожно и почти незаметно коснулся еды пальцами, проверяя, что где лежит.       — Люблю ваши котлеты, — примирительно сказал он чуть позже, когда Союз отошёл от стола. — Вы никогда не едите их со мной, и мне всегда кажется, что они отравлены, но, боги, ваши котлеты стоят того, чтобы умереть счастливым.       Союз молчал. Конечно, он не ел с Рейхом. У него, как раз из-за Рейха, были трудности с тем, чтобы есть. Впрочем, он справлялся с ними, как и Рейх справлялся — они оба, жалкие калеки, влачили своё жалкое существование в этой полутёмной квартире в самом дальнем уголке Москвы, где никто не нашёл бы их — и не стал бы искать, пока они не выходили из своего уголка на свет, чтобы не показывать миру, что даже в таком состоянии два самых опасных воплощения в мире по-прежнему опасны и справляются.       Точнее, они могли бы быть опасны. Россия называл это теорией вероятности — в теории встретить динозавра на улице составляет пятьдесят процентов. Так и вероятность, что Союз и Рейх внезапно сойдут с ума и решат всех убить, составляет примерно столько же.       Она возможна, но абсолютно невероятна. А потому только теория.       Насколько Союз знал, единственный коварный план, который на данный момент замышлял Рейх, был план по убийству их соседей сверху. Они, эти соседи, регулярно что-то сверлили, строили, штробили — в общем, делали ремонт, который длился пятый год подряд. Такой бесконечный ремонтный цикл. По подъезду ходили слухи, что квартира этих соседей тянулась вдоль всего дома, и именно поэтому ремонт никогда не заканчивался — строители жаждали соединить в один огромный кишечник все квартиры в доме, но бабка с первого и проститутка с третьего, а также Рейх с невольно втянутым Союзом с четвёртого были против. Но соседей-строителей это не волновало. «Возможно, — иногда думал Союз, слушая в три часа ночи, как какой-то араб командует другому арабу сверлить ровнее, — скоро у нас обвалится стена или потолок, и тогда придётся переехать. Рейх этого не переживёт. Он любит нашу квартиру».       Рейх иногда бормотал под нос этот свой план. «Я отрежу им всем головы, — говорил он, вертя в руках очередную бумажку, — и законсервирую их в банках. Поставлю их в банках в нашей спальне, и ты будешь на них любоваться и слушать тишину».       Он думал, что Союз не слышал. Он не видел Союза, и Союз только беззвучно качал головой и прикрывал дверь, чтобы не дуло Рейху на больную спину, а сам продолжал наблюдать, как руки Рейха складывали бумажку в очередной кораблик или птичку, или цветок, или лягушку, или бабочку. Это были обычные листки в клеточку — Рейх разрывал их на маленькие неровные квадратики, половину терял под столом и на столе, поэтому везде было мусорно. Иногда бабочка или кораблик рвались в руках Рейха, и тогда он злился на соседей злостнее, строил планы коварнее. Против таких планов Союз ничего не имел.       Потом Рейх продолжал бормотать: «Да, будешь любоваться… И рассказывать мне, как они выглядят, эти головы в банках. Ты заговоришь у меня. Ты будешь говорить».       И вот эти планы Союзу уже не нравились. Как и первые, они не имели шанса сбыться, но была существенная разница.       Их Рейх воспринимал всерьёз.       Союз отошёл к кухонной столешнице. Пока Рейх завтракал, он почистил овощи и загрузил их в блендер. Перемолов, Союз добавил их в пюре, перемешал и кисло уставился на получившуюся смесь.       У него были проблемы с употреблением пищи, определённо. И, видимо, ему не удалось сдержать вздох, потому что Рейх сказал:       — И почему вы этим питаетесь, раз так не любите? Может, котлет? Они удались вам сегодня.       Союз много что мог на это сказать.       А, погодите-ка… Нет, не мог. Забавная получалась ситуация. Такая, когда у тебя есть главный, козырный аргумент, но привести его ты никак не можешь, и это так обидно — ты практически знаешь, что выиграл заведомо, победил дебаты, но твой противник остаётся относительно этого в блаженном неведении и продолжает спор.       Чувства победы в таком случае не ощущается.       «О, я бы мог многое тебе сказать, — зло думал Союз. — На все твои подколки, языкастая ты дрянь. Нет, терпеть не могу жрать это дерьмо, и плевать мне на фигуру — сейчас ты как раз приведёшь этот аргумент…»       — У вас и так бесподобная фигура, не стоит следить за ней так злостно, насколько я могу судить, у мужчин с вашим типом фигуры прекрасный обмен веществ…       «Я знаю, чёрт тебя дери».       — И вы могли бы асфальтом питаться…       «О, я мог бы, сукин ты сын, если бы не один занимательный факт — мне нечем!»       — И если вам приносит это столько расстройства…       Союз потёр пальцами переносицу, пытаясь спокойно переждать поток Рейховой словоохотливости. Главное в таком случае было материться про себя погромче и явственно представлять картинку, как Союз душит Рейха, и как чужое поганое лицо наливается синевой.       — Стоит ли оно того? — закончил Рейх, и с полной уверенностью в том, что опять вышел из спора победителем, положил вилку на пустую тарелку. «Гондон ты собачий, — вздохнул Союз и взял в руки свою «кашу», чтобы переместиться за стол. — Именно из-за тебя, всё из-за тебя».       Союз действительно мог когда-то жрать асфальт. И то, что не мог сейчас, крайне его удручало.       КАК он любил еду! Он ел всё — буквально всё, позволял себе гигантские пироги съесть за один присест, выпивал за раз кастрюлю супа, он ел, ел, ел — и не толстел, еда была его слабостью, а рот напоминал небольшой мясокомбинат. Союз мог проглотить за раз большого цыплёнка вместе с костями и даже не рыгнуть после этого.       И Рейх знал об этом. Знал, что у Союза, как называл это Россия, «богатырский аппетит». Рейх лишил Союза самого прекрасного в его жизни, того чуть ли не единственного, от чего Союз получал удовольствие.       Союз отомстил достойно. Он лишил Рейха глаз — и Рейх тоже потерял то единственное, что приносило ему хоть какую-нибудь радость. Кроме замышления злобных планов, конечно.       Рейх больше не мог рисовать.       Союз думал и об этом в три часа ночи на их общей кровати, слушая звуки штробления из квартиры (квартир?) сверху. Он думал, что, может, это он зря.       Как-то раз он принёс из магазина кисти и краски, и большой мольберт. Только Союз вошёл в квартиру, Рейх сразу почувствовал неладное. Он вышел в коридор, запинаясь о вещи и натыкаясь на углы. Если бы он мог посмотреть на Союза, его взгляд почти наверняка был бы настороженным.       — Привет, — сказал Рейх медленно. — Ты, эм, купил мне пива?       Союз утвердительно звякнул банками в пакете. У Рейха был отличный слух. Он услышал и то, что пакета было два.       Рейх начал медленно пробираться к пакетам через коридор, пока Союз стягивал обувь. Союз спрятал пакеты за собой. Когда Рейх наткнулся на уже снявшего верхнюю одежду Союза, он тут же уцепился за его водолазку и уцепился, да так, что не отцепишь.       — Что это вы такое принесли, а? — спросил он, поднимая на Союза голову. Он был ниже на ладонь, у него не было глаз, но он всё равно смотрел на Союза свысока. — Что там? Таблеточки? Будете поить меня таблеточками, как в тот раз? Ну что же вы молчите?       «Потому что ты лишил меня языка, кретин», — подумал в тот момент Союз. Он жестом фокусника выудил из пакетов жестяную банку «Балтики» и всунул её Рейху в руку. Это был подкуп, натуральный подкуп, но с Рейхом не работало по-другому. Зато хоть так работало, и на том спасибо.       Рейх удалился из коридора, давая Союзу возможность разобрать пакеты и обдумать свой следующий шаг.       Вечером Союз усадил Рейха на стул, поставил перед ним мольберт, положил на стол рядом акварельные краски и всунул Рейху в покорно подставленную руку кисть.       О, Рейх не сразу понял, что это кисть. Это была особая кисть с водяным резервуаром, чтобы не нужно было обмакивать в воду, только промакивать в салфетке, а акварельные краски были всего двух цветов, зато в больших баночках, и Рейх бы смог их различить, смог бы запомнить, какая где стоит, Союз бы ему подсказал…       Рейх ощупал предмет со всех сторон, и когда дошёл до ворса на кончике, будто инстинктивно пригладил его большим пальцем, а потом понял.       Он швырнул в Союза кисть так больно и быстро, словно это был метательный нож. Союз охнул, почти простонал, на самом деле — это был странный звук, вырвавшийся из его горла, — но Рейх этого совсем не заметил, — вместо этого он закричал.       — Как ты смеешь! — орал он это и ещё что-то, много всего, но Союз не слышал, не слушал, — вместо этого он смотрел, как сквозь повязку на чужих просачивалась кровь. Она всё сочилась, сочилась, а Союз смотрел, пока она не просочилась насквозь, пока не протекла настолько, что поползла по чужим щекам, доползла до подбородка, капнула на Рейхову идеальную белую рубашку, и вот тогда Союз очнулся. Он отстранил от себя бившего его по груди Рейха за плечи и осторожно снял с Рейха повязку.       Глазницы превратились в месиво.       Союзу ещё долго снилось это месиво — примерно перед пробуждением в три часа ночи, когда начинали сверлить соседи. И Союз думал, долго думал.       Он сам мог хотя бы размельчить цыплёнка на части и так съесть. Рейх не мог водить кистью по мольберту. Точнее — мог, но вкуса рисования, как вкуса цыплёнка, он бы не почувствовал.       «Один глаз, — размышлял Союз. — Один глаз, и всё было бы в порядке».       Но, конечно, оно не было бы. Тогда Рейх бы видел. Знал бы, с кем ему посчастливилось жить. Точнее, ему бы не посчастливилось. С глазом он бы уже захватил остатки мира, которые ещё не успел захватить во время своей тирании. Он был бы пиратом в повязке, а Союз так и был бы без языка.       Ещё, возможно, Союз был бы мёртвым.       Союз почти доел половину своей тарелки с «кашей», когда перед ним положили бумажную розу. Она была испещрена синей клеточкой, немного помята, и один лепесток порвался. Белая рука Рейха пододвинула цветок к тарелке Союза.       Рейх стоял у стола, непривычно молчаливый. Союзу казалось, что он смотрел серьёзно, хотя смотреть он не мог. Союз посмотрел на цветок, на Рейха, опять на цветок, вздохнул и продолжил есть. «Мило, — подумал Союз. — Эти твои ухаживания… — он вздохнул. — Если бы мог, ты дарил бы мне отрубленные головы в банках… Но ты боишься. Боишься отпугнуть меня, думаешь, что я обычный человек. Или не совсем обычный — но человек, да».       — Вам не нравятся мужчины? — спросил Рейх. — Если вам нужно, я могу превратиться в женщину. Правда, это займет время.       Союз молчал. По правде сказать, он не смог бы ничего ответить, даже если бы у него был язык.       Губы Рейха кривились. Он стоял возле Союза, весь такой непоколебимо уверенный, что ни один человек не сможет ему отказать, даже слепому, и только губы выдавали, как Рейху на самом деле…       Страшно.       Он боялся, так сильно боялся, как десяток раз до этого. Союз не отвечал ему ни согласием, ни отказом — не мог ответить физически, — но Рейх каждый раз, как в первый, страшился услышать первое и последнее в их связи слово — «нет».       Союз знал, что он его не услышит. Как и «да», впрочем.       — Молчите, — вынес вердикт Рейх, и губы его поуспокоились. Но Союз шевельнулся, и они снова искривились, сжались. По ним — по губам — можно было прочитать всё.       Ночами на их общей кровати в заветные три часа Союз лежал и смотрел на эти губы, чуть размыкающиеся во сне, немного пересохшие, лихорадочно-алые.       Все подаренные клеточные цветы, кораблики, бабочки лежали у Союза в верхнем ящике тумбы. Когда Союзу по ночам становилось тревожно смотреть на Рейха, он открывал верхний ящик и перебирал их — мятые, кривые бумажки, которым чужими слепыми руками было предано подобие формы. На тех, что покрупнее, Рейх даже пытался писать. Писал по-русски он дерьмово, даже когда не был слеп.       «Л У Ю Блу», — было выведено на спинке бумажной лягушки. Буквы скакали из стороны в сторону, были разных размеров и заезжали друг на друга. Союз поглаживал спинку пальцами. На другой бумажке — в форме сердца — было выведено уже не так криво: «нравишса». И в каждой детальке, в каждой бумажной вмятинке прослеживалась чужая непробиваемая одержимость. Сколько бы Союз от себя Рейха ни отталкивал, сколько ни отпихивал, тот не успокаивался. «Скажите мне нет вслух, — говорил он. — И тогда я избавлю вас от своего внимания».       «Какой же ты упёртый ублюдок», — думал Союз.       Сейчас он взял руку Рейха в свою. Рейх встрепенулся, щёки его порозовели. Союз никогда раньше так не делал, и Рейх уцепился за его пальцы, словно в цепь заковал. Но Союз разжал её, распрямил, положил ладонью вверх. Он написал букву.       — Н, — сказал Рейх. Союз написал следующую. — Е, — и последнюю. — Т. Ха, вот так вот? То есть, я даже не достоин того, чтобы мне вслух отказать?! — Союз вздохнул. Губы Рейха кривились, и прыгали, и дрожали. Он хотел заставить их замереть, чтобы они стали спокойными, как когда Рейх контролировал всё — а контролировал он всегда. Но не сейчас. И это было невыносимо, просто невыносимо. Он написал следующую букву. — Я, — сказал Рейх. Союз выждал паузу. — Н. Е. М. О. Й. Неправда. Я иногда слышу, как вы мычите что-то себе под нос. И издаете звуки. У вас определённо есть голос.       «Чертовски верно, — раздражённо подумал Союз. — И на кой ты такой внимательный, если не замечаешь очевидного? Ах да, ты же просто не видишь», — и эта мысль была очень, очень злорадной.       — Просто скажите это вслух, — попросил Рейх шёпотом. — Скажите, и я отстану, я… Ваш голос, так хочу услышать…       И Союз сдался. Он вздохнул — и вздох его был полон тоски и раздражения.       Он потянул руку Рейха к своему рту.       — Что вы…       И просунул пальцы себе в рот. И вздрогнул — эти пальцы он боялся почувствовать в своем рту снова. Дрожа, но стараясь не смыкать зубы, он протолкнул чужие пальцы глубже.       Сначала Рейх замер. Выражение непонимания на его лице было таким явным, что Союз уже хотел убрать его руку, но тут Рейх резко толкнулся пальцами глубже, заставляя Союза поперхнуться.       И понял.       Пальцы Рейха скользнули глубже, словно уверяясь — от чужого языка остался только маленький, крохотный обрубочек, такой смешной и жалкий, — Союз почти не мог шевелить им, а говорить всё равно было бесполезно, — у Союза не получалось сказать внятно ни слова, ни звука. Это удручало его, бесило его — в первые дни он почти плакал от того, что люди не могли понять, что он говорил — и даже не могли понять, говорил ли он.       И он перестал пытаться.       «Это ничего, — говорил ему Россия. — Ничего. Жив ты, и слава богу, брат. Слава богу».       Союз не верил в бога, но даже об этом больше не мог сказать.       — Боже, — сказал Рейх, словно Союзу назло. — О Господи, это…       Да, Союз плохо шевелил этим, с позволения сказать, отросточком, но так разозлился, что отпихнул им чужие пальцы со всей силы, и пальцы отпрянули изо рта. А остаток языка Союза очень заболел — так сильно, что он поморщился и зажал рот рукой, сдавленно мыча.       «Доволен теперь? — зло думал он, глядя на растерянного Рейха. — Полюбуйся результатом своих трудов. Ах, ты ж не можешь».       — Я думал, вы не хотите со мной разговаривать, — сказал Рейх на выдохе. — Вы правда не можете.       Союз кивнул, потом понял, что Рейх этого не видит. Он вновь взял чужую ладонь в свою и написал: «ДА».       — Ясно.       «Ясно?..» — подумал Союз.       — Я понял, — Рейх отпустил руку Союза. — Что ж, очень удобно. Раз вы не можете сказать мне нет вслух, то, полагаю, вы принимаете мои ухаживания.       «ЧТО?»       — Завтра у нас свидание, — весело продолжил Рейх, — правда, вам придется мне помочь. Я где-то у вас тут натыкался на свечки… Зажжем одну? Я не увижу, но знаю, что есть такие, с запахом…       «Да какого чёрта!»       Союз стиснул его руку в своей и вывел чёткое: «НЕТ».       — К сожалению, я не смогу приготовить нам ужин, но я могу попытаться вам помочь… — продолжил Рейх, не обращая на него внимания. — Что-нибудь, быть может, измельчить в блендере…       «Ага, со своими пальцами!»       — В общем, свидание, — хмыкнул Рейх. — А потом секс. Я вас так трахну, — он облизнулся. — Не забудете. До следующего раза — а он будет лучше. А следующий ещё лучше. Я буду трахать вас семь дней в неделю, так хорошо, что вы забудете свое имя. И, конечно, будете кричать — кричать вы можете, и мы заглушим даже треклятый перфоратор сверху, вот как хорошо мы будем трахаться.       Союз молчал. Что ещё ему оставалось? Он в какой-то прострации смотрел на мечтательное лицо Рейха и понимал, что тот может почувствовать на груди Союза знакомые ему шрамы, на бёдрах отметину от пулевого… Мог ли Рейх помнить их? А может, он будет слишком занят сексом, чтобы что-то там щупать?       Словив себя на том, что думает о сексе с Рейхом, Союз вздрогнул.       Не то, чтобы раньше та мысль вообще не приходила ему в голову, как раз наоборот. Они, в конце концов, спали вместе — то есть буквально. Это потому что Рейх мог свалиться в темноте, пораниться, с ним могло случиться что угодно.       И с самим Союзом тоже.       А ведь он даже не мог позвать на помощь.       — Кстати, как вас зовут? — спросил Рейх и протянул руку ладонью вверх. — А то полгода вместе живём, а я не знаю. И ещё я в вас влюблён.       Я в вас влюблён.       Стоило, наверное, написать какое-нибудь имя. Любое. Миша. Гриша. Саша. Плевать. Но только не своё, чтобы они могли и дальше продолжать играть в эту игру.       Но для Рейха это не было игрой.       Он стоял, такой доверчивый, тиран и деспот во плоти, он дарил Союзу мятые цветы и бабочек, и ещё хотел подарить головы в банке — и мог бы, но не хотел отпугнуть. Он был мил — пусть и очень условно — для того, кто когда-то был тираном. Он был благодарен Союзу за всё — за заботу, за дом, за эти полгода, наверное, тоже.       И Союз ненавидел себя, но он знал, какое напишет имя. И знал, что сейчас, я этот миг, он злорадствует внутри, он видит перед собой влюблённого, искреннего Рейха, и он разобъёт его вдребезги.       — С, — говорит Рейх, когда Союз пишет первую букву. — О. Ю. З. Хм, ваши родители были коммунистами? Хотя, наверное, это логично, вы же русский… — Союз моргнул. «Ты издеваешься надо мной? — подумал он и продолжил писать. — С. О. В. Е. Т. С. К. И. Х… Погоди, тебя не могли так назвать! — на Союз писал дальше. — С. О. Ц. И. А!.. — Рейх вырвал руку. Некоторое время он стоял и молчал. — Если вы думаете, что это смешно, то вы ошибаетесь, — сказал холодно он. «Но я не шучу, — подумал Союз. — В кой-то веки я не лгу тебе, идиот». Ещё чуть-чуть. Маленькая поганая часть (прямо как его язык) внутри Союза ликовала. Сейчас, ещё чуть-чуть, Союз надавит, Рейх поверит, и тогда Союз сломает его, наступит ботинком, как на покрытую тонким осенним льдом лужу, а та с приятным хрустом — треснет.       Союз взял его руку и приложил к своему лицу. Пальцы Рейха замерли, а потом начали медленно ощупывать — губы, нос, глаза, а дальше — волосы. Рейх погладил по ним. Как и в прошлом, Союз заплетал их в две толстые, золотые косы-колоски. Рейх опустился ниже, нащупал серьгу в ухе. Ту самую, которую сам же и подарил когда-то, с чёрным камнем. Парная, с красным, сейчас была на Рейхе.       Помнится Союзу, что когда-то Рейх выдернул серьгу у него из уха с кровью. Впрочем, сам Союз отплатил тем же. Теперь они носили эти серьги в противоположных ушах, не тех, что были порваны.       И до поврежденной мочки уха Рейх тоже дотянулся.       — А ты постарел, — наконец сказал Рейх. Союз вздрогнул. — Вот здесь, — Рейх провел пальцем под Союзовым глазом, — раньше не было этой морщины. — И здесь тоже, — он провёл у губы. — Ах, и вот тут новая, — он нажал пальцем ровно между бровями. — Не хмурься, она станет ещё больше.       «Ну и? — подумал Союз раздражённо. — Ну же. Хоть чуть-чуть. Дай мне сломать тебя. Повязка, почему она не мокнет? Да почему?!»       — О, и, надеюсь, ты не забыл, что у нас завтра свидание, — невинно улыбнулся Рейх. — После которого секс. И ты, дорогой, не можешь мне отказать. У тебя ведь языка нет.       Улыбка превратилась в оскал. Рейх быстро поцеловал Союза — хотел явно в губы, попал в подбородок, но ничуть не расстроился, и просто упорхнул в ванную, натыкаясь на все углы.       Союз молча смотрел ему вслед. Он не знал, что сказать, даже если бы мог.

*

      — Свидание, свидание, — напевал Рейх с самого утра. — Чудесное свидание. Я могу представить, как будто мы в ресторане в Эйфелевой башне. Но и на кухне тоже неплохо.       Он вился у Союза под ногами, пока Союз готовил. Конечно, не в буквальном смысле под ногами, но точно где-то рядом, особенно рядом с филейной частью, и норовил то ущипнуть, то шлёпнуть, то приобнять, обязательно сунув при этом руку в задний карман Союзовых штанов.       — Эх, не могу дождаться вечера. А что мы будем есть на свидании? — вопрошал Рейх. Союз раздражённо его отпихивал, отталкивал, но Рейх всё равно лез и лип, как жвачка, и подставлял под пальцы свою ладонь.       «СУП», — написал Союз на его руке, устав от всего этого цирка.       — А какой суп? — не отставал Рейх. — О. Т. Твёрдый знак. Е. Б. И. С… А, понял, мне нужно выбрать. Тогда щи, очень вкусно вы… Ты делаешь.       Союз устало вздохнул.       Щи так щи.       Ближе к вечеру Рейх стал тише. Он ходил за Союзом хвостиком, и если бы у него были глаза, они бы наверняка спрашивали: «Свидание, у нас свидание, ты не забыл? Свидание». Но глаз у Рейха не было.       Вскоре все дневные дела закончились. Союз перестирал белье, перестелил постель, подмел везде пол, немного прибрал на кухне и щи-таки приготовил. Медленно приближалось время ужина.       И «свидания».       Это пахло грандиозной подставой. Союз несколько раз проверил, не отравлен ли суп, и разлил его по тарелкам. По настоянию Рейха была зажжена аромасвеча, и теперь запах вишни разливался по кухне, и огонек горел между их тарелками. Союз пил суп осторожно, мелкими глоточками, и поглядывал на Рейха из-под ресниц.       — Ну, раз мы уже знакомы, нет смысла спрашивать друг о друге, — сказал Рейх, когда тарелки опустели. — Но спросить о чём-то надо, так ведь на свидания делают? — Рейх через стол протянул руку ладонью вверх. — Тогда я первый. Тебе приказали?       Союзу не требовалось уточнений.       «Нет. Но они были рады, что я тебя подобрал, — вывел он. — Им спокойнее».       — Ясно, — Рейх широко улыбнулся, и Союз всем собой почувствовал подвох. — Тогда другой вопрос. Какой твой любимый цвет?       Союз моргнул.       «Его нет», — ответил он.       — Ах жаль, — поджал губы Рейх. — Хотя у меня его тоже нет. Но если бы я снова мог видеть, они бы были все мои любимые.       У Союза в горле что-то сжалось. Что-то испуганное, маленькое и злобное. Оно — это было то самое злобное, которое хотело причинить Рейху боль, разбить его на кусочки, чтобы потом пересобрать их в мозаику и повесить на стену.       — Но это неважно, — продолжил Рейх беззаботно. — Теперь ты спроси что-нибудь. Твоя очередь.       Союз поджал губы.       «Ты ненавидишь меня?»       — Нет, — ответил Рейх.       «Поче?..»       — Потому что не хочу, — спокойно ответил Рейх, и Союз вспомнил его глаза — красные, холодные. Сейчас они наверняка бы препарировали Союза заживо. Он и теперь чувствовал их хищный блеск. — Мой вопрос! Какое у тебя любимое блюдо?       «Плов с мясом».       — Правда? А почему ты не готовишь его?       «Не смогу съесть».       — Это печально, — вздохнул Рейх очень натурально, и Союз бы ему поверил, если бы знал хоть чуточку меньше. — Твой вопрос.       «Почему тебя ничего не волнует?» — осторожно вывел Союз.       — Как это ничего, — возмутился Рейх. — Свидание — очень даже волнует, да. Ты волнуешь очень. И наш сегодняшний секс — тоже очень.       «Я не буду с тобой спать».       — Правильно, сегодня не будешь, — согласился Рейх. — Сегодня мы будем трахаться. Как и бывает после свиданий.       «Почему тебя не волнует то, что я СССР?»       — Волнует. Я же говорил, что ты меня очень волнуешь? Значит, волнует, — хмыкнул Рейх. «Непробиваемый ублюдок», — подумал Союз. — Мой вопрос. Как тебя трахнуть — сверху, сзади, сбоку, как ты хочешь? У тебя разойдутся ноги, так что выбирай попроще. С другой стороны, я не против экспериментов.       «Иди на…» — написал Союз.       — О нет, ты сам пойдёшь, — Рейх склонил голову на бок, будто бы удивляясь.       «Нет, — написал Союз. — Нет. Нет. Нет. Нет. Нет».       — Скажи это вслух.       «Не могу».       — Правда? Тогда отказ не принимается, — хищно улыбнулся Рейх, и тогда Союз понял, что с ним сегодня что-то сделают — что-то неправильное, что-то дикое, такое, чего с Союзом не было никогда.       А ведь он даже на помощь позвать не мог.       — М… Мн… — выдавил он.       — Что-что? — переспросил Рейх ехидно. — Ты что-то сказал?       — Мнн… — ну же, проклятый язык. — Н… Е… Т.       Союз тяжело дышал. Саднило горло — скорее от напряжения, чем от того, что он говорил. Отстаток языка болел и ныл во рту, губы онемели.       — Нет, так нет, — печально ответил Рейх. — Что ж, спасибо за свидание, оно было прекрасным. Особенно щи.       «Что?..» — хотел спросить Союз, но Рейх уже убрал руку. — Ш… Ш…       — Тише, дай себе отдохнуть, — с лица Рейха сползла глуповатая улыбка, и тут же вернулась. — Завтра, если не скажешь мне «нет», я тебя трахну. В конце концов, свидание у нас уже было, — он встал из-за стола и, проходя мимо Союза, поцеловал того, куда попал — в висок. Союз в отупении смотрел ему вслед — как тот ковыляет к ванной, натыкаясь на углы, и заходит внутрь, не включая свет. Дверь захлопывается. Шум воды.       «Скажешь нет, — повторял про себя Союз. — Скажешь нет, или трахну… Трахну».       Когда они ложились, Союз был нервным. Но Рейх не бросил и одного лишнего взгляда в его сторону, просто лёг на свою половину и закрыл глаза. Через некоторое время Союз понял, что он спит.       Ничего не случилось ни ночью, ни на следующее утро. Был завтрак — такой же, как сотня других, были дневные заботы. Когда Союз пошел в магазин, Рейх попросил пиво. Союз решил купить простые карандаши и шершавую бумагу. И на этот раз сложил их в пакет с продуктами.       — Ну, — спросил Рейх за ужином. — Сегодня я трахну тебя?       Союз набрал побольше воздуха в грудь.       — М. М. Не… Т, — с усилием выдавил он.       — И почему же? — Рейх поднял брови. Союз нервно потёр пальцами, но рука Рейха лежала на месте, не давая ему и шанса. Союз поджал губы.       — Раз ты не можешь, ничего ответить, это значит да, — легко перевернул всё с ног на голову Рейх. — Да и какие вообще могут быть причины для отказа мне, а?       — Н…       — Мы проведём чудесную ночь, я уверен…       — Не… Не… Шо…       — Что ты там бубнишь?       — Н-не шошу, — выдавил Союз. Больно, ему было так больно. В его рту напрягались мышцы, о которых он давно уже забыл. Он не мог говорить букву «х», не мог говорить букву «ч», или не понимал, как, и получилось какое-то глупое «шошу». Это было ужасно. Звучало ужасно, и щёки Союза покрылись алыми пятнами. Он не хотел, чтобы его убогую речь кто-то слышал. Даже Рейх.       Особенно Рейх.       — Значит, не хочешь, — вздохнул тот. — Ну ладно, нет так нет. Я принимаю отказы, ты не подумай, но завтра всё равно спрошу ещё раз.       Союз хотел спросить, чего он добивается, да и много ещё вопросов вертелось у него на языке (остатке языка), и он уже потянулся к Рейховой руке, чтобы все их задать, но тот ловко встал и увернулся от прикосновения, словно бы знал, куда Союз метит — а этого не могло быть! — и пошёл мимо Союза в ванную, попутно поцеловав — на этот раз в нос.       Союз сидел и глупо моргал, и чувствовал себя идиотом.

*

      И на следующий день всё повторилось, только с тем лишь изменением, что был добавлен третий вопрос. Ещё через день — четвёртый. А когда прошла неделя, Союз понял, что рот уже не болит так сильно, что есть стало легче, и что отросточек языка Союза теперь помогает ему сам, и шевелить им уже получалось вполне сносно.       Но говорить всё ещё было сложно, а Рейх не давал свою руку, чтобы написать на ней все вопросы. А вопросы у Союза копились, их было много, они были желчные и злобные.       «Зачем ты учишь меня говорить, Рейх? Чтобы я мог потом тебе лучше отсосать? Мог не утруждаться, я и так приму в горло, языка-то нет».       А ещё Союз изнывал. Он знал, что это всё игра, вызов про «я тебя трахну», но руки Рейха были везде и в самый неподходящий момент, Союз ощущал их на своем теле слишком много и слишком мало, а Рейх всё делал ему назло. Дразнил. Соблазнял. Заманивал, как дичь, только чтобы однажды у Союза случайно вырвалось «да».       «Да, трахни меня. Поимей в позе спереди, сзади, сверху и сбоку. Возьми, отдолби, выдери. Да. Да. Да», — это снилось Союзу каждую ночь, когда Рейх лежал на второй половине кровати. К трём Союз неизменно просыпался, только теперь не от кошмара, а от стоящего колом члена. Он смотрел на Рейха — долго, тяжело, и жадно — пока не проваливался в беспокойный сон под утро, и снился ему опять Рейх, его губы, его руки, его… Те части тела, о которых Союз ещё не знал. И это ещё — даже в мыслях заставляло Союза дрожать и жаждать того, что и так было неизбежно. Если Рейх действительно хочет, он не будет спрашивать, он придёт и возьмёт.       И Союзу хотелось этого. Хотелось, чтобы Рейх не спрашивал, ничуть не расстраиваясь из-за отказа, а просто вечером они легли спать, а рука Рейха забралась бы Союзу… Куда-нибудь. Хотя бы легла на живот или, может, на грудь. Этого бы уже хватило Союзу, он уже почувствовал бы себя легче — его принуждают, значит, он вовсе не будет виноват в том, что случится, и значит, можно будет потом бросить Рейху в лицо — «Ты меня принудил, тиран и деспот, я этого не хотел» — и никто, даже Рейх, не докажет обратного.       Даже если Союз хотел просто безумно, до звона в яйцах.       Он никогда не был снизу. Не было никого достаточно смелого, кто бы подумал так в сторону Союза. Или, по крайней мере, не было никого, кто сказал бы такое вслух.       Это мог быть только Рейх, изначально не было других вариантов. И если бы не Рейх, Союз бы и не подумал пробовать.       Никто так не думал никто, но Союз знал — Рейх сильнее. Умнее. Доминантнее. С другими Союз справлялся играючи, с Рейхом вообще не мог понять, что происходит, пока не попадал прямо в расставленный капкан. Это злило. Это бесило. Союз ненавидел Рейха.       И хотел.       Вечером воскресенья Союз усадил Рейха на стул и дал ему карандаш. Рейх сломал карандаш пополам. Союз поджал губы, забрал обломки и дал Рейху следующий. Потом следующий.       Рейх сломал все двенадцать.       — Убери это всё, — холодно сказал он Союзу. Союз ненавидел его этот вид. Упрямый ублюдок. Этот самый вид будто говорил: «Я могу помочь тебе просто так, как в голову взбредёт, я читаю тебя как открытую книгу, а ты мне помочь не сможешь. Да мне и не нужна помощь, смотри, как ловко я складываю оригами. Пытаешься приглушить чувство долга, а? Нет, не выйдет».       — Козл, — выдавил Союз безотчётно. Рейх резко повернулся на звук его голоса, как подсолнух к свету. Его лицо было столь искренне удивлённым, что Союз невольно рассердился. Ну и что, что он плохо говорит. Как будто Рейх не знает. Не надо делать такое лицо. — Шо?       — Ничего, — хмыкнул Рейх. — Просто интонация… Прямо как в прошлом. Точно твой голос.       И он взял карандаш. Точнее, его обломок. «Осторожно, епт», — подумал Союз, выхватывая карандаш и убирая остро торчащие куски. Потом он расчистил место от сломанных карандашей на Рейховом столе, положил туда чистый лист и сунул карандаш Рейху в руку. И направил её к листу. Грифель соприкоснулся с бумагой.       — Шершавая, — сказал Рейх. — Ясно, акварельная. Хм.       Он вёл карандашом и вёл, и получилось кривая линия. Потом Рейх поднял карандаш и поджал губы.       — Вот и где она, чёрт… — пробормотал он. Союз вздохнул и, держа его руки с грифелем, снова провел карандашом по той линии. — Ага, ясно. Хорошо.       Рейх нарисовал ещё несколько линий чуть ниже. Потом круги.       — Это поле. И кусты, — объяснил он Союзу. Один куст плавал в небе. Другой был почти у края листа, третий наезжал на второй. Четвёртый был гибридом из куста и поля.       Рейх бросил карандаш на стол.       — Это отвратительно, — сказал он. — Просто невыносимо, Союз — его рука дрожала. — Не мучай меня. Ты можешь говорить. Но видеть я не смогу.       На белой рубашке было огромное красное пятно. Союз понял, что всё это время — всё время, пока Союз смотрел на карандаш в чужой руке, глазницы кровоточили. Все щёки Рейха были в красных и красно-коричневых полосах, что-то затекло даже в рот, но в основном стекало по подбородку. Союз замер в ступоре.       «Блядь», — подумал он.       Надо было что-то сказать, но Союз не мог говорить, а потому он просто сделал. Он отвёл Рейха в ванную, снял с него повязку и рубашку, намочил полотенце тёплой водой и начал бережно смывать кровь. Рейх ёжился и морщился, его пустые закрытые глазницы всё ещё кровили, но уже не так сильно. Впалые, они пугали Союза своей глубиной. Он помнил, как лишил их глаз, как Рейх кричал. Сколько Союз тогда чувствовал той злорадной радости, что иногда наполняла его сейчас? Чертовски много. Потрясающее было чувство.       И Союз себя ненавидел.       Когда он почти закончил, полотенце упало. Союз нагнулся его поднять и замер. В щели между ванным шкафчиком и стеной было что-то. Союз сразу понял, что.       Возможно, кому-то могло показаться, что там все спрятано надежно и незаметно. И вправду, если бы Союз не нагнулся, он бы не увидел. Но он бы нагнулся рано или поздно, а любой, кто не слеп, заметил бы сразу этот тайник.       В щель были набиты окровавленные повязки. И набиты не слишком аккуратно, надо сказать — будто кто-то торопился или попросту не видел, как оно всё заметно с определённого ракурса.       Союз вытащил их все.       — Что там? — спросил Рейх настороженно. Союз пересчитал.       Их было шесть. Сегодня — седьмая. Ровно по количеству дней, прошедших со «свидания». С тех пор, как Рейх предлагал Союзу его трахнуть.       Самая дальняя была в крови сильнее всех. Хотя, конечно, не могла сравниться с сегодняшней.       «Как я, черт возьми, мог не заметить?» — подумал Союз, а потом вспомнил, как Рейх после ужина сбегал сюда, в ванную. Запудривал Союзу голову, и тот думал только о поцелуе или о сексе, но никак не о чужих глазах.       — Что там? — повторил Рейх чуть более нервно. Союз вздохнул. Повязки следовало выбросить, но он запихал их обратно, пытаясь примерно припомнить, как именно они торчали наружу из щели.       — Нишо, — ответил он, и Рейх улыбнулся. «Смейся, ублюдок», — подумал Союз. Он аккуратно вытер остатки крови и наложил новую повязку, на этот раз плотнее и с большим количеством бинтов. Рейх явно это почувствовал и нахмурился.       — Зачем это? — спросил он.       — Б-боюсь, — ответил Союз и обрадовался тому, как чётко получилось это слово. Он приноровился к своему отростку, оставшемуся от языка, и теперь шевелил им то так, то эдак. Им можно было потрогать несколько ближних зубов и щёку, но Союзу и этого было достаточно, честное слово.       — Ясно, — сказал Рейх, и вдруг подался вперёд и вверх. Он почти попал Союзу в губы — мазнул левее, в уголок. Союз положил ладонь ему на щеку, удерживая, и сам прижался к его губам.       Рейх замер в ступоре, но Союзу и так нравилось его целовать — и его лихорадочно-красные губы, и щёки, и плоский подбородок, но это не продлилось долго.       Рейх быстро почувствовал вкус власти и перехватил контроль. Он вжался в губы Союза, разомкнул их и изнасиловал его в рот. Это было так необычно — чужой язык хозяйничал у Союза во рту, гладил, ласкал и трахал, а собственный язык Союза мало что мог с этим поделать. Но Рейх и до него добрался. Он принялся ласкать кончиком своего языка отросточек Союза, поглаживая нежно и осторожно, потом, когда Союз пошевелил им в ответ, Рейх продолжил с бо́льшим напором, и Союз напряг остатки мышц в своем языке, и они с языком Рейха сплелись настолько, насколько это возможно, и Союз застонал, дрожа, как в лихорадке.       Рейх отстранился. Он сыто облизнулся, словно бы только что съел аппетитный ужин.       — Завтра, Союз, — прошептал он, и этот шёпот прокатился у Союза по всему телу, — ты согласишься?       «Да, тысячу раз да», — подумал он.       — Нет, — ответил из чистой упрямости. Он будет держаться. Он никогда не согласится. Он будет надеяться, что Рейх принудит его и возьмёт силой.       — Я подожду, — прошелестел Рейх и выскользнул из ванной.       — Бля, — сказал Союз ему вслед.

*

      Завтра наступило нереально быстро. Союз моргнул, и уже было время готовить ужин.       — А что у нас сегодня на свидании? — спросил Рейх. «Каком свидании? — подумал Союз. — У нас же свидание раз в неделю, по понедельникам, помнишь?       Ах, да. Прошла ровно неделя.       — И свечу ароматическую не забудь. Хочу фиалковую, — мечтательно произнёс Рейх. Союз поморщился.       Фиалковую так фиалковую.

*

      — Любимое животное? — спросил Рейх.       — С… Софа, — ответил Союз. — Софф… Бля.       — Да, «бля» у тебя лучше всего получается, — фыркнул Рейх. — Почему сова?       Союз задумался над тем, какое слово он может сказать так, чтобы максимально ёмко им одним передать все свои чувства.       — Охуемные, — наконец выдавил он. Этому слову было далеко до идеала, но он хотя бы мог сказать его почти внятно. — И милые.       Сложно сказать, почему Союз любил сов. Они были забавные, иногда криповые, могли поворачивать голову на невозможный градус, а ещё некоторые из них были белыми и пушистыми, как снег. Союз любил снег. И тоже сложно сказать, почему.       — А ты? — спросил он.       — Что — я? — поднял брови Рейх. Он явно издевался. Союз поморщился. Сейчас будет самое сложное.       — Каое тфоё л… — Союз выдохнул. Он словно вернулся в детство и вновь учился читать по слогам. — любимое, уф… Ифотное?       Вряд ли он когда-то сможет сказать букву «ж». Нечто из разряда невозможного. «В» тоже исчезла, но её хотя бы можно заменить на «ф».       — Хм, — задумался Рейх, хотя у него наверняка уже был заготовлен ответ. — Пожалуй, лисы мне нравятся. И собаки, конечно.       — Какие? — спросил Союз.       — Какие?..       — Какие собаки? — поправился он. Рейх ему улыбнулся.       — Маленькие. Таксы. Шпицы. Так сразу не вспомнить всех…       — Пощему?       — Почему не вспомнить?       — Пощему нрафятся.       — Кто?       Союз застонал. Рейху явно доставляло истинное удовольствие его мучать. Тот только улыбался крайне садистской улыбочкой. Союз его ненавидел.       — Пощему тефе нрафятся собаки, — монотонно произнес он совсем без вопросительной интонации.       — Они преданные и довольно влюбчивые, — ответил Рейх. — А ещё их легко заставить слушаться, если знать подход. Дрессировка… Это то, что я люблю.       — Ясно, — кивнул Союз и перевёл дух. Вроде бы норму на сегодня по Рейховым стандартам он выполнил. И тут же всё внутри сжалось. Сейчас должен последовать тот самый вопрос.       — Союз, — произнёс Рейх почти с нежностью.       — М?       — У нас было замечательное свидание. Давай займёмся сегодня сексом?       Внутри Союза всё сжалось. Он не ожидал, что Рейх скажет это так… Так ласково, так маняще-соблазнительно, и так… В прошлом «я трахну тебя сегодня» звучало глупой, резкой и обидной шуткой. Сейчас же все было так, как будто между ними могло что-то быть — что-то приятное, что-то лёгкое, возможно, симпатия. Хотя бы она. Союз закусил губу.       — Нет, — ответил он.       На лице Рейха не дрогнул ни единой мускул.       — Есть ли причина, по которой ты мне отказываешь? — всё так же мягко спросил он.       «Тысячи», — подумал Союз, но ни одну из этих тысяч ему не хотелось называть вслух.       Это был Рейх, который отрезал ему язык, и которому сам Союз выколол глаза. Это был Рейх, который лишил мира миллионов жизней (не он лично, как Союз ненавидел эту приписку, даже не он отдавал приказы, и всё равно). И Союз никогда не был снизу и не собирался. И если бы мужчины были во вкусе Союза, это был бы не… Точно не Рейх. Да, точно.       Рейх все ещё ждал ответа, замерев изваянием на стуле напротив. Догорала фиалковая свеча, испуская лёгкий дым.       — Не могу скасать, — выдавил он.       — Что ж, ясно, — ответил Рейх сухо и поднялся на ноги. — Спасибо за свидание, Союз, — и он прошёл мимо, направившись в ванну.       Не поцеловал.

*

      А на следующий день Рейх этого не спросил. Не предложил Союзу заняться сексом. И не настаивал на том, чтобы трахнуть его. Ни на чём.       Они просто говорили, и Союз был в речи всё лучше, почти не запинаясь, хотя все ещё коверкая буквы. «Неужели прошла всего неделя? — думал он. — Такой маленький срок, а я уже не совсем немой». Плевать, что буквы говорились не так, и что Союз не мог их нормально произнести. Главное, что кто-то понимал его речь — о черт, как Союз соскучился по речи! Он так давно не говорил, что принялся болтать с Рейхом обо всём, вываливая тонны ненужной информации, копившейся в нём годами. Не все было внятно, что-то Союз совсем проглатывал, но Рейх серьёзно кивал и внимательно слушал и вставлял иногда свои фразы. Сегодня Союз чувствовал себя счастливым.       А потом он зашёл в художественный магазин. Он ни в чём здесь не разбирался, на самом деле, разве что в ручках и тетрадях в клетку. Всё остальное было непонятным и туманным.       Зацепившись взглядом за знакомый набор простых карандашей из двенадцати штук, Союз поник. Он говорил сегодня — да, плохо и неразборчиво, но он мог говорить так много, почти как обычный человек. А Рейх сидел сейчас за столом и наверняка складывал кораблики из бумаги. Он не мог выучиться новым формам оригами, потому что ничего не видел, а потому складывал по памяти. Иногда лягушка получалась совсем кривой, и Союз понимал, что Рейх потихоньку забывает как это делается.       Союз наткнулся глазами на пачку детского цветного пластилина, и его голову посетила идея.

*

      — Опять? — спросил Рейх потерянно, когда Союз усадил его за стол. Союз поджал губы. Такой настрой ему был не нужен.       Он наклонился к Рейху и осторожно поцеловал его в щёку. Тот от этого стал выглядеть только несчастнее. Союз вздохнул.       Попробовать всё равно стоило.       Он положил на стол чистый лист акварельной бумаги и пластилин. Открыл последний. Отломил кусочек светло-зелёного и размял его в руках, не сводя взгляда с сжавшегося Рейха.       — Вот, — сказал он и вложил пластилиновый кусочек Рейху в ладонь. Благодаря сегодняшнему дню буква «в» была побеждена. Союз научился по-особому изгибать свой отросток языка, чтобы произносить её.       — Что это? — спросил Рейх, хмурясь.       — Пластилин, — ответил Союз немного невнятно. — Зелёный. Нарисуй им траву.       — Пластилином не рисуют, Союз, — сухо заметил Рейх. — Это не краска.       — Я знаю, — Союз прикрыл глаза, пытаясь отдышаться. Новый способ говорить требовал от него правильного дыхания. — Слепи траву. Наклей. Будет как… Краска, только объёмно.       — О, — сказал Рейх, и Союзу очень понравилось это «о». Во-первых, его было легко произносить. А во-вторых, Союз не сводил глаз с Рейховой повязки, и сейчас с ней явно всё было хорошо.       И Рейх начал лепить траву. Он отрывал от пластилинового кусочка маленькие комочки, вытягивал их и осторожно выкладывал на картину. Они ложились ровными рядами, но при этом естественно изгибались, как настоящая трава. Через некоторое время Рейх выложил полоску травы от края до края. Пластилиновый кусочек закончился.       — Каких ещё цветов есть? — спросил Рейх.       — Два зелёных, сф… Светлый и тёмный. Все цвета радуги. Черный и белый. Розовый. Коричневый, — Союз немного перевёл дух, но решительно начал говорить снова. — Я видел в магазине и большие наборы, там было по сорок восемь цветов и даже по девяносто шесть. В этом всего двенадцать, но я… Куплю ещё, если нужно.       — Какая часть от основного куска была та, что ты мне дал? Она светло или тёмно-зелёная?       — Примерно четверть. Светлая.       — Ясно, — кивнул Рейх. — Это хорошо. Там есть нож для лепки, в этом наборе?       — Да.       — Тогда на каждом куске пластилина напиши первую букву цвета, пожалуйста, этим ножиком, — попросил Рейх, и выглядел он при этом так, будто просил Союза помочь ему с ночным горшком. Немощно и неловко. — Светлый и тёмный зелёный так и обозначь — СЗ и ТЗ, ладно?       — Ладно, — поспешно согласился Союз. — Сейчас, подожди немного.       От волнения он опять начал говорить невнятно, но Рейх его понял. Он спокойно сидел, пока Союз быстро писал нужные буквы на каждой пластилиновой плитке. Он написал их сверху, там, где пластилин должен был закончиться в последнюю очередь.       — Всё, — сказал он, тревожно глядя на повязку. Та не меняла свой цвет, оставаясь белой. Как снег. Как совы. — Я сверху…       — Иди, — перебил его Рейх. — Я разберусь.       — Но ты будешь в порядке?       — Надеюсь, — ответил Рейх.

*

      Союз почти закончил ужин. Он ждал, пока закипит щи, и сидел за кухонным столом, читая книгу. Он иногда брал их в бесплатной библиотеке тайком. Отчего-то ему не хотелось говорить о книгах Рейху. Лишний раз напоминать ему о том, что он из-за Союза потерял.       Но иногда хотелось рассказать, просто ради того, чтобы Рейх унизился и попросил читать ему вслух. О, он бы попросил — до этого он спрашивал об этом у Союза много раз, но тот всегда молчал и злорадствовал. Тогда ему было забавно читать книгу прямо во время того, как Рейх об этом просит.       Это было мерзко и мелочно, Союз прекрасно знал об этом, но ничего не мог с собой поделать. Он перелистнул страницу, не видя букв.       — Посмотри, пожалуйста, — сказали рядом, и Союз вздрогнул. Он посмотрел на Рейха.       Повязка была белая. Слишком белая. И завязана криво. Как Союз не замечал этого раньше?       — Они опять кровоточили? — спросил он, закрывая книгу и откладывая её в сторону. Рейх стоял перед ним, держа в руках лист акварельной бумаги и будто бы стараясь прикрыть свой «рисунок» от Союза.       — Не сильно, — ответил нервно Рейх.       — Давай перевяжу, — Союз поднялся из-за стола, и Рейх отступил на шаг. Он стискивал пальцами лист так сильно, что почти погнул его. — Ну?       Рейх закусил губу.       — Ты же скажешь мне, если всё ужасно? — спросил он шёпотом.       — Да, — кивнул Союз. — Давай уже.       Рейх нервно развернул картину лицом к Союзу.       — О, — сказал Союз. На рисунке было поле. Длинное, из тёмной, светлой и даже чуть желтоватой травы, как будто та уже высохла. На поле были белые пятна ромашек с жёлтыми сердцевинами. На поле стояли несколько деревьев, и Союзу показалось, что они раскачивают ветками с яблоками, красно-желтыми и наливными — как, черт возьми, Рейх сделал их красно-жёлтыми? — часть картины была покрыта голубым пластилином, но в основном тот как будто вырисовывал силуэт облаков.       — Что, криво? — пробормотал Рейх несчастно. Союз смотрел на картину и не мог отвести взгляд. И вот это великолепие Рейх создал всего за несколько часов?       — Отвратительно, — сказал Союз. — Всё очень криво. У яблок странный цвет. Что-то с небом. Но в общем и целом, знаешь, нормально.       У Рейха дрожали губы. Он уронил свою картину и метнулся прочь из кухни, но Союз перекрыл ему путь.       — Пусти, — прошипел Рейх. — Пусти!       — Нет, — сказал Союз. Он смотрел, как медленно повязка пропитывается кровью, и чувствовал внутри боль и наслаждение, почти счастье. «Я доломаю тебя, — подумал он. — Вот сейчас, ублюдок». — Знаешь, я согласен. Можешь трахнуть меня. Это же тебя утешит?       Рейх замер каменным изваянием. Союз готов поклясться, что сейчас его глаза бы опустели, если бы не были пустыми в буквальном смысле.       — Какая же ты мразь, — сказал Рейх шёпотом. Союз торжествующе улыбнулся, глядя на то, как потекли тонкими струями кровавые слёзы по чужим щекам.       — А что, тебе уже не нужно? — хмыкнул Союз. — Нет? Ну тогда я забираю свое предложение.       — Чистая мразь, — повторил Рейх пусто.       — Я знаю, — согласился Союз. — Это же я выколол тебе глаза.       — Ублюдок, — всхлипнул Рейх. Он плакал. Он плакал в самом деле, и Союз удивился тому, как это приятно — смотреть на плачущего Рейха. — Ненавижу тебя!       «Готов, — понял Союз. — Сейчас».       — Докажи, — произнёс он.       — Ты больной?! — Рейх толкнул Союза к стене, и тот больно ударился затылком. — Ты нормальный, блядь, Союз?!       — Што…       Рейх стоял перед ним, тяжело дыша.       — Ты думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? — процедил он, сжимая кулаки. — Ты специально. Хочешь выставить меня виноватым. Только я к тебе и пальцем не притронусь, понял? Мне противна даже мысль о сексе с тобой, — и Рейх выбежал из кухни, — конечно, натыкаясь на все углы. Союз пошёл было за ним. — Оставь меня!       Союз сполз по стене на пол. Он посмотрел на брошенный на полу пластилиновый рисунок. Надо бы поднять и повесить куда-нибудь. Например, над столом на кухне было бы в самый раз.       Вечером Рейх заперся в кабинете. Союз лёг спать без него. Когда проснулся в три ночи, никого не было рядом на постели.       Следующим утром Рейх не завтракал. Союз цедил остатки щи и смотрел на котлеты в тарелке напротив. Не мог же Рейх совсем отказаться от еды? Наверное, поест, когда Союз уйдёт с кухни. Или из дома.       Союз ушёл в магазин. Когда вернулся, еда стояла нетронутой. Нечто нервное натянулось внутри Союза.       Ничего же не могло случиться?       Он подошёл к кабинету и постучал. Там молчали. Ни шороха, ни звука.       Союз открыл дверь. Табуретка упала на пол. Рейх повис в центре комнаты и задёргался.       — Бля, — сказал Союз.

*

      Рейх лежал на их кровати, безразличный ко всему. Союз обрабатывал мазью гематомы на его шее, стараясь не сделать больно.       Хотя куда уже больнее.       — Я был влюблен в тебя, — тихо сказал Рейх, и Союз вздрогнул. Он убрал руки от чужой шеи и сел на кровати рядом. — В него.       Союз сглотнул. Ему резко захотелось отвернуться, но он заставил себя смотреть — на гематомы на чужой шее, на бледное лицо и на повязку, которая медленно снова пропитывалась кровью.       — Я сбежал из ООН. И бежал, и бежал, и бежал. Я прятался в грузовых машинах между ящиками, а они всё везли меня куда-то и везли. Мне редко удавалось воровать еду, чаще я ел объедки из мусорки и попрошайничал.       Я уснул между мусорными баками однажды. Я был в России, где-то в России, я ещё помнил русский язык. А проснулся я не там.       Было тепло. У меня болели глаза, и озноб был по всему телу, а чьи-то руки помогли мне сесть и начали поить обжигающе-горячим супом. Это были щи.       Союз молчал. У него больше не было оправдания, что он нем, поэтому он молчал просто так. Потому что не знал, что сказать.       — Скажи мне, — попросил Рейх, — зачем? Зачем столько усилий ты приложил? Ты мог сломать меня ещё в первый месяц. Я же был так влюблён в тебя.       — А сейчас? — спросил Союз тихо.       — А сейчас нет, — Рейх перевернулся на бок, отворачиваясь от Союза. — Или ты на обратное надеялся, мразь? Нет, извини, что не мазохист.       — А вчера? — спросил Союз. — До того, как…       — Да.       Вот как. Да.       Союз выбежал из спальни и нырнул в туалет. Он упал на колени перед унитазом, и его вырвало. Его рвало и рвало, как будто он отравился, но на самом деле ему просто было плохо, мерзко, отвратительно — от себя. Он был полным ублюдком, он был мразью, он был хуже Рейха, он был хуже всех.       Он почистил зубы, прополоскал рот и умылся.       Его лицо в зеркале выглядело уставшим и помятым. За его спиной возник Рейх. Он положил руки Союзу на плечи.       — Чего ты хочешь? — спросил он. От него опять пахло сигаретным дымом. Он так редко курил в последнее время, что Союз даже думал, что Рейх решил бросить. Возможно, так и было, а Союз заставил его сорваться. — Ты же чего-то добиваешься, правда?       — Твоя картина была чудесной, — хрипло и чуть шепеляво произнёс Союз. — Та, из пластилина.       — Уходишь от ответа, — руки Рейха сжались на его плечах сильнее. — Я и так знаю, что она чудесная. Что-то могло быть не так, только если ты из-за своей мелочности неправильно подписал цвета.       — Я поменял чёрный и белый, — буркнул Союз.       — Как хорошо, что я ими не воспользовался, — Рейх улыбнулся. — Итак, вернемся к теме. Нахуя?       — Сам догадайся. Я ничего не скажу, — Союз стряхнул руки Рейха и повернулся к нему лицом. — Ты же любишь играть в свои загадки ебучие.       — Хорошо, но если я скажу верную догадку, ты подтвердишь?       — Да.       — Отлично, — Рейх придвинулся ближе к Союзу. Они стояли вплотную, и Союз чувствовал запах курева и шампуня Рейха. — Тогда озвучу первую: ты любишь быть жертвой.       — Иногда, — согласился Союз. — Но это не основная причина.       — Я знаю, — отмахнулся Рейх. — Но готов поспорить, членам совета ООН кажется, что ты писаешь святой водой, а какаешь радугой, настолько ты жертва и спаситель во плоти, который добровольно присматривает за чистым злом.       — Угу, — не стал отрицать Союз. Он смотрел на синяки на чужой шее. Они так шли Рейху, что Союз хотел снова сжать их пальцами. Они наверняка будут скользкими от мази. Его опять замутило.       — Ещё ты почему-то хочешь быть плохим, — продолжил Рейх задумчиво.       — Я и так плохой.       — Ты так себя наказываешь?       — Нет.       — Тогда мы сейчас займёмся сексом, и готов поспорить, что тебе понравится, — сказал Рейх задумчиво и вышел из ванной.       — Нет, — сказал ему в спину Союз.       — Это был не вопрос, — ответил Рейх из спальни. — Иди сюда.       И Союз пошёл — на трясущихся ногах, с туманом в голове, а мысль была только одна: «Неужели это сейчас произойдет? То, чего я так хочу? Неужели хоть кто-то наконец понял?»       — Ложись на кровать, — приказал ему Рейх, когда Союз вошёл в спальню. — На живот. Не будешь слушаться, будет только хуже.       Рейх мог быть угрожающим. В его голосе не было угрозы сейчас, но Союз всё равно её чувствовал — во взгляде пустых глазниц, скрытых за повязкой, в подчёркнуто-расслабленной позе. К Союзу снова пришло то ощущение, которое приходило к нему иногда — не слишком часто — что он был маленькой букашкой, а Рейх, как настоящий учёный, рассматривал его под микроскопом. Ему вдруг показалось, что и вчерашняя истерика, и сегодняшний суицид — всё было показным и ненастоящим, всё было исключительно постановкой Рейха, только для того, чтобы они с Союзом оказались сейчас в этом моменте времени, и чтобы Союз покорно лёг на кровать.       И он лёг. Лёг так покорно, насколько это возможно.       — Молодец, — сказал Рейх. — Подложи подушку под задницу, солнышко.       Союза передёрнуло от этого «солнышко». Он притянул подушку к себе и положил под ягодицы, находясь в ужасе и смятении от того, в какой он был позе. С другой стороны, Рейх этого всё равно не видел.       Но мог почувствовать.       На Союзе были мягкие домашние штаны и… Уже не было. Руки Рейха стянули их за резинку вместе с трусами до самых лодыжек.       — Не дёргайся, — сказал Рейх. И сжал ягодицы Союза в своих ладонях. — Я сказал, не дёргайся.       Союз старался дышать как можно тише, но ему всё равно казалось, что Рейх слышит его дыхание — каждый надрывный вдох и рваный выдох. Рейх сжал его ягодицы сильнее, развёл их в стороны и отпустил. Союз закусил губу, только чтобы не издать ни звука. Ему хотелось спрятаться, убрать руки Рейха от себя подальше, и одновременно хотелось остаться навсегда в этом моменте, чтобы Рейх никогда не прекращал, а только продолжал двигать пальцами. И сейчас, вот сейчас он должен был уже прикоснуться к тому самому месту…       И Рейх убрал руки.       — Свободен, — сказал он и натянул на Союза штаны вместе с нижним бельём.       — А как же…       — Что?       — Секс.       Союз услышал, как Рейх усмехнулся.       — Я передумал, — ответил он и ушёл из спальни. Конечно, наткнувшись на угол двери и тихо выматерившись себе под нос. Союз остался лежать на кровати, несчастный и возбуждённый.       Он снова проснулся в три часа ночи — ему снились синие гематомы на шее Рейха, их уродливые пятна, снились свои собственные руки, которыми он эту шею сжимал и почему-то получал от этого отвратительно сильное удовольствие.       Он смотрел на Рейха, что-то бормочущего во сне. И гематомы — да, они всё ещё были на месте. И повязка была. Всё было.       Сверлили соседи, кто-то громко ругался на арабском. Союзу хотелось поцеловать Рейха — его лихорадочные губы, его шею, и глазницы — их тоже.       — Ложись, — сказал Рейх на следующий день перед ужином. — На живот, подушку под задницу.       Союз лёг. Рейх опять стащил с него штаны и трусы, на этот раз до колен.       — Готов поспорить, тебе это безумно нравится, — сказал Рейх и легонько шлёпнул Союза по ягодице. Сжал.       — Нет, — ответил Союз, выгибаясь в спине.       — Я не спрашиваю, я утверждаю. И разве я не говорил тебе не дёргаться? — Рейх ещё раз шлёпнул его — на этот раз ощутимее. Союз комкал покрывало в руках и сжимал изо всех сил зубы. Как же ему хотелось, чтобы Рейх продолжил — но у того было своё мнение на этот счёт. Как и вчера, он принялся мять, трогать, ласкать, но между удовольствием были промежутки, и когда Союз думал, что уже всё — сегодняшняя сессия закончилась, и на него сейчас натянут штаны — Рейх продолжал. И чем больше проходило времени, тем меньше было ласки — Рейх щипал и шлёпал, но не касался своими пальцами самого важного — того, ради чего всё это затевалось. Он как будто бы просто делал Союзу массаж. Даже без приставки «эротический».       И всё равно Союз был возбуждён. Яйца и член болели. Несмотря на слухи, бродившие о Союзе по ООН, они были вполне себе средних размеров или даже чуть меньше. А может, и чуть больше. Союз имел слабое понятие о средней длине мужских половых органов. В разных странах они были разные, и неужели учёные у всех-всех меряли члены? Сдаётся Союзу, что нет, а если данные собирались чисто «со слов» владельцев, у Союза были большие вопросы к таким данным…       Зато у Рейха был большой. Больше, чем у Союза, по крайней мере — однажды в очередные три часа ночи у Союза проснулось любопытство, и он потрогал. Даже на ощупь — внушало.       — Ты идёшь ужинать? — спросил Рейх. Союз тяжко вздохнул. — И нечего так вздыхать. Как будто бы вы этого раньше не слышали.       Союз кинул в него подушкой и пошёл ужинать. За окном лил дождь, поэтому ещё позднее ужина, но когда ложиться было ещё рано, Союз вскипятил чаю. Он налил чай Рейху в непроливайку и с садистским удовольствием не разбавил. О, ещё он насыпал три ложки сахара.       — Ну почему ты заставляешь меня пить этот сироп? — ныл Рейх позже. Конечно, он обжёгся. Союз пил свой — разбавленный и без сахара — чай медленно и смотрел на Рейха. Месть сладка.       — Не пей, — отвечал он Рейху. Тот всё равно пил — ему всегда было холодно, и он норовил вымолить у Союза лишний свитер и лишнее одеяло. Иногда Союз даже выдавал ему их, но чаще просто заставлял надеть носки. Носки Рейх по неясной причине не любил, хотя с ними ему становилось явно теплее. Союз подумывал купить ковёр. Для начала — хотя бы в спальню.       — Мне холодно, — привычно пожаловался он. Союз вздохнул. Он отставил свою чашку в сторону и вышел из кухни. Когда вернулся, ему стоило усилий отобрать у Рейха непроливайку и закутать в одеяло. Осталась торчать только голова и ладони. Союз вернул в эти ладони, скрючившиеся и шевелящиеся, стакан-непроливайку обратно. Рейх тут же присосался к своему сиропу.       Союз знал, что в глубине своей маленькой злой души Рейх просто обожает сладкое. В том числе, сладкий чай. Союз вынул из фантика маленькую ириску и сунул её Рейху в рот, прямо внутрь. Рейх облизал Союзовы пальцы и зажевал ириску. Союз убрал руку, погладил его по голове (заодно пакостно вытерев слюни о чужие волосы), и вернулся на стул напротив, взяв в руки чашку.       — Когда ты понял, что хочешь этого? — спросил Рейх.       Союз молчал. Он думал, что ответить, вздыхал и пил чай. На кухне было светло, а за окном темень, и Рейх в одеяле был очень домашним и почти милым.       — Когда увидел тебя валяющимся в мусорке, — наконец ответил он и отпил ещё чаю. — Когда подобрал.       — Давно, — заметил Рейх и обхватил губами непроливайку, тоже отпивая. — Ты мог попытаться раньше.       — М, — не согласился Союз.       — Ладно, нет так нет, — беспечно ответил Рейх. — Стоп-слово — глаза. Запомнил?       — Угу.       — Молодец.

*

      Союз бросил костюм Рейху на колени. Тот ощупывал ткань, и постепенно его лицо менялось.       — Ты уверен? — наконец сказал он. — Это…       — Форма СС, — подтвердил Союз. — Не твоя, Пруссии.       — Часть вопросов отпала, — ответил Рейх медленно. Он наткнулся пальцами на кельтский крест у воротника и вздрогнул. — Дерьмо. Я не хочу это вспоминать.       — Отказываешься? — с нажимом спросил Союз. Таким тоном спросил, которым ясно дают понять — отрицательный ответ не принимается. Правда, на Рейха такие приёмы ещё до войны не работали. Но попытаться стоило.       — Я не хочу это вспоминать, — и нажима в его голосе было куда больше, чем в вопросе Союза. Ладно, это было бессмысленно. — Союз, я делал много страшных вещей и поужаснее, чем то, что произошло с тобой. Понимаешь?       — Что изменилось сейчас? — Союз стоял напротив Рейха, потому что кроме стула присесть было негде, а его занял Рейх. Когда Союз решился на это, он как раз лепил одну из своих пластилиновых картин. На этот раз это было большое яблоко, красно-жёлтое, с небольшой зеленцой, оно выглядело почти как настоящее. — Только не говори, что ты жалеешь.       — Нет, — Рейх вздохнул. Форма лежала на его коленях бесформенной чёрной кучей. Пальцы нервно теребили крест. — Но воспоминания не из приятных, — Рейх сглотнул. — Они использовали разные… Методы, чтобы я делал это, и…       — Тебя принудили? — фыркнул Союз. — Не верю.       — Не то слово. Скорее наоборот. Им казалось, что чем больше я пытаю советских солдат и особенно воплощений, тем более мощной будет их армия, вроде… Что это передастся генетически. В конечном итоге мне понравилось, — продолжил Рейх беспечно.       — Воплощений сложно свести с ума, но наша психика… Она совершенно отличается от человеческой. Что нормально для нас, для людей абсолютно безумно. Вот стал бы советский человек жить в одном доме с нацистом и тем более заботиться о нём?       — Конечно нет.       — Именно. А ты делаешь это. И остальным воплощениям это кажется относительно нормальным, — Рейх хмыкнул.       — Не уходи от темы.       — Конечно. Так вот, я сошёл с ума. Это такое приятное чувство, ты даже не представляешь, — Рейх повернулся к своему рисунку и протянул палец. Тот промазал мимо яблока, но Рейх не сдался — он начал медленно продвигаться, как он думал, как яблоко. На самом деле — в противоположную сторону. Союз молча за этим наблюдал. — Я убивал. Это было так… Потрясающе. Полное чувство власти над жертвой. Я мог сделать всё, что угодно, и всем было плевать. Тебе бы понравилось.       — Не сомневаюсь.       — Я входил в такое… Эйфорическое состояние во время… Сессий, — Рейх не нашёл яблока и поджал губы. Он начал двигаться пальцем в другую сторону.       — Мне казалось, я слышал биение их крови. Мое зрение становилось таким чётким, и я будто бы был сильнее в три раза. Один раз жертва попыталась сбежать, и я согнул напополам железную палку и приковал жертву за шею к стене. Потом я не мог эту штуку не то что согнуть — даже поднять, понимаешь? А я далеко не слаб.       Рейх замолчал. Он нашёл-таки своё яблоко на рисунке и начал медленно поглаживать пальцем его пластилиновый бок.       — Так почему не из приятных? — поторопил его Союз. Рейх сбросил форму с коленей на пол и поджал ноги под себя. Конечно, они были босыми. А утром ведь Союз специально проследил, чтобы Рейх надел носки. Они были разными, конечно — один с котёнком, один с сердечками, вязанные. Сейчас они комочками валялись у Рейха под столом, рядом с формой. «Тц, зараза», — подумал Союз, вставая на колени. Сначала он поднял носок с котиком, потом попытался взять ногу Рейха, но тот злостно отводил её в сторону, дрыгая пальцами и похихикивая. Щекотно ему, видите ли. — Ну давай! Опять носом хлюпаешь, тварь ты эдакая! Ну!       Рейх сдался и протянул Союзу ногу. Тот со злобным удовлетворением надел на неё, красную от холода, носок с котенком. В этот момент он был коварнее Рейха. Ему хотелось жутко и громко смеяться, как он был злобен. По правде говоря, Союз едва сдерживался.       — Вторую ногу, — вместо этого сказал он. Рейх протянул вторую ногу и долбанул ей Союзу по лицу. — Блядь… Погань ты мелкая, горчишниками облеплю, в три свитера запихну, и будешь спать на спине, не дыша, понял?       Но даже угроза горчичников на Рейха не сработала. Нога всё вертелась, пока Союз пытался напялить на неё носок с сердечками.       — Сука, — процедил он после минуты бесплотных попыток. — Ну что тебе надо?       — Поцелуешь мою ногу, разрешу надеть носок, — произнёс он насмешливо и вновь вывернулся из Союзовой хватки.       — Хорошо, — ответил Союз спокойно и улыбнулся. — Давай сюда ногу.       Рейх протянул ступню. Он явно был в растерянности от того, что Союз согласился. Союз взял ногу Рейха в свои руки и надел на неё носок.       — Нечестно, — буркнул Рейх и попытался отдёрнуть ногу, но Союз держал крепко. Он наклонился и прижался губами к чужой коленке, потом ниже и ниже, пока не дошёл по стройной, поджарой ноге Рейха до самого низа. Он прижался к косточке на ступне и натянул носок повыше, погладил всю ногу целиком, прижимая к себе. Рейх молчал, но по тому, как вцепились его пальцы в сиденье стула, Союз понял, что всё делает правильно.       — Я могу каждый день целовать тебе ноги, если ты обещаешь надевать носки и не снимать их в течение дня. Что скажешь?       — Выгодная сделка, — тихо ответил Рейх, и голос его вздрогнул в конце. И вот непонятно было, то ли он притворялся, то ли действительно был смущён. — Но я откажусь.       — Жаль, — Союз вздохнул и снова поцеловал чужое колено. — Тогда я буду делать это просто так, когда ты попросишь, хочешь? А ты будешь просто так надевать носки. Хотя бы иногда. Иначе отморозишь, и мне будет нечего целовать.       Рейх фыркнул.       — Есть и другие мои части тела, которые ты можешь поцеловать, — ответил он, и внезапно Союз оказался с его ногами на своих плечах. Руки Рейха болезненно потянули его за косы и вжали лицом в чужой пах. — Вот здесь, например. Что скажешь, поцелуешь его?       Это была проверка — как далеко Союз готов зайти. Союз не был готов, но всё равно согласно вжался носом сильнее, чувствуя сквозь ткань Рейховой пижамы, как чуть напрягся чужой член.       — О, ты, значит, согласен? — хмыкнул Рейх.       — Нет, — буркнул Союз, и Рейх потянул за косы сильнее, одновременно потираясь пахом о лицо Союза. Союз чувствовал его запах — тяжёлый, но приглушённый, пота и соли, Союз раскрыл рот, и Рейх толкнулся туда бугорком прямо сквозь ткань. Союз понял, что Рейх ему не даст в рот — он получит удовольствие сам, один. «Нет уж», — подумал Союз, сжимая себя сквозь штаны. Но…       — Руки за спину, — приказал Рейх, и Союз не посмел ослушаться. — Посмотри-ка, какой ты милый, если поставить тебя на колени, — и он стал сильнее толкаться бёдрами, потираясь о лицо Союза. — М-м… Хорошо… Умница, открой ротик шире.       И Союз открыл. И член Рейха вошёл внутрь, а потом что-то брызнуло, и Союзу пришлось глотать. Его маленький кусочек языка чувствовал на себе гладкость головки. «Какая же она большая», — подумал Союз, закрывая глаза. Рейх толкнулся ещё несколько раз и вышел. Он вытер член о щёку Союза и расслабленно заправил его штаны.       А потом нога Рейха надавила Союзу на член — так сильно, что почти больно, — и Союз кончил, сжимая зубы, но стон всё равно вырвался из его горла. Рейх убрал ногу и деловито закинул её обратно — на плечо Союзу.       — Нравится? — спросил Рейх ехидно.       — Нет, — жалобно солгал Союз.       — Ну как знаешь, — Рейх пожал плечами. Взгляд             Союза зацепился за форму СС, коленями на которой он как раз стоял.       — А что там с…       — За ужином, — отрезал Рейх. — Дай отдышаться, изверг.       Но за ужином они так и не поняли эту тему. А вот позже, когда Союз разливал чай, Рейх сам начал разговор.       — Хочу, чтоб ты знал, — мне нравилось, — произнёс он в спину Союза. Тот мимолётно подумал, что нужно принести одеяло. Носки Рейх опять с себя стащил.       — Я знаю, — заметил Союз. — Помню.       Он вышел из кухни, чтобы вернуться с одеялом. Рейх прижимал коленки к себе. Союз накинул одеяло ему на ноги и осторожно завернул в плечи. Рейх поёжился и закутался сильнее. Он выглядел таким беззащитным.       — Открой рот, — сказал Союз. Рейх открыл, и Союз запихнул туда ириску. Рейх стал медленно жевать, а Союз подал ему непроливайку. Рейх осторожно взял её своими длинными белыми пальцами.       Когда Союз сел на место напротив с чашкой, Рейх заговорил очень мягко и тихо.       — Жертве ненормально быть помешанной на своём маньяке, Союз.       — Кто бы говорил о нормальности, — Союз отхлебнул чаю. Рейх напротив него улыбался и грел пальцы о бока непроливайки.       — Ты сравниваешь две разные стадии ненормальности, солнышко. С жертвой всё было бы в порядке, если бы не маньяк. Маньяк же ненормален сам по себе.       — Ты говорил, что они…       — Им достаточно было лишь чуть-чуть подтолкнуть. Я наслаждался этим, дорогой. Как маньяк. Думаю, многим воплощениям приходилось пытать, но сомневаюсь, что многие из них получали от этого удовольствие. Италия, например, этого терпеть не может. Как и Германия.       — Я тоже насл…       — Ты выколол мне глаза, и тебя вырвало. Сомневаюсь, что это синоним слову «наслаждаться».       — Ты думаешь, я не такой, — с сомнением заключил Союз. — Но ведь…       — Ты издеваешься надо мной? О, как твоя совесть только терпит это, — фыркнул Рейх и отхлебнул сладкого чая из непроливайки. По его лицу растеклось блаженство. — Многие издеваются над слабыми, Союз. Для этого не надо быть маньяком.       — Я ставлю тебе подножки.       — Раз в неделю.       — Один раз я специально неровно тебя постриг. Я переподписываю пластилин иногда. Специально наливаю тебе горячий чай. Рейх вздохнул.       — Ты сам себя слышишь? Это же детские шалости. Я бы простил это кому угодно, а у тебя даже есть причина делать это. Хочешь, расскажу, что такое настоящая месть? Ты мог поссать на мое одеяло и заставлять меня спать только под ним, не стирая. Ты мог поставить меня на табуретку, разложить вокруг канцелярские кнопки и часами наблюдать, как я — слепой — боюсь двинуться и упасть. Ты мог подстричь меня налысо, но ты даже этого не сделал. Вместо этого ты — что — заставляешь меня пить сладкий чай? О, какой ты жестокий, Союз, я так зол на тебя! Меня так пугает твоя подножка! Особенно когда я знаю, что ты заранее положил подушку на пол! Союз молчал. Ему было что сказать на этот раз, но отчего-то он предпочёл не говорить.       — Хочешь на самом деле отомстить мне? Хочешь?! Тогда возьми в руки грёбанный нож, — Рейх толкнул к Союзу по столу их кухонный столовый ножик. — И отрежь мне язык. Давай. Я открою рот. Ну что же ты молчишь, солнышко? Ты же прямо как я. А я был так счастлив, когда делал это с тобой.       И когда он договорил, кончик ножа прижался к его губе.       Рейх улыбнулся. И открыл рот. Союз стоял над ним, чувствуя, как дрожит рука. Вот сейчас — сейчас всё может закончиться. Союз сделает это и станет свободен. А Рейх захлебнётся в своей крови — Союз помнил, как её бывает много, когда отрезают язык.       — Ну же, — прошептал Рейх. — Солнце моё, что ты медлишь? Я отрезал язык тысяче таких, как ты. Отомсти за них всех.       Союз выронил нож. Он упал на стол и взякнул, развернувшись острием к Рейху. Рейх вздохнул, поставил непроливайку на стол, выпутался из одеяла и поднялся на ноги. Он тронул нож кончиками пальцев и тут же взял его правильно в свою ладонь.       Он приставил нож к шее Союза.       — Хочешь этого? — спросил он.       — Нет, — прошептал Союз. Он хотел. Губы Рейха скривились. Он быстро вернул нож на стол.       — Ты жертва, — Рейх сел обратно, кутаясь в одеяло.       — Прими, что ты болен. В этом нет твоей вины.       — Но твоя есть?       — Несомненно. Но если буду жалеть каждого, кого я там травмировал, я сойду с ума. Так что нет, спасибо, — Рейх взял в руки непроливайку и отпил. — Рассказать тебе ещё?       — Я налью еще чаю, — согласился Союз. За время, пока они говорили, тот немного остыл.       — Что рассказать? — спросил Рейх, пока Союз возился с чайником и добавлял четвертую ложку сахара в непроливайку. На одну больше, чем обычно.       — Тебе нравилось, но ты не хочешь вспоминать, — заметил Союз. Рейх вздохнул.       — Всё-таки, нравилось — не то слово, — ответил он медленно, принимая из рук Союза непроливайку. — Это была эйфория. Ты пробовал кокаин?       — А кто не пробовал.       — Вот это было как кокаин, — мечтательно сказал Рейх. — Только у кокаина слабая побочка. Ну, у нас, стран, слабая, у людей, говорят, отвратительная. Неважно. А вот эта эйфория была как кокаин, но раза в три ярче.       — Но?..       — Но с такой побочкой, какая тебе и не снилась. Я буквально сходил с ума. Всё время смеялся, как чокнутый, на каждого человека перед собой смотрел как на потенциальную жертву. Бесконечно представлял… Всё это. Однажды я очнулся над телом трупа, который жрал. Буквально ЖРАЛ, понимаешь? Ты бы видел, как Адольф на меня смотрел. А он был не из слабонервных. Я не помню, как они держали меня в узде — я ведь был словно животное. Я ничего не чувствовал в перерывах между эйфорией, я только думал: «Убить, убить, убить». Господи… Как хорошо, что это закончилось, Союз.       — А сейчас? Почему ты остановился?       — Я… Я не помню, — Рейх сглотнул. Солгал. — Остановился, и ладно.       — Когда я выколол тебе глаза?       — Да… — после недолгого нервного молчания ответил Рейх. — Спасибо тебе.       — Издеваешься?       — Нисколько.       Дождь за окном усилился. Он пошёл ливнем, забарабанил о стекло, и не слышно за ним стало ни гула машин, ни спешащих куда-то людей. Вдалеке Союз услышал гром.       — Раз это так прекрасно, с чего тебе быть мне благодарным?       Если бы Рейх мог смотреть, он бы посмотрел на Союза, как на идиота. Это было понятно по его снисходительной улыбке, по тому, как он прихлебнул чаю, и даже по тому, как тихо фыркнул — Союз едва услышал этот незаметный звук.       — Смешной ты, — сказал Рейх и больше ничего не ответил, сколько бы Союз ни спрашивал.

*

      Что Россия знал о своём муже, так это то, что тот был первостатейной сукой. Такой забористой, добротной. Если перемолоть Германию через мясорубку, вместо фарша будет натуральный яд. Россия сделал бы из этого яда котлеты, отжарил бы их хорошенько… Но не об этом речь.       «И почему ты тогда меня обожаешь, а Vater терпеть не можешь? Мы с ним одинаково ядовитые», — фыркал Германия, когда Россия медленно его раздевал, попутно целуя, чтобы как раз хорошенько отжарить. И ещё он говорил много невнятных звуков, вроде «м-м, да, вот здесь», но это Россия уже не особо слушал.       «Ты хотя бы притворяешься, что не сука, — отвечал Россия, лапая грудь в ажурном лифчике. Минус первого размера, как он сам любил шутить. — Да и если ты безобидный яд домашнего приготовления, то Рейх токсичные отходы, сладость моя».       Дальше все разговоры исчезали, и уже после, когда «отжарка» произошла, продолжались с поправками.       «Я имел ввиду, что ты мне таким нравишься, — мычал Россия невнятно, целуя и покусывая чужое плечо. Германия был сукой того типа, которая и себе не оставит, лишь бы другим не досталось, поэтому продолжение России могли обломить. — Поужинаем в ресторане, сладкий?»       Германия благосклонно кивал и притягивал Россию к себе ближе, и за исключением редких ссор у них всё было прекрасно… Или, точнее, как оно бывает в долгом супружестве — спокойно. Россию устраивало, при условии, что Германия держит под контролем свою сучность и даёт себя поцеловать хотя бы иногда.       Условие выполнялось далеко не всегда.       И особенно это было очевидно, когда их мнение не сходилось по определённым вопросам.       — Сладкий, — вздыхал Россия, обнимая Германию со спины, когда тот красился. Германия его подчёркнуто игнорировал. — Ну живут они и живут. Рейх может за себя постоять, я уверен.       — Он слепой! — шипел Германия, отпихивая Россию. Помада размазывалась по его лицу, и техника игнорирования временно была забыта. — Союз может делать с ним всё, что угодно!       — А Союз немой его стараниями, детка, — замечал Россия, пытаясь обнять Германию. Тот шипел и вырывался. — Они, во-первых, квиты. Во-вторых, Рейх явно опаснее. Да Союз за ним сопли подтирает и в одеялко кутает. Твой Рейх живёт, как в элитном санатории, понимаешь ты или нет?       — Ты мне врёшь, — шмыгал носом Германия.       — Сладкий, ну не плачь. В порядке твой Vater. Скоро навестим, я уверен.       — Дай мне посмотреть записи с камер!       — Родной, это их личное дело. Я не думаю, что нам стоит… — на этом моменте он всегда запинался. — Я имею ввиду, мало ли что мы можем там увидеть…       — Ты меня не любишь, — выносил вердикт Германия и возвращался к технике игнорирования. Россия печально вздыхал и целовал его в висок.       В конце концов, за редким исключением у них всё было хорошо.

*

      На следующий день во время «сессии» Рейх прикоснулся пальцем к анусу Союза.       Это было странно. Он водил по нему, немного нажимая, но не проникал внутрь. Пальцы у Рейха были скользкими от смазки — которую он, видимо, спёр у Союза — и нежными. Голос, в противовес, был грубым.       — Не дёргайся, я сказал, — цедил Рейх сквозь зубы. — Ты думаешь, раз я слепой, то я не чувствую?       Союз не дёргаться не мог. Он дрожал, пытаясь потереться членом о подушку, он кусал губу и комкал покрывало. Ему казалось, что его лихорадило. Рейх шлёпнул его по ягодице и убрал руки.       — На сегодня всё, солнышко моё ясное. Оденешься сам. Завтра вымой свою задницу.       И Рейх ушёл. Конечно же, ушёл. И опять оставил Союза маяться в возбуждении и отчаянии.       Он помылся, конечно. Несколько раз. Возможно, несколько десятков раз.       Если бы Рейх мог смотреть, его взгляд был бы ехидным. До ужина не произошло ничего — Рейх лепил пластилиновую картину, Союз нервно готовил, подметал пол. Он перестелил постель. За окном шёл дождь — опять-опять-опять, и Рейха снова пришлось заворачивать в одеяло и наливать ему его «сироп», и было слишком тихо на кухне, когда они пили чай.       — Последний шанс отказаться, — произнёс Рейх и отпил чая. — Союз, а Союз. Как ты думаешь, я всегда знал, что ты — это ты?       — Нет, — ответил Союз на всё сразу. Потом помолчал и добавил: — Твои глазницы кровоточили, когда ты узнал. Сильно.       — Я и так знал, — отмахнулся Рейх. — Не веришь?       — Но почему ты плакал?       — Подумай, мерзкий ты человек. Подумай.       — А ты не мерзкий?       — Ещё более мерзкий, чем ты, солнышко. Не забывай об этом.       В спальне не горел свет, когда они вошли. Прозвучал привычный приказ — на живот, подушку под бёдра. Союз послушно лёг. Он уже весь дрожал. Ему было страшно, но и хотелось — всего. Чем бы это всё ни было.       Пальцы проникли внутрь резко. Рейх навалился сзади.       — Не дёргайся, — сказал он. — Лежи и молчи. Ни звука, понял?       — Угу.       — Молодец.       Пальцы толкались и давили. Было болезненно, но терпимо. Союз чувствовал шеей чужую повязку, сигаретное дыхание, тонкие губы, то и дело прикасающиеся — нежно, в противовес грубости снизу.       Пальцев было два. Союз застонал сквозь зубы. Ему было больно и сладко — не то чтобы он получал какое-то особенное удовольствие — но в душе ему было так приятно, так невыносимо-хорошо, будто Рейх не в задницу его трахал, а в эту самую душу.       Потом пальцы исчезли.       — А сейчас я тебя трахну, солнышко, — сказал Рейх. И Союз почувствовал что-то крупное у своей задницы. «Да», — подумал он.       — Нет, — простонал он вслух, и Рейх проник внутрь.       — Я тебя не спрашивал, — ответил он и размашисто шлёпнул Союза по заднице. — Не дёргайся.       Он потянул Союза за косу, заставляя выгнуться в спине, толчком проник ещё глубже, и Союз застонал сквозь зубы, а потом раскрыл широко рот, пытаясь глотнуть воздуха, и застонал ещё громче. Было больно. Было плохо. Союза тошнило, и слёзы наворачивались на глаза.       Идеально. Это было именно то, что он хотел, и член стоял до боли.       — Постони погромче, солнышко. Давай отомстим соседям.       И Союз стонал громче — ещё, и ещё, пока Рейх трахал его в самую душу своим огромным членом, и даже попадал по простате, но удовольствие меркло рядом с болью, и Союзу было хорошо.       Позже Союз лежал задницей кверху, и из неё текло. Рейх лежал вплотную, навалившись. Они оба тяжело дышали, а у Союза слипались глаза. Рейх осторожно стянул резинки с его волос и начал медленно расплетать их.       — Я понял, почему ты плакал тогда, — сквозь дрёму невнятно пробормотал Союз. — Из зависти. Я сломал тебя раньше, чем ты.       — Верно, солнышко, — вздохнул Рейх. — А теперь спи крепко. У меня ещё дела.       «Какие дела?» — успел подумать Союз и провалился в сон.       Спалось ему прекрасно, и снились хорошие сны — в них они с Рейхом вечно сидели на кухне и пили чай, а на улице был дождь. Рейх чихал и прятался в одеяло, а Союз думал, как было бы хорошо, чтобы стол внезапно стал поменьше, и Союз мог перегнуться через него и поцеловать Рейха. Или плюнуть ему в лицо. И то, и то было одинаково прекрасно, ведь Рейх в любом случае не смог увидеть заранее.       Когда Союз проснулся, ему в лицо светило солнце. «Как хорошо», — подумал он и всем собой почувствовал подвох. Он медленно сел на кровати.       Напротив неё образовалась инсталляция. Были банки — Союз насчитал девять штук. Они висели на верёвках, привязанных к потолку, как могли висеть светильники.       В каждой банке было по отрубленной голове.       Союз почувствовал, как сильно пропиталась сигаретами вся комната. Он опустил взгляд вниз.       Рейх сидел под кроватью. В его рту было три сигары сразу, и все он курил. «Наверное, тысячу раз обжёг руки за ночь», — подумал Союз в прострации, разглядывая горку окурков на полу.       Ещё Рейх был замызган в крови. Брызги были на его лице и шее, на повязке, а белая рубашка, наверное, уже не отстирается. Рейх дрожал. Головы смотрели на Союза одинаковыми пустыми глазницами. У тех из них, у которых был открыт рот, Союз увидел отсутствие языка.       Ноги Рейха были босыми.       — Замёрз? — спросил Союз.       — Н-нет.       Союз соскользнул с кровати на пол, рядом с Рейхом. «Придётся покупать новое постельное бельё», — подумал он, стаскивая одеяло следом.       Рейх не давался, дрожал, но он был слишком слаб после бессонной — очевидно — ночи. Союз закутал его, дымящего, в одеяло и прижал к себе. Рейх спрятал голову у него на плече, выплюнув окурки. Союз зарылся руками ему в волосы, слипшиеся от крови, и гладил, гладил, гладил, целовал в висок.       — Ты не злишься? — спросил Рейх тихо.       Союз вздохнул.       — Зато теперь будем нормально спать по ночам, — философски заметил он. Соседей не было жалко. А вот Рейха — было. И Союз снова гладил и целовал, и кровь уже пропитала повязку — на этот раз не чужая, а Рейха, и всё никак не останавливалась.       Дальше всё было будто во сне. Они по очереди помылись, позавтракали, Союз перестелил бельё. На банки, висящие напротив кровати, он старательно не смотрел.       Вечером они снова сели на кухне, и Союз снова налил чаю, и за окном снова был дождь, и сахара у Рейха в непроливайке опять было три ложки.       — Почему ты сорвался? — спросил Союз, запихивая ириску в чужой рот. Рейх болтал ногами в носках и кутался в одеяло. На одном носке были огурцы, на другом капибары. О, злобный-злобный Союз, он был так счастлив от этого факта.       — Вспомнилось… Всякое, — ответил Рейх тихо, когда Союз уселся напротив и отхлебнул чаю. — Плохое. Я… Я больше не чувствую её… Эйфорию, — Рейх поёжился. — Но всё равно не могу остановиться, пока не станет поздно. Привычка. Рефлекс.       Он замолчал. Постукивал об окно дождь. Союз поднялся и закрыл форточку, потом подошёл к Рейху и опустился на колени.       — Что ты делаешь? — прошептал Рейх. Союз не ответил. Он залез под одеяло, обнял ноги Рейха и поцеловал голую коленку — с синяком. Конечно, Рейх опять наткнулся на угол.       Они сидели так очень долго. Союз почти заснул — под одеялом у Рейха на коленях было тепло и душно, и рука Рейха гладила его по волосам, иногда легонько дёргая за одну или вторую косу.       — Теперь ты чувствуешь её? — спросил Союз, когда чай уже совсем наверняка остыл, и пора было ложиться спать. — Эйфорию.       — Да, — ответил Рейх тихо и дёрнул его за косу сильнее. — Теперь — да.

*

      После обеда раздался звонок. Несколько минут Союз потратил на то, чтобы вспомнить, куда он дел телефон, которым почти не пользовался. Тот нашёлся у Рейха под столом. Что он там делал, было загадкой и для Рейха.       Звонил Россия.       — Передай трубку твари, пожалуйста, — мягко сказал он, когда Союз принял звонок. Союз безропотно выполнил указание. Перечить брату, говорящему таким голосом, было себе дороже.       Рейх послушно взял телефон и отработанным движением поставил связь на громкую. Как он этому научился, будучи слепым, было для Союза загадкой, но уже не такой сильной, как та, почему телефон был у Рейха под столом.       — Привет, тварь, — сказал Россия.       — И тебе привет, Россия, — невозмутимо ответил Рейх.       — Поздравляю, мы едем. США только что в панике позвонил мне, вопя о том, что кто-то убил его агентов в количестве девяти штук, которых он оставил следить за вами.       — О, — хмыкнул Союз.       — Вот как, — невозмутимо ответил Рейх. — А кто это — вы?       — Я, Америка и спецназ. Все, кроме меня, убеждены, что вы уже на другом конце света.       — И почему же ты считаешь иначе?       — Я не считаю, я знаю, ведь я единственный, кто додумался поставить у вас камеру, — Россия вздохнул. — Мне денег на агентов не хватило, маленькое финансирование, сами понимаете. Поцелуй Союза от меня, Рейхуша.       И Россия отключился.       — Пора готовить щи, — сказал Рейх.       — Пожалуй, — согласился Союз.

*

      И они приехали. Даже для приличия не позвонив, Америка выбил дверь ногой. Ногой спецназовца, конечно. Будет он ещё сам ноги марать.       Вскоре было обнаружено, что Рейх с Союзом никуда не сбежали, а просто спокойно обедали.       — Солнышко, налей гостям супа, — проворковал Рейх ласково до противности. Союз заметил, как Россия и Америка синхронно поморщились. — Они явно устали с дороги. Ботинки снять! Ну что за люди? Солнышко мыл пол, старался, — продолжал распинаться Рейх, пока Союз наливал суп. Наконец пригодилась табуретка.       «Да, — подумал Союз, глядя на Америку. — Ты явно не на пике формы». С последней их встречи тот располнел — не так сильно, на самом деле, но очень ощутимо. Уже не тот красавчик-плейбой, которого Союз помнил по девяностым, да и мышц подрастерял. Какой-то он был теперь одомашненный.       Зато Россия, наоборот, находился на пике формы — футболка от разворота его плеч почти лопалась, волосы лоснились и блестели, вежливо-ехидная улыбка сияла.       — Давно не ел твоего супа, Союзик, дорогой, — сказал он вместо приветствия и приобнял Союза за плечи. Тот только кивнул, указывая гостям на табуретку и стул. Те сели — США с осторожностью, перед этим пожав руку Союзу, а Россия — явно чувствуя себя как дома. Спецназ тем временем обшаривал дом.       — Ботинки снять! — крикнул им Рейх повторно и прицельно метнул нож. Тот воткнулся в дверь прямо над головой какого-то неудачливого агента. США и Россия, над головами у которых тоже пролетел нож, явно струхнули. Союз улыбнулся. Он стоял, оперевшись спиной на кухонный стол, и с удовольствием наблюдал, как его суп исчезает в тарелках. Рейх болтал ножками. Конечно, в разных носках.       — Чем обязаны вашему визиту? — спросил Рейх, когда тарелки опустели, и Союз убрал посуду.       — Во-первых, где мои агенты? — спросил США настороженно. За его спиной вскрикнул какой-то спецназовец. Судя по дальности, звук был из спальни.       — А вот они, — ответил Рейх. — Я их в банки законсервировал. А то солнышко ночами просыпается уже полгода, пока они там делают ремонт.       — Маскировка, — пожал плечами США.       — Дерьмовенькая, — заметил Россия.       — На какую мозгов хватило, — вздохнул США, мол — «а что я-то сразу». — И финансирования.       — Понимаю, — теперь и Россия стал таким же печальным.       Немного помолчали.       — Вы, мы правильно понимаем, бежать никуда не собираетесь? — осведомился Америка будто бы невзначай.       — Не то чтобы нам было, куда бежать, — хмыкнул Рейх. — У калек вроде нас не так много возможностей. Да и нас и так всё устраивает.       — Ну и ладненько, — улыбнулся Россия извиняюще — «Мы обязаны были спросить». Ещё эта улыбка намекала на то, что сейчас они с Америкой сейчас попрощаются, и всё закончится благополучно.       Не тут-то было.       Зазвонил телефон.       — Упс, это у меня, — немного нервно сказал Россия и начал шарить по карманам. Тем временем мелодия пела, и текст у неё был весьма занимательный.       «Меня привели к тебе на допрос. В этом деле ты мастер, ты виртуоз, — пропел женский голос. — Ты образцовый советский разведчик, у тебя не бывает в этом деле осечек».       — Да где же это… — бормотал Россия.       «И вот, я смотрю в твоё личное дело, — продолжил мужской голос. — Изучу твою душу, и примусь за тело».       «Так намотай на кулак мою тугую косу. Ты же видишь, я уже готова к допросу».       — Е-мае, — движения России становились всё более нервными, а взгляд — всё более несчастным. Мелодия играла уже почти минуту. — Ну где он…       «На запястьях твоих стальные браслеты. Хочешь-не-хочешь, ты дашь мне ответы. Ты — шпионка, буржуйская мразь, ты сегодня пожалеешь, что на свет родилась».       «Ты смотришь сурово, ты ждать не привык. И ты умеешь развязать язык…» — и вот на этом моменте мелодия оборвалась. Россия нашёл-таки телефон.       — Да, Германия, сладкий? Что-то случилось? — сказал Россия ласково в трубку. Молчание за столом было звенящим. — А, ты взломал мой ноутбук… — облегчение в голосе России было столь ощутимым, что молчание из звенящего превратилось в кладбищенское. — Расстроился, сладкий? Конечно, купим тебе колечко. Давай и серёжки купим, чтобы ты не грустил.       Теперь в молчание проникло одно слово. Никто его не произносил, но тем не менее, его отчётливо подумали все присутствующие.       «Подкаблучник».       — Да, передам привет. Всё в порядке с ним, супчик Союза жрёт в носочках, — вздохнул Россия, переведя взгляд на Рейха. — Всё, не плачь, сладкий. Конечно, трахну. Угум. Вернусь вечером. Да, бери мою кредитку. Пока, целую.       Россия положил трубку.       — Вредная сука, — пробормотал он успокоено. Все, конечно, услышали. Союз кашлянул, Америка чихнул, а Рейх, конечно, широко улыбнулся.       — Как там, — сказал он, — ты — шпионка…       — Буржуйская мразь, — сказал Союз тем самым тоном. Все вздрогнули. Кажется, это были первые произнесённые им слова за всю встречу.       — Мне нравится, — мечтательно вздохнул Рейх. — Эту ролевую мы обязательно повторим, да, солнышко?       Союз не ответил. Он встретился взглядом с Россией. «Ну и каково оно?» — спрашивал он беззвучно.       «Охуенно», — так же беззвучно ответил Союз.       «Понимаю».       В конце концов, им с братом никогда не нужны были слова, чтобы понять друг друга.       — Могу одолжить форму СС, — невозмутимо предложил Россия.       — У нас есть, — хором ответили Союз и Рейх.       — Оу… — брови России медленно полезли на лоб.       — Вот этого я точно не хотел знать, — буркнул Америка.       — Пруссия, — пожал плечами Союз.       — Вопросов стало меньше, но они не исчезли, — Россия моргнул. — Советская военная?       — Есть, — кивнул Союз.       — Есть?.. — переспросил Рейх. Союз его проигнорировал.       — Ну, тогда могу предложить только подвал, — Россия ухмыльнулся. — Точнее, два разных. Под советские и… Ну вы поняли.       — А зачем… — пробормотал Америка. Союз и Россия очень выразительно на него посмотрели. Рейх, по понятным причинам, посмотреть не мог, зато хмыкнул очень… Очень. — А. О господи… А зачем тебе такие подвалы, Россия?       «Святая невинность», — подумал Союз.       — Мы с Германией оба опробовали, — мечтательно ответил Россия. — Он говорит, всё было очень реалистично. Помимо отсутствия пулевых и ножевых, конечно. Мы как будто в то время вернулись.       — Вернулись? Погоди, вы что, и тогда?.. — в голосе Америки проскользнул панический ужас. На этот раз Россия и Союз посмотрели на него с научным интересом — как на насекомое. Из-за близкого знакомства с Рейхом взгляд получился очень говорящим. — Вы меня не разыгрываете?..       — Ну…       — Да вы больные!       — Но-но! — перебил Америку Россия. — Не надо тут. Во-первых, тогда мы ещё не спали. Во-вторых, к этому всё шло.       — Да где к этому шло? — простонал Америка. — У вас явно были другие варианты…       — Не было, — вздохнул Россия, и они с Союзом обменялись понимающими взглядами. — Дурак ты, Аме.       — Я для тебя не вариант? — взвился тот.       — Точно нет, — отрезал Россия. — И закрыли тему. Нам, пожалуй, пора, а то сладкий меня сгрызёт. Вы это… — обратился он к Союзу. — Если захотите воспользоваться подвалами, у вас есть мой номер. Можем и парную сессию устроить, если вы понимаете, о чём я, — Россия поиграл бровями.       — ЭТОГО Я ТОЧНО НЕ ХОТЕЛ ЗНАТЬ!       — Мы подумаем, — улыбнулся Рейх. — Солнышко ещё не готов к такому.       — Когда свадьба? — дежурно осведомился Россия, когда все вышли в коридор, провожать гостей и выгонять спецназ. Тот оперативно убрался сам, только Союз не досчитался банки с головой в спальне позже. Кто-то утащил.       — А вот это, боюсь, не скоро, — вздохнул Рейх.       — И почему? — расстроился Россия, натягивая ботинки.       — Моё солнышко вряд ли скажет мне «да».       Наконец, гости были выпровожены, и в квартире воцарилась тишина. Союз начал готовить ужин, а Рейх вертелся у него под локтями.       — Свидание, свидание, — лепетал он. — Что мы будем есть на свидании?       — Сегодня же не понедельник, — вздыхал Союз.       — Ну и что. Сегодня свидание без повода.       — Ладно… Чёрт с тобой.       Зажгли аромасвечу — с запахом розмарина — и сели ужинать. Был плов с мясом, и Союз наконец мог его есть, не перемалывая в кашу. Он с удовольствием глотал горячие куски и осторожно их жевал, помогая себе остатком своего языка.       Да, вот такой он был неполноценный. Но что с того, если ему хватало?       — Что думаешь? — спросил Рейх.       — Парная сессия звучит неплохо, — ответил Союз и произнёс с удовольствием, почти смакуя: — Буржуйская мра-азь.       — М-м, — Рейх закусил губу. — Звучит очень сексуально, солнце. Мы просто обязаны попробовать.       — Согласен.       Наступала ночь. За окном был дождь, и пора было заваривать чай. Союз покосился на зевающего Рейха и пошёл за одеялом. Когда он вошёл в спальню, на его тумбе лежала бумажная роза с порванным лепестком.       «Всё равно красивая», — подумал Союз, возвращаясь на кухню.       Пусть и неполноценная.

*

      Когда Россия вернулся домой, было тревожно-тихо. Он вздохнул и принялся искать Германию. Тот нашёлся в спальне под одеялом. Рядом стоял открытый ноутбук, а на нём была та самая запись. Россия понял, что он проигрывается уже не первый раз.       — Нет… Нет… Нет… — всхлипывал оттуда голос его брата. — Пожалуйста, нет…       — О да, — отвечал Рейх и хихикал, — громко, безумно, невротично. Россия стиснул зубы и зажмурился.       — Нет…       — А я тебя не спрашивал.       — НЕТ!       — Солнце, не дёргайся.       И крик. Дикий, безумный, захлёбывающийся. И смех. Снова смех. Россия захлопнул крышку ноутбука, тяжело дыша. Он не хотел снова это слышать. Снова это видеть. Знать — что с Союзом — его, России, братом — такое когда-то произошло.       Союз чуть не умер, захлебнувшись — у России на задней стороне век отпечаталось, сколько крови тогда натекло из его рта. Не лужа, море. Россия не хотел этого вспоминать.       После, когда они вызволили Союза из плена, тот мог часами сидеть, уставившись в одну точку. Не ел. Не двигался. Игнорировал всех.       Только одно имя пробудило его ото сна.       Рейх.       Германия высунулся из-под одеяла. Россия тут же наклонился к нему, лёг сверху и обнял, прижимая к себе.       — Ну, что ты? — спросил он тихо.       — Россия, — пробормотал Германия. — Ты уверен, что безопасно оставлять Союза с Vater?       — Опять ты за своё.       — Нет же, — вздохнул Германия. — Vater, он… Не навредит Союзу?       — Ты хочешь сказать — больше, чем уже навредил? — Россия печально улыбнулся. — Надеюсь, нет. Но даже если да — Союз по крайней мере ест. Спит. Как по мне, это уже неплохо, сладкий. Ему… Им это нужно, — он закусил губу. — Сами разберутся.       Пауза.       — Я потратил все деньги с твоей кредитки, — шмыгнул носом Германия. Россия вздохнул.       — Я дам тебе ещё одну, — ответил он и поцеловал Германию в макушку.       — Две.       — Нет, одну, сладкий. Хватит с тебя. Я удалю «Вайлдберриз» с твоего телефона.       — Есть ещё «Озон».       — Тем более.

*

      Рейх хотел бы сказать, что он наблюдал за Союзом, но проблема в том, что наблюдать он не мог. Не в его ситуации.       Он скорее подслушивал.       По Союзу можно было понять, как идёт время. Он был словно часы - просыпался в одно и то же время, готовил завтрак, кормил Рейха, прибирался на кухне, заставлял Рейха надеть носки, потом шёл в магазин. Рейх не видел, но прекрасно знал, что это был крохотный торговый центр напротив их квартиры. Союз заходил в один и тот же продуктовый, потом заглядывал в один и тот же магазин для художников. Шёл домой. Кормил Рейха обедом. Готовил ужин. Занимался домашними делами. Кормил Рейха ужином. Они пили чай.       И ложились спать.       Первый месяц Рейх наслаждался заботой и однообразием, а потом начал медленно сходить с ума. Это было не просто скучно - Союз не отклонялся от ежедневного распорядка ни на миг. Когда Рейх просил его обедать позже, Союз просто замирал, как будто переставал существовать. Рейх не видел, но знал, что тот смотрит в одну точку.       Ещё Союз был автопроигрывателем. Он всегда говорил Рейху нет, и Рейх всю голову сломал, пытаясь понять, почему.       Он отказывал Рейху в еде и тут же накладывал ужин. Он злорадствовал над тем, как Рейх мёрзнет, и сразу кутал его в одеяло. И пихал Рейху ириску в рот.       Он был сломанной заводной куклой, повторяющей одну и ту же фразу. Он был залипающей клавишей фортепьяно, издающей фальшивый звук. Он был высохшей краской в наборе с новыми и свежими.       "Как починить?" - думал Рейх то ли от отчаянья, то ли от спортивного интереса.       - Держи, - Союз сунул ему в ладони непроливайку. Рейх сильнее закутался в одеяло и стал жевать ириску, впихнутую в его рот. Потом отпил сладкого чаю. За окном шёл дождь. Голова Союза лежала у него на коленях, и иногда Рейх дёргал за косичку, даже не из вредности, просто так.       Есть своя польза и от сломанной заводной куклы, и от залипающей клавиши, и от высохшей краски. Можно починить заводной механизм, отрегулировать настройку клавиши, разбавить краску растворителем.       Но иногда...       Старинная заводная кукла уйдёт на аукционе за миллионы долларов, фальшивый звук залипающей клавиши будет напоминать молодому пианисту об уже покойном отце, а поверх засохшей краски кистью намешают новые цвета.       Не обязательно чинить что-то, чтобы ценить это что-то. Иногда оно лучше таким, какое оно есть.