В конце февраля

На вопрос - почему ты умеешь? - она отвечала: – Просто умею и всё. А потом с тяжёлой, вымученной улыбкой добавляла: – Я особая. Она особая. Она особая. Она особая. Мысленно твердил весь класс. На удачу (сдать мат-контрошку, выиграть в драке, пройти по карнизу под визг девчонок и не грохнуться) - стоило сто рублей. На сглаз (чтобы у Лидки штаны оскандалились, чтобы математичка захирела, как её фикусы, чтобы линзы из глаз вылетели у стукача) - двести. В своей интернет-страничке она вывесила полный прейскурант: Вспомнить, что забыто - 50 руб. Страхи обуздать - 290 руб. Привлекательнее казаться - 500 руб. Деньги притянуть - 900 руб. Тревожные мысли изгнать - 100 руб. Приворожить - 3 степень - 700 руб., 2 степень - 1200 руб., 1 степень (на всю жизнь) - 4000 руб. Все. Все знали, что она - особая. Никогда я не видел её работающей - и никто не видел. Только крепкие проволочные бусы - результат работы - доказывали её мастерство. Их следовало носить "на теле, с полуночи до полудня или наоборот, не отпускать от себя образ того, что должно совершится, сосредоточится на этом". Иначе - крах. У неё брали. Брали удачу, кое-как вытягивая на тройку. Брали сглаз, не чтобы отомстить более сильному обидчику - а чтобы обидеть. Брали чары, чтобы мучать объект сердечной привязанности. Брали отвод глаз, чтобы не казаться прыщавыми целлулойдами. Брали. Брали. Брали. Она давала. Если случалось что-то непоправимое - например, клиент, расконцентрировавшись, всё-таки грохался с карниза - она мучительно спокойно отвечала, стоя загнанной в угол: – Сам виноват. Не смог. А потом она становилась настолько привлекательной, что бить её уже было трудно. Мы расходились. А она стояла, прижав руки к дохленькой груди, всё в чёрно-белых браслетах. Поза выражала беззащитность и скорбь - её, особую, не поняли и обидели! Она не с кем не дружила и всегда уходила одна. Помню её фигурку, в жёлтом, дорогом пальто, по которому двумя жидкими струйками разбросались мышиного цвета волосики. Все шли к остановке, она - к свалке. Говорили, что у неё есть мать - и больше ничего не говорили. Детективов находилось много, но следить за ней было бесполезно. Она умудрялась спрятаться даже в самом людном месте: в коридоре, на стадионе, в раздевалке. Всегда завороженно наблюдал через дырочку в стене, как среди звонких, потных и усердно пыхтящих тел она, в стороне, с тихим страдающим достоинствои снимала блузку, будто голубую кожу - тонкие, гнущиеся ивовые прутики пальцев стегали пуговки-пупки, обнажая тощие, до зубной боли белые рёбра. Меня с гиками оттаскивали пацаны - и я молча думал, что анонимно закажу у неё очередной браслетик на сглаз. Вот мои жертвы: Лида - курва - всех достала. Слишком тупая и считает себя секс-богиней. Прямо на физкультуре у неё начался незапланированный менстряк. Иммануил - мускулистый идиот, дерьмо полное. Это он просверлил дырочку, причём так хитро, что девочки этого не заметили. Любит поймать кого-нибудь и шепнуть на ушко, что он сделает с его сестрёнкой, если завтра же деньги не будут на бочке. Не скажу, чего я его лишил, но карьера в гареме ему обеспечена. Анна Васильевна - завуч, псих по совместительству. Зверь лютый, детей ненавидит, не кричит - огнём пышет. Не кричит. Голос сел. А характер ещё хуже стал. Даже жалею. Камилла. Друг детства - предатель жизни. Я.. не хочу об этом рассказывать. Слишком больно. У неё у самой спросите. Стерва в линзах. Дрянь продажная. Разамат, поэт, скотина. "Ой вы сиськи, ой вы сиськи, сиськи но-ооовые мои! Сиськи новые, кленовые, решо-ооооо-тчатые!" Шёл мимо, эти на заборе сидели и "Беломор" раскуривали. Видать, до того докурились, что им "сиськи решётчатые" пригрезились. Вспыхнул, сжал браслет, давя последнюю энергию - Разамат, неловко покачнувшись, рухнул под очумелый вопль своего дружка. Мало - рухнул. Проглотил сигарету. Пел, пел - а теперь хрипел. Я скрылся. Легко. Матка, яйца, горло - всё это стоило по двести рублей. Сердце она оценила в четыре тысячи. У нас была Аня, милая и весёлая. Пекла кексы в форме зайчиков, пела французские шансоны с британским акцентом, носила короткие юбки. Влюбилась в соракалетнего алкоголика, на руке у которого и доныне висит браслет. У нас был Улып, тихий застенчивый коротышка, который как сам Бог, играл в шахматы. Влюбился сразу в четверых ядовитых гадюк, цветастых, как видения под ЛСД. У нас был Антон, профессиональный плевака: мог плеватся чем угодно, где угодно, когда угодно и куда угодно. Однажды на спор плюнул акриловым тюбиком в псевдогреческую вазу, служившую объектом мучений начинающих мазилок. С конца класса - взял в рот - встал на парту - плюнул - попал! Все ахнули - а ваза со стола ка-а-а-а-а-ак грохнется.. Одна мудачка додумалась влюбить его в завуча. Особую опять припирали к стенке и слышали только непонято страдающее: – А что. Я даю вам верёвку. Вы сами решаете, гамак плести или людей вешать. Её били, но отпускали. Потом сами приходили - за верёвкой. Всем нравилось чувствовать себя волшебниками. Нравилось пульсация Силы под рукавом, нравилась власть над чужими телами. Но они себя обманывали. Настоящей была только она. На вопрос - почему ты умеешь? - она отвечала: – Просто умею и всё. А потом с тяжёлой, вымученной улыбкой добавляла: – Я особая. Она особая. Она особая. Она особая. Мысленно твердил весь класс. Как-то Людовик Васильевна подошла к ней прямо на уроке. – Я заплачу. – За что? – Ты меня научишь. Звучало, как приговор. – Я особая. Этому нельзя научится. Людовик нахмурились и начала засыпать её тригонометрией у доски. Как-то её вызвал директор, и о чем-то долго и упорно говорил. О чём - не знаю, только вернулась она вся заплаканная. Разумеется, школьные странности не оставляли без внимания ни учителя, ни родители. Они рыскали, как ищейки по коридорам, били тревогу вместе со звонками, орали в трубку 02 и 03, а результаты своих изысканий оглашались на тайных классных собраниях, отчасти напоминающих церковную мессу. Её возводили на трибунал, но она тихо говорила: – Я просто продаю браслетики. А потом, с какой-то отвратительной заминкой, добавляла: – Я простой ребёнок. И сжимала в руке своё творение. Результатом их едва ли не беспомощности стало: Запрет на торговлю украшениями Запрет на ношение украшений Перевод особой на домашнее обучение Строгие нотации о добре и зле на "Разговорах о важном", которые перебивала попса из наушников Она не сдалась. И мы не сдались. Запрещая, нельзя победить. Сказано - носить на теле. Не на руке. На теле. Куда только эти побрякушки не пихали. Я был у неё гонцом - курьером - "куряком": каждый понедельник, ранним утром в 7:00, заходил в парк. На десятой скамейке слева от Пушкина стояла белая пластиковая коробочечка, накрытая пледом сонного снежочка. Брал эту коробочечку в мерзлые ручищщи, брал, тряс. Внутри тихо и скорбяще бились и царапались, будто птицы, чёрно-белые именные пакетики. Откроешь не свой пакетик - предупреждали меня - будешь плакать крокодильими слезами. Доставал "Анатомию женского тела" с прорезанными страницами, пересыпал пакетики туда. Пластиковый контейнер оставлял у клумбы, потом его заберут. Пихал книжку в рюкзак, проходил фэйс-контроль, заходил в раздевалку - там ждала меня мрачная высоченная каурая гёрла с цыгаркой во рту и скукой в очках. – Давай сюда мою анатомию, - буркала она и лягала кулаком в дыхательный центр. Движимый импульсом, спешно скидывал рюкзачишко, суетливо копался в нём, извлекал на свет Божий что велели. Она открывала её и считала синим изгрызанным ногтем пакетики. – Восемнадцать. Расчёт верный. Страницы!! - внезапно расхохоталась она. – Что - страницы? – Страницы самые скучнючие вырезал!! Картинки оставил! Приступ безудержного ржанья. Я - смущён. Игла доставляла. Игла рекламировала. Игла прикрывала проколовшихся. За сбор денег отвечал Юрок, а за вытряску денег - Юдище. Юрок - весёлый, толстый, (при этом долговязый) десятиклассник, который мило подходил в уборной к "банкиру", шутил, угощал чипсами, и незаметно для всех пластиковая баночка оказывалась у него в пакете. Внимательно, напряжённо и спокойно слушал имена должников, а потом превращался в Юдище. Безусловно, он передавал капсулы кому-то ещё. Всей системы я не знаю, честно не знаю, не знаю, не знаю, честно, честно! Игла была не одна, Юрок был не один, они бы одни не справились! А самое горькое, самое обидное - не один у неё был и я. Сотни две сопливых щуплых мальчиков шныряли по городу и его окрестностям, стучасть в двери, оставляя посылки в почтовых. Пальцы без варежек - ледяные сосульки, шея без шарфа - мраморная колонна, голоса нет, есть только зашуганная верность. Грошевую цену такой верности - знала она! Бывало, кто-то попадался - и был готов выложить всё, едва мент только начинал расписывать красоты каторги в Сибири. Мальчик открывал рот, мальчик хотел говорить - но что-то ломалось в мальчике, и он только грустно тряс запрошенной головой, и его увозили в клинику с каким-нибудь мозгодробительным диагнозом. Она ценила таких, как Игла. Прежде всего - Иглу. Однажды, когда мороз был уже под минус семнадцать, я, едва не ставший советским эскимо, встретил в раздевалке отнюдь не нашу каурку, а рыжущую пышку с рябым лицом. – Mama! Just kill a man! - объявила она секретный код. – Ты… кто? Где Игла?! Я прижал рюкзак к груди, испуганно щурясь на лампочки. Их свет путался в её кудряшках. – Давай сюда груз, куряк! Люди расскажут! – Не!! - я было открыл дверь и собирался выбежать, но она примиряюще подняла ладонь. – Иглу поймали. – Как поймали?! Читлы?! Родлы?! Фуражки?! – Сойники поймали. Сердца я в себе не замечал, так что у меня упали кишки. – Я Радуга. Можно просто - Ро. Поручная - временно. – Кто за тебя?! – Гелла, Орио, Филин. – Я Филина не знаю! – Догадайся с трёх раз, болван! – Филатов наш?! – Тссс, сука! Давай сюда анатомию, или я тебя!. – Чего ты меня? – Я тебя так!. – Как ты меня? – Я тебя распотрошу не хуже сойников! Вот! Спокойно, с достоинством, не нагибаясь, вытащил из рюкзака задрыганную книжонку, от тычка в грудь увернулся. Ро пыталась быть Иглой. Все три с половиной недели, когда Иглы не было. Одевалась, как она, говорила, как она, хамила, как она. Я даже застукал Радугу за курением. Видел, как она, выпучив лиловые глаза, выхаркивала из себя серебряный дымок, обжигая пальцы об сигарету, тлевшую зря. – Пошёл (КХА! КХХХХА!) вон! Я усмехнулся и, глядя, как она сгорбилась, выпрямился. – Рождённый рыжеть каурится не может. – ВОН! Это женский туалет! КХА, КХХХАХХА! – Ха. Ха, ха. Заказы часто приходили невовремя. С недовольными разбирался дипломат Орео. Игла вернулась. Вернулась только "Иг", "ла" - умерла. – Анатомию мою! Живо! Я с радостью скинул с плеча чемодан, и, нагнувшись, стал рытся. Шея в гипсе. Рука в бинтах. Какая-то фигня под брюками. Глазные тени. На щеке - швы. Перезнего зуба нет, но что страшнее - нет цыгарки. Человек-половинка. Человек-поломка. – Чё зыришь, глаза пузыришь? Жалеешь? Плевать мне на вашу жалость. В это чёртово место вернулась, чтобы пахать и вкалывать, а отовсюду - ой, несчастненькая! Не говорите, суки - а думаете! Засуньте ваших несчастненьких знаете, куда? Сойникам в глотки! Я - жива, я - счастлива! Неловко протягиваю ей атлас. – А ты ведь хочешь послушать, как они это делали? Лады, слушай. Шла я поздно, они вроде ждали. Хоп - ножик под ребро, говорят: выбирай: жизнь или скажешь? А чего сказать? Как волшебство делают! Откуда знаю? А они мне хоп в рожу - и говорят: так, ты не придуривайся, мы всё знаем. А я им: раз вы знаете, зачем спрашиваете? А они мне снова - хоп в кишки! Я молчу, губу закусила. Ну, думаю, принимаю судьбу. Битый час они меня лупили, а потом самый здоровый - хоп в сугроб! Что? Интересно? Я вижу, что интересно. Этот говорит, что либо я скажу, где живёт волшебница и её слуги, либо он сам сейчас совершит волшебство. Язык от крови распух - послала его на три буквы. Он вроде бы и начал колдовать, но тут мент с бутылкой мимо проходил. С тортиком. Толстый такой, по-домашнему, мент. Сразу так не определишь, раз без шкуры, а как он взял свисток и заверещал, что он уполномоченный Спридонов, что сейчас всех он арестует, что он - ! Она сложила пальцы в рот и попыталась свистнуть - отсутствие зуба превратило свист в шипение. – Интересно? Слушай, раз интересно, слушай, коль мне рассказывается… А эти как услышали Соловья-мента-разбойника, так и дух их простыл - телепортировалась, маги хреновы. Я лежу, красная, в белом снегу, надо мною чёрное небо, прям - ты не представляешь, насколько... всё тело неба проткнуто, прожжено белыми звёздами… и падает снег, вроде как звёзды падают… и на красное падают, в рот падают... ой, ладно, фиг с тобой, ты не лежал, не поймёшь. А этот мент вовсе не мент оказался, а Сергей Сергеич, физрук. У него жена родила на Сахалине, он к другу шёл с работы праздновать. Свисток - дело святое, всегда с собой носил вместо креста. Монумент ему надо поставить. Сечёшь? Мону - мент! Не сечёшь. А раз не сечёшь - вали отсюда! И она нелегко, неловко лягнула меня. Каурая чёлка, отросшая до ресниц, отодвинулась занавесом - лоб сказал мне сигаретным ожёгами - ПИЗ.. Она спешно зашторила сцену. – Скажешь кому - убью. Не пожалею. У меня в глазах внезапно начало покалывать. – Бусса.. – Чего? – Письмо тебе передаёт со мной.. Сорок шестая страница.. Где сиськи без кожи.. И пакет. Персональный. Прям капец какой персональный. Тебе. От нашей буссы… Она открыла. Выпал листок. Я поднял его и, пробежав глазами по пляшущим человечкам, отдал. Слова: "верность", "цена", "особая награда". Особая награда! От буссы! Она взяла пакет, разодрала на мелкие клочки - оттуда на ладонь ей выпало совсем чёрное ожерелье. – Особое… - выдохнул я. Внезапно Игла швырнула его на пол и начала топтать. – Ты что делаешь! Это же что! Это особое! Это от людей! Ты теперь вообще будешь, как в сейфе! Игла яростно пинала особое ногами, приговаривая: – Скидку, значит, в награду сделаешь! Скидку, тварь, на бусики сделаешь?! Сделай, сделай, я на тебя, бусса, посмотрю… Я обнял Иглу за плечи - она в удивлении встала, как вкопанная, и прекратила топтать чудесное ожерелье. – Ты чего это, Крылатый? Сдурел, что ли?.. – Подари мне его… особое… если ты так разозлилась, подари мне его… я заплачу… Она хотела меня отпихнуть - но я крепко вцепился ей в куртку. – Всем вам, людишкам, вечно чего-то надо… и чем больше у тебя есть - тем больше надо… Сигмец полный. Так Игла стала Сигмой. Единственный, кто не был возвращению Сигмы, была Радуга. Радуга, или попросту - Ро. Она быстро ушла в тень. И в тени её просто не стало. …За что меня выгнали? Клевета, навет, преступление! Я просто задержался на пять минут, просто потому, что рассыпал пакетики, подскользнувшись на льду! Пять! Не полчаса, не час! Церемонию моего выдворения я запомнил навсегда. Меня сначала били, потом надо мной ржали, потом снова били, и снова ржали. Разамат, по заслуженному прозвищу Разиня вообще сидел, как царь, на подоконнике и читал издевательские стишочки: Бусса не терпит пролётов Крылатых, Бусса метелит их снежной лопатой: Если доставил невовремя груз, Бусса тебя превращает в арбуз! Вот так я перестал быть частью её дела, фактически - частью её самой. Мне на земле оставалось только одно. Камилла. Я вернулся к ней, потому что мне некуда было идти. Я вернулся к ней, просто потому, что в детстве она всегда могла излечить мои душевные болячки одним прикосновением. Я вернулся к ней… Но Камиллы для меня уже не было. Был снег. Был мороз. Был февраль. Мелкое, противное крошево снежинок резало лицо, воздух лепил из него ледяную маску. Дым дыхания цепенел под фонарями. Аллея. По ней шли, шатаясь, пьяные деревья, которым снились цветные картинки от небесного порошка. Я шёл за ними. А она стояла. Шикарная шубоченька меховым кулаком сжимала маленькую плоть, кашемировый шарфуська тяжело лёг на карандашную шею. Ручонки в метровых карманах, без перчаток, хотя импортные перчички - там же. Она будто залезла в чужую шкуру, зверя большого и сильного - да так и выстроила в ней дом, отдав дому душу. – Привет, бусса, - сказал я. Она обернулась и приложила прозрачную сосульку пальца к обледенелым губам: – Крылья отрезаны. Вот так. – Я хотел спросить… – Все люди чего-то хотят. – Я хотел спросить - ты сама теперь "куришь"? – Отрезаны. Она с упрёком посмотрела на меня: ну что ты мучаешь, что ты допытываешь! Взгляда "Отвали, чужой, или хочешь проблем?!" у неё не было. – Отвали! чужой, или хочешь проблем! - кособоко бросила бусса. – Браслет? – Браслет. – Ой-ой. – Ага. Она неровно улыбнулась маской снежного гипса. Ей было холодно. В шкуре. – Бусса, я хочу опять в дело. Я хочу опять "курить". Не нужен "куряк"? Дай мне другую работу. Даже без денежной доли! Я не подведу!.. – Мне пофиг. Пар, шевеля щупальцами, выполз из ее рта, прикрытого кашемировый лапой шарфа. Я внимательно следил, как в нём рождаются сны, покрытые чернокожей ладонью ночи. Она вынула руки из карманов и сложила их в замочичек на груди. – Бусса… – Я тебе никто. Она улыбнулась. Я представил, как целую её. Подбегаю, хватаю за ошейник шарфа, остервенело дёргаю и буквально пожираю лицо. Никакого сопротивления. Это же фантазии. А в фантазиях много чего можно. – Мечтай. Снова улыбка. И я понял. Я подбежал - схватил ее за плечи и притянул к себе. Потом, испугавшись, оттолкнул - и мы оба упали в снег и смеялись, как сумасшедшие. Тогда я понял Иглу: чёрное небо над головой, исколотое до звёздной крови - прекрасно. Я помог ей подняться. Она засучила рукав - вся кость была окована побрякушками. Сняла одну с локтя. Протянула мне. Кривенький, почти рассыпавшийся браслетик. – Что это? – Подарок. – А что он делает? – Помнит. Я взял. У неё брали. Брали удачу, кое-как вытягивая на тройку. Брали сглаз, не чтобы отомстить более сильному обидчику - а чтобы обидеть. Брали чары, чтобы мучать объект сердечной привязанности. Брали отвод глаз, чтобы не казаться прыщавыми целлулойдами. Брали. Брали. Брали. Она давала. На вопрос - почему ты умеешь? - она отвечала: – Просто умею и всё. А потом с тяжёлой, вымученной улыбкой добавляла: – Я особая. Она особая. Она особая. Она особая. Мысленно твердил весь класс. А утром я узнал, что нашу особенную убили в подворотне. Я не испугался этого. Мой день прошёл, как обычно. Пошёл в школу. Учился. Потом домой. Всё. Ни боли, ни ярости - только какая-то шоковая пустота в животе. Банда распалась. Сигма сказала, что её тренер Спиридонов на борьбу приглашает - и она уходит. Юрок с Разиней закурились, Орео перевели в лицей. Исчезло сердце этой системы - волшебство, и торговать-то больше было нечем. Мы не умели больше ничем торговать. Через неделю я пришёл на кладбище. Февраль кончился, начался март. В лесу я набрал подснежников, самых белых, каких только нашёл. Её могилочечку отыскал почти сразу. Она была вся в браслетах - от наших. Долго смотрел на каменные плиты, на выгравированных ангелов, на изящный наклон букв и думал - а ей бы понравилось? Секрет её мастерства пытались купить, пытались украсть, пытались вымолить - бесполезно. Оно умерло вместе с ней. Фотография, чёрно-белая, под цвет браслетиков. Ты улыбаешься. Ты смотришь на меня. Как же тебе, предавшей нас всех, наверное хорошо сейчас… Машка… Простова… 2007 года рождения…