Крест под робой

С глухим треском и чавканием сталь прорубает мирскую плоть. Картина бездыханных окровавленных тел для Эриала уже давно привычна; он лишь механически давит древком, и рывком вытаскивает копье. Янтарные глаза с обводят расплываяющуюся лужой кровь. Это почти умиротворяюще, но он не задумывается об этом, очищая сталь от маргинальской крови. Металлу на это все равно, но кажется, что вот-вот грешное изъест всё, до чего дотенëтся своей мерзкой сутью, пускай и труп уже стынет. Эриал ощущает презрение, едва ли в силах отделаться от убеждений, что такая кончина — заслужена для бездуховной гнили. Это порождает в нем удовлетворение проделанной работой; в голове пробегает мысль о том, что скользких тварей не любят ловить и тем более — возиться с ними, хотя ничего примечательного и не должно быть. Солнце клонилось к закату, а лес, поглотивший уже как несколько тел, продолжал шелестать, петь птицами и жить. Безметежно. Эриал отходит на несколько шагов от неугодного, раздумывая, как скоро он закормит живность, прежде чем разленится гоняться за какими-нибудь зайцами или ловить птиц. Хищники к краю не водились, но Эриал заходил все дальше в лес, чтобы минимизировать риск обнаружения пропавших случайным образом грибниками, охотниками или нерадивыми детьми. хотя парень успел заметить, что убитые исчезают удивительно быстро, где бы не оказались оставлены: по началу Эриал этого и не заметил, но позже, интереса ради, возвращался в предыдущее место, чтобы подтвердить догадки о прожорливых зверях, не желавших оставить и кости. Он, в прочем, не заморачивался о дикой натуре: для нее это всего лишь еда, а желавших есть всегда много. Эриал уверен, оставь труп лошади в очередном бедном районе, от нее точно так же ничего не останется. Должно быть, останки догнивают в чей-то берлоге, невольно побуждая думать о том, а накинется ли дикий зверь на того же случайного проходимца. Эриалу много говорили опасаться зверья, но оно скорее само больше пугливо. Священнику как-то доводилось и не раз видеть это. Хотя он и сам предпочитал не подходить ближе — ещё примутся защищать; да и не за чем. Молодой человек устало опирается о камень. Этот день был долгим и душным, хотя дожди лили совсем недавно. Нет, дело не в ужасной погоде, он просто устал. Сейчас пора уже было идти домой, но Эриал прикрыл глаза и позволил себе повременить с этим. Да и дома никто его не ждёт: непонятно, благо или проклятие, но Эриал об этом особо не задумывался. Да и вряд ли у него нашлось бы время для родных: он смотрел за прихожанами соколиным взглядом и отдавал себя Господу, а речь о родственной душе и вовсе была смехотворна. Она давно пренадлежала Богу, и Эриал хотел быть убеждённым в том, что та была благосклонно принята. Священник не хотел задумываться более, остановившись на том, что всё его деяния во славу Его. Голова его опустела, принимая медитативное состояние, но оборвало его хруст и хлопот крыльев: Эриал отмахнулся. Всё-таки, лес, но что-то зашуршало совсем рядом с ним. Веки разомкнулись, и парень повернулся к мёртвому телу без особого интереса, а следом его глаза раскрылись ещё шире, и он мёртвой хваткой взялся за верное копьё: чья-то костлявая рука, бледная, почти мертвенно-серая, уцепилась за лохмотья трупа, и медленно тащило за камень, оставляя за убитым бродягой кровавый след. Ну, Эриал уже открыто сомневался в том, что это было животное, хотя конечность тоже вызывала вопросы от лица человеческой анатомии. «Так вот, что это было», — проносится осознание. Это даже не зверь. Эриал осторожно огибает валун, опять улавливая хлопот, и застывает над сгорбленный фигурой в коричневых лохмотьях. Священник сначала не понимает, что к чему: перед его глазами широкие грязные крылья, а под ними на неприкрытых ими участках виднеется коричневые лохмотья. Видение слишком бредово, чтобы сбросить на птиц, и крылья для них больше, не говоря добавлении к и без того маловероятному какого-то постороннего, а затем парень понимает, что это не всякие птицы и зверь — это что-то многокрылое, как... серафим. Его рука дрогнет; он не замечает, но копьё с глухим стуком падает в траву, а затем и он сам на колени, сложив руки перед собой в молитвенном жесте. Он покорно склоняет голову и едва ли ей не бьётся о землю — пред ангельским лицом, воплощением воли Бога, Эриал был полностью покорен. — Во славу тебе, о святой шестикрылый серафим, — священник смотрит вниз, не смея поднять своего взгляда, несмотря на сильную жажду умерить свою любопытство и восхищение ангелом. Он сглатывает, ощущая, как всё в нём становится ватным, но привычки всё ещё стойко держат его, и Эриал продолжает шептать молитву. Монстр перед ним в ангельском облике подтаскивает труп ближе к себе, замирает с плотью в руках, с долей интереса прислушиваясь; и даже крылья от шейных позвонков слегка трепещат, чуть расходятся, и центральный золотой глаз ходит по склонившийся перед ним фигуре. Эриал этого, конечно, не видит; а вот Исаак впервые наблюдают, как ему молятся. Он смотрит на сложенные ладони, светлую копну волос, и, каково совпадение — аккуратные крылышки, сложенные за головой. Это даже интересует больше, чем еда в когтях. «Соплеменник?» — озадаченно он думает, хотя этот на человека больше похож, менее... безобразный. И без других крыльев. Он разжимает ладони; поднимается в рост, всё равно сгорбленный над человеком, и обходит того плавным шагом, скользя взглядом по спине. — ...да пускай милует меня. Аминь. Пространство заполняет тишина. Эриал чудом не дёргается, когда рука касается его макушки, ползет вниз к затылку, чтобы зарыться когтистыми пальцами в волосы и раздвинуть их, чтобы облюбовать взглядом сочленения крыльев. — Милу́ю, — говорит лже-серафим, выдавая себя с подачи фанатика тем, кем и никогда не был.