Amabilis morsus

В квартире стояло рассеивающееся тепло — это была середина августа. Было немного, совсем чуть-чуть жарко.Всё залито пылающим, иступляющим светом. Комната Фелпса встречала ослепляющие солнечные блики приветливо, позволяя им яростно греть спины, но было не так жарко, как могло показаться, а вполне себе нормально. Сал с Трэвисом кое-как скрючившись на полу, подогнув ноги под себя, располагались перед сделанным из темного дерева высоким шкафом, на дверце которого красовалось большое широкое зеркало. Фелпс расчёсывал собеседнику непослушные волосы, вычищая из них сухие жесткие колтуны. Патлы его, длинные, кудрявые и ужасно непослушные, требовали к себе постоянного ухода, но юноша ничего с ними не делал и единственным человеком, что мог хорошо позаботиться о них был Фелпс. По вечерам парни обычно встречались здесь. Им нравилось просто-напросто сидеть так и обсуждать всякие новости. Чаще всего блондин просто заплетал ему массу косичек и хвостиков, иногда приправляя все это сине-васильковое безумие очаровательными заколками в виде всевозможных ягодок, клубничек и сердечек. Вот и сейчас он делает то же самое. Руки у него, узловатые, с виду все в мозолях и шероховатые, а на деле гладкие и мягкие от увлажняющего крема, были аккуратны и ласковы, доставая из очередной голубой пряди сухой спутавшийся клочок, аккуратно стараясь распрямить его, разматывая; он берёт пару прядок, заранее отсеенных небольшим пятнистым крабиком, и начинает вязать из них произведение искусства, старательно выводит ровный узор из увитых друг в друга локонов, создавая на макушке все новые и новые мелкие косички, что уже успели заполнить всю голову приятеля. И пока все они мягко струились по непривычно выпрямленной и не ссутуленной спине, Фелпс всё продолжал и продолжал делать хвостики. Он любил его волосы. И это было видно. Три относительно толстых косички свивались вместе и затягивались резинкой сзади, а отросшие пряди на затылке он каким-то образом превратил в туго накрученную гульку, что сразу же начала распадаться. —Вот не пойму, ты под чем был, когда принимал решение идти на той неделе стричься? Ну что это такое вообще. — в который раз негодовал блондин, с напускным смешным отвращением поддёргивая в руках несщадно обрезанные кучерявые пряди, ворча себе под нос тихо и незаметно, словно не ожидая от собеседника ответа. —Я всего лишь подстриг кончики, чё ты так? — Фишер только посмеивался. — Ага, кончики, конечно! У тебя такая шикарная шевелюра была, а ты её по плечи обрубил. Он переживал за причёску Салли больше, чем сам Салли. Но наверное некий смысл в этом негодовании всё-таки есть, так как заплетать одну гигантскую пышную косу, которая синеволосому вампиру правда очень шла, теперь не представлялось возможным. Но зато теперь можно было знатно повеселиться и в отместку делать бедному узнику несметную кучу забавных переплетений и мелких дредов, что смотрелись на нём до боли угарно. Но несмотря на все это Фишеру дико нравится проводить с ним время. Фишер познакомился с ним сразу же, как заехал в эти захолустные и оторванные от сего мира апартаменты. Жил парнишка с одной только матерью, и переехала эта крошечная семья сюда также не так давно — где-то даже меньше года назад, может месяцев восемь-девять — при этом Трэвис уже успел повидать, в отличии от Сала, что прибыл сюда примерно месяца полтора-два назад, здешнюю школу и её обычаи, а также, что немаловажно, узнать и даже подружиться с парой её обитателей. Сал, скорее всего, чуть погодя яро попросится в класс к другу, и так, скорее всего, будет заметно легче найти там новых знакомых. Фелпс, вроде как, достаточно спокойный по своей натуре, вопреки тому, какие сплетни о нём ходят в самой этой шарашке. А сплетни там ещё какие. Так как блондин по большей части мирный, но дать по носу за обидное словцо или действие не чурается, то одним днём сильно так избил до крови какого-то хулиганистого нахала, что приставал к девушке. Так за этот поступок его самого чуть не поставили на учёт, а тот урод как ни в чем не бывало посидел дома недельки две, зализал раны и спокойно пришел в школу, не находя не от кого осуждения, в то же время как за блондином с того момента закрепился статус какого-то бзикнутого, что людей с ничего кидается. Вот и так бывает. Но хоть Фелпс и временами становился буйн и импульсивен от неосторожно брошенного слова, с редкими друзьями, что кое-как были, он являлся просто лапушкой. Юноша с жаждой расспрашивал блондина о его жизни, а сам парень о себе и жизни своей рассказывал много и в красках, но и не забывая отдавать паузу для Фишера. В общем, умел и поддержать отличный диалог и углубиться в мысли и переживания другого человека. Открылись и сдружились они всего-то за пару дней и уже являлись друг для друга лучшими друзьями: уж слишком комфортным в общении был Фелпс несмотря на первоначальный грозный вид. На самом-то деле он был самым стереотипным геем, которого Фишер только мог знать — он обожал всякие милые футболочки, носил много пастельных цветов и особенно часто на нём можно было заметить нежно-розовый свитер, пухлый и теплый, хоть и немного колючий. Дома, или когда он находился с Салли, он надевал на голову заколочки с милыми надписями и рисунками, а с недавнего времени стал учиться красить ногти, и, опять же, в бледно-розовый; но вместе с тем Фелпс создавал максимально уютное пространство вокруг них с Фишером, из которого никак не хотелось выбираться — он стал для него настоящим другом, которых у обоих за жизнь практически не было. Да и в целом простых приятелей, что относились бы к ним хотя бы лояльно и с небольшой положительной симпатией, у них не то, чтобы имелось. Трэвис скрепляет локоны, периодически их почёсывая, меж них влепляя разнообразные завитушки и крошечные гребни, убирая за них объёмную челку, что закрывала шрамированное лицо. Чем-то достаточно странным являлся факт того, что Трэвис с самого начала их дружбы был равнодушен к фаршу за маской. Чхать ему было на то, насколько плохо всё за ней было. Как только они хорошо сблизились и начали доверять друг другу, он просил снять её, из жгучего интереса желая посмотреть, что было за ней, а после того, как всё-таки увидел наконец настоящее фишерово лицо, даже по-доброму рассмеялся, сказав, что " реальная картина была слишком скучной, и он ожидал гораздо более страшного итога". Так Салли и начал потихоньку больше снимать перед другом своё второе лицо. И блондин, будучи гигантским эмпатом, понимая, как важна ему эта глупая безэмоциональная маска, даже дарил ему пару неплохих пластырей, которыми пользовался сам на постоянной основе из-за частых стычек и драк, чтобы Сал мог лучше сцеплять две части воедино, что и так держались лишь на соплях, скотче и цветных изолентах. Заканчивая работу, Фелпс обводит скептическим взглядом замысловатую причёску, встает и осматривает Сала со всех сторон, удовлетворяясь результатом, и гордо похлопывает руками. Глаза его воодушевленно сияют, но когда сам Фишер поднимает голову, что была повешена вниз весь процесс, чтобы Фелпсу было удобно работать, он взрывается диким истерическим смехом. А в ответ получает лёгкий подзатыльник: — Это за то, что постригся, дебич. И вправду — более длинные волосы раньше шли Салли больше. Фелпсу было ужасно жалко, что он больше не сможет сделать хорошую косу. Но зато в последнее время волосы Фишера стали заметно, по меркам постоянно лохматых кудрей, более чистыми и опрятными — блондин научил Салли правильно делать равномерные хвостики, чтобы они смотрелись нормально, а не как баранья жопа, где один под три метра, а другой вообще уполз куда-то и застрял в ремнях. И пока тот разглядывал в зеркале, в котором, на большое удивление, почему-то отражался, яркие разноцветные резинки на своей голове, Трэвис переодевался. — Ты идёшь? Пока мы сидели и не заметил, как здесь капец душно. — парень, как это почти всегда бывало, надел розовую футболку, открывая вид на хилые и тонкие, но сильные руки. —На крышу, как обычно? —Да как хочешь. — Тогда на крышу. Синеволосый встал с пола, отряхнувшись, и стал ждать, пока собеседник найдёт в груде вещей пачку сигарет, что обычно сопровождали каждый поход на крышу. Наверное для такого тревожного и беспокойного парня как Трэвис Фелпс жёсткая коробочка "Мальборо" под боком, за которую он отдал половину своего состояния, являлась спасением от каждодневных нервотрёпок. Но нельзя было не признать, что несмотря не на все он хорошо справлялся со своими проблемами и стойко их выдерживал. Курил он не на постоянной основе, экономил их и время от времени пытался завязывать. Покупал только дорогие, те, что могли бы меньше всего навредить организму, не состоящие из непонятных примесей и всяких примочек. Сам Салли не курил, так как не хотел ещё сильнее вредить и так полуживой дыхалке, но часто находился рядом во время всего этого действа, будто как-то на интуитивном уровне понимая, что для Трэвиса курение — особый ритуал. Ощущение от этого было странное. В присутствии даже знакомой и курящей компании Трэвис никогда не присоединялся к ним. Было это для него чем-то очень личным. Оба вышли из квартиры. Походка приятеля была нервной, при этом какой-то развалисто-порывистой. Шаги его широкие, такие, которыми обыкновенно ходят типичные, как сам Трэвис, высокие столбы, только в отличии от них он держал осанку ровной, пока коренастый и нескладный Салли горбился колесом, комично семеня лилипутскими шажками следом, пытаясь поспеть за другом. Ноги Фелпса двухметровые, при этом тоненькие, как спички, из-за чего синеволосый часто задается вопросом, как он так вообще передвигается и как остаётся на них во время перепалок, что случаются с завидной регулярностью. Коридор встречал их непривычными тенями, в которых подчёркивались неровности стен, слабая штукатурка, блёклость и несочетаемость грязных расплывших цветов. Но второй этаж был намного-намного спокойнее. На нём царило умиротворение, полнейшая тишина, что только лишь расслабляла, а не вгоняла в пот от волнения, как это было на собственном этаже. Сал вспомнил и невольно крупно дрогнул, как припомнил, какая непонятная чертовщина твориться там. Рассказать о этом он давно хотел, это вертелось на языке явно и сильно, но напрямую заговорить пока что так и не решался. Но что-то точно было не так, что-то должно было там случится. Нажав на большую красную кнопку вызова лифта, они стояли, ожидая пока он подъедет. —На твоём этаже круто. Парень опустил на него взгляд, после нервно озираясь по сторонам, кусая губы и заметно заламывая пальцы в кармане джинс, в которых находилась упаковка. Кажется, мать его уже должна была прийти и наверняка она не знает о привычке сына. — Агась, он тут достаточно ухоженный. Без обид, но я как с недавнего времени к тебе поднялся, так удивился, что у вас на площади мусор по углам валяется. Да еще наполовину сгнивший. Фу. Раньше ведь вроде нормально было. — снизу слабо загрохотало, поднимаясь. Столь долгожданный лифт прибыл и наконец благодатно раздвинул свои тесные железные двери. Лифт в этом доме был самой неприятной ее частью. Но сегодня здесь нассано и стены не были вновь разрисованы — какой праздник. Хлипкая чистота этой калымаги держалась только на одной единственной уборщице в апартаментах — милой женщине, которую он также мельком видел на четвёртом, откуда она выкидывала скопившийся на полу мелкий хлам. С ней протезник ещё не успел нормально познакомиться и планировал сделать это в ближайшее время. Она намывала этот лифт каждый божий день, отдирая жвачки с панелей и пытаясь оттирать постоянно появлявшиеся шикарные нецензурные надписи маркерами, что, на удачу это святой женщины, были не перманентными. Оглядев ржавую, почти развалившуюся, кабину с кислой миной, Фелпс брезгливо нажал на прожжённую кнопку. И какие только свиньи живут тут? Вся атмосфера этой железной клетки прямо таки вынуждала выйти и дойти до пятого пешком, но блондин слишком жалел Сала, которому придётся потом откашливаться и ныть о ломоте в коленях. Но быть взаперти в этом аду оставалось недолго. Как только лифт остановился, Фелпс быстро спрыгнул, желая быстренько отвести синеволосого на крышу, так как оказываться в этом месте надолго было для психики блондина чем-то излишним, но Салли в свою очередь прирос к месту, и с интересом поднял голову, окидывая кратким взором этаж. —Кстати, тут одна из дверей вроде открыта была. Знаешь что там? Фелпсу это решительно не понравилось. Он боялся. Насколько оба парня знали, этот этаж ремонтируется уже несколько лет, но несмотря на все попытки, он всё также оставался заброшенным и нежилым. И это место для обоих было каким-то жутким: тут ещё темнее, повсюду гнилостный запах и толстенные слои пыли на буквально пробитых насквозь стенах, в дырах которых образовывались одеяла паутины. Парень смиренно наблюдает, как синеволосый дёргает поочередно за все двери, и на пару мгновений залипает и проваливается в гипноз. В груди на миг начинает покалывать, вдруг в голову ударяет дикий страх. Никак не желая находится больше в этом месте, Фелпс захватывает в охапку Сала и потащит наружу. Живо отворив люк, он толкается и вытаскивает его на улицу. И как только его лёгкие начинают впитывать в себя свежий, холодный воздух, животная паника, как обычно бывало, практически сразу же проходит, будто остаётся позади, точно также как и сам этаж. Блондин окончательно пробирается по железной, качающийся лестнице, рискуя навернуться и свалиться навзничь, переломав позвоночник, но всё же благополучно выбирается наверх. А наверху сразу становится хорошо, и он делает глубокий, во всё тело, шумный вздох, что являлся неприкрыто облегчённым. Голова всё ещё немного кружится и парень на ватных ногах садится на голый пол, восстанавливая дыхание. В висках молотом стучит раскаленная, словно магма, кровь. Обхватывает голову руками, вытирает образовавшийся пот, словно стряхая с себя последние остатки тревоги. —Эй, Трэв... — Сал мягко зовёт его, садясь рядом и прекрасно понимая. Понимая, как на него повлияло все это: отец-тиран, регулярные побои, переезд, страх и боль матери. Внутренний голос Сала шептал ему, что по-хорошему должен был просто побыть рядом и помолчать, раз сам спровоцировал триггер, — знает ведь, что не нравится почему-то ему этот треклятый этаж — но Фишер не мог быть не причастным. Он прекрасно знал о его сдвигах и мимолётных панических атаках. Он не мог промолчать. Из его кармана он выхватывает острую, крепкую упаковку, берёт сигарету и зажигает её своей зажигалкой — Держи. Он благодарно кивает, беря чуть дрожащими худыми пальцами главное успокоительное. Он уже почти совсем спокоен, но всё так же выглядит зашуганным, скомканно ютясь на плече у Фишера. А тот лишь поглаживает его, рослого сильного парня, который сейчас сжался до размеров маленького котенка. Шрамы и порезы открытых загорелых конечностей слабо обдувает ветерок. Все эти шрамы, от рваных до ровных, от мала до велика останутся с ним надолго. Он помнит побои отца, пряжки тяжёлых ремней, толстые шнуры. Он помнит тот страх. Это не уходит из памяти даже спустя два года. И это не уйдёт, даже если он решится начать жизнь с нового листа. —Спасибо. — раздаётся совсем тихий, но спокойный и ровный ответ. Всё почти прошло. Образовывается тишина. Меж них повизгливает поток воздуха. С другим человеком подобные паузы, учитывая ситуацию, были бы неловкими, но с Трэвисом всё это казалось чем-то совершенно обыденным и уютным. Вверх поднимаются лёгкие колечки чёрного смога. —Мне тоже не по себе тут. Иногда может дикость мерещится. Наверное, уже с ума схожу. Знаешь, Трэв, можешь верить, может нет, твое право, но... — он засматривается на то, как с горящего фильтра падают на землю пепельные крошки, тупит взгляд и чуть помолчав, продолжает: — Мне кажется, что здесь обитают призраки. Да, я идиот, знаю, знаю. Все неприятные моменты склеились, собрались в одно целое. Трэвис, до этого закрывший глаза, резко разжмуривает их, дёргается. Его всего передёргивает. Что-то переворачивается внутри. Чёрные круги дыма перестают покрывать Сала, и тепло от лежащего на его плече Фелпса сменяется прохладой. Перед глазами все смешивается в бесформенную, неясную, мерклую и невнятную массу, цвета размываются. Блондин перестаёт слышать, перестаёт чувствовать и лишь пялится за сумеречный горизонт, свет которого резко бьёт в глаза. Мысли спутываются в тугой узел, не позволяют хоть что-то вымолвить. Он пытается успокоиться, но в груди лишь опять отдается колкими иглами. Неприятно. Противно. Мозг не хочет работать, не хочет доносить сигналы. Хоть какие-нибудь, хоть самые зыбкие. После того, как мать каким-то чудом смогла собрать пожитки и сбежать с сыном из города, пытаясь оборвать все контакты с мужем — на голову отбитым и конченным "церковным маньяком", как называл его сам Трэвис, и будучи уже досыта откормленным ненавистными речами, постоянном стоянием на горохе, периодическим голоданием и синюшными увечьями по всему телу, резво перестал быть верующим, приняв железобетонный атеизм. Семья скиталась по разным городам за прошедшие полтора года и своим местом, скорее всего, временного пребывания, избрали крошечный Нокфелл, небольшой и далекий от всей этой урбанизации и плотной населенности. Неврачная общажка посреди леса пришлась матери по вкусу, тем более квартиры здесь стоили смехотворно дешево. В то время как её сыну с самого начала, как только они заехали, не шибко нравилась местная атмосфера. А Трэвис, обыкновенно старающийся быть общительным и тараторящий без остановок, на удивление, мало что рассказывал о первых месяцах проживания тут. Упоминал только, что стрёмно очень было первые недели. Из слабых обрывков его повествования, а также появления нового триггера, о котором синеволосый ещё не знал, Сал смог сопоставить что что-то наверняка случилось с ним на этом долбанном этаже, что-то выходящее за рамки. Хотя что тут говорить, учитывая где они живут. На пятом определенно произошло что-то, что-то такое, что заставляло парня практически дрожать, идя на каждый перекур. И сколько бы Сал и не предлагал курить в других местах, Трэва прямо таки тянуло туда, но и отталкивало одновременно. Что бы там не было, это сделало парня ещё более замкнутым и странным. Но с приездом сюда Фишера жизнь его заметно скрасилась. И Сал его атеизм искоренил под основание банально своим существованием. Но рядом с такой нежитью Трэвису стало жить приятно. С ним он перестал бояться каждого шороха. И когда появилась привычка бегать по крыше, то даже приучился без панического ужаса находиться на этом треклятом этаже, хоть и правда всего на малость, от силы секунд на десять, и то половина из этого времени состояла из нервного бега к лестнице, ведущей наверх, и неуклюжему передвижению по ней. Гребанные апартаменты были абсолютно точно прокляты. Стопудов прокляты. Отсюда бежать надо. —То же самое. — парень окончательно затихает, приходя в себя и поспешно стряхивая с футболки пепел. Фишер знает, что сейчас расспрашивать его об этом не надо. У него еще будет на это время. Так оба и сидят. Фелпс сьёживается, становясь совсем маленьким комочком, обхватывает руками длинные острые и вечно побитые, в синяках и гематомах, колени. Он в принципе не выглядел на человека, что может легко постоять за себя. Но эти шрамы двух-трехлетней давности заживают. Он остепенился, перестал страдать так много и сильно психозами, всё наконец стало налаживаться. Нужно было осознавать, что уже совсем скоро всё пройдет. Он уже много что сделал, чтобы излечиться, и много ещё чего сделает. Всё уже не так критично. Но апартаменты эти не давали покоя. И, похоже, не только ему. Что-то действительно было не так. —Сал. Это не дом, это какой-то сплошной пиздец... — он неуютно кривится, чувствуя на языке неприятный привкус сквернословия, которое он считал раньше грехом, но быстро переключаясь между ощущениями, опять лениво прикрывает глаза и осторожно гладит Фишера по макушке, касаясь цветных резиночек и смешных хвостиков. Шелковистые, кудрявые и летящие во все стороны. Жалко, что у Фелпса не было дома свеженарванных цветов, иначе он бы давно вплёл бы их. В воспоминаниях ещё оставались обрывки того, как отец мог за любую провинность оттаскать его за волосы или вообще обкорнать их ножницами. Вот и любит Трэвис теперь маниакально ухаживать за чужой причёской. А Салли с его волосами и правда повезло. — Ладно, пошли уже обратно. Скоро всё равно вечереть будет. Им нужно было немного развеяться и поднять друг другу настроение.

***

Квартира тонет в мёртвенной тьме. В безмолвии раздаются лишь редкие громкие гудки. —Алло. Мам? Привет, как ты? Понятно. Утром опять в шесть придешь, да? Жалко, ну ладно... — пока Трэвис разговаривает по телефону, Сал от скуки наворачивает круги в гостиной. — Мама, мам, слушай, а ты помнишь Салли? Как его, щас, Фе... Фи.. — он оглядывается, встречая на себе взор протезника, и мысленно просит у Сала прощения за то, что постоянно забывает его фамилию. Уж слишком короткосрочна была его память по отношению к именам. —Фишер. — Фишер. Салли Фишер. Да, да, тот самый, синеволосый с маской. Так вот, я это... Спросить хотел, можно его ко мне на ночёвку? Мы ничего не сломаем, правда, ну пожа-а-луйста. Я знаю, ма. Да? Спасибо! — он почти прыгает от счастья, но быстро сдерживаясь и останавливаясь, остаётся пружинить в ногах. Многострадательно закатывает глаза и кидает краткие и нудные взгляды Салу — Естественно, ма, я знаю. Не маленький всё-таки, газ выключу, запрусь, в первый раз что ли? Хорошо, хорошо, зна-аю! Не волнуйся, с нами все хорошо будет, ладно, все. Люблю, пока! — небрежно падает телефонная трубка. —Ну, что? — спрашивает синеволосый, уже зная результат, но желая убедиться. — Разрешила! Я это, ща принесу матрас какой-нибудь. Лишний где-то в маминой спальне был. Сал хоть и не понимал, как можно так быстро переключаться и скакать между эмоциями, но ему всегда нравилось смотреть, как блондин расцветает на глазах и зажигается. А спать в квартире Фелпса было очень даже очень уютно.