Be Quiet And Drive Me Far Away

Каждый новый шаг отдается едкой болью в висках. Как будто там поселились два маленьких сердца, пульсирующих с такой завидной силой, что находятся на грани разрыва. Уставшие синие глаза осматривают местность, а за ними пытаются угнаться и другие органы чувств. Нос запоздало пробивает морозный утренний воздух, который быстро раздражает пазухи и вызывает небольшое слезоточение. Синяки под глазами молодого человека становятся все более фиолетовыми, и скоро будут походить на крохотные темные озера. В его черепной коробке много переживаний, решимости нисколько не меньше, и с этим диссонансом намного тяжелее жить, чем при преобладании первой характеристики. Вечное состояние ментальной войны отдается ссадинами на глотке, прямо как у него. Того самого, кто был рядом и научил дружить. Милого юношу, что думает о других больше, чем о себе самом. Между пальцами перекатывается прохладный бутылек с изображением какого-то растения на этикетке. Наверняка, сладкий, но Юта никогда не любил вкус сиропа от боли в горле и то, как после него хотелось пить. Тихие шаги все же доносятся до заклинателя, и шелковые платиновые волосы разрезают воздух при повороте головы на источник звука. В глазах появляются радостные искорки. Инумаки поднимает руку и машет. — Водоросли. — Привет, Инумаки. Юта подходит ближе и рассматривает напряженные от тренировки руки Тоге, упертые в бока; задернутые рукава формы техникума обнажали ванильную кожу, нежно покрывающую крепкие мышцы. Пока маг смотрит в сторону, на бившихся однокурсников, Оккоцу незаметно встряхивает головой, отгоняя мысли о том, как хотелось бы прижать блондина к себе, коснуться его предплечий хотя бы кончиками пальцев. Увидеть пожирающий, но полный мягкости взор сиреневых глаз, и черт бы побрал последнее его желание, потому что оно очень некстати воплощается в жизнь. Инумаки переводит дружелюбный вопросительный взгляд обратно на уже чуть зарумянившегося Юту, который суетливо крутил в руках флакончик с сиропом. — Держи. Это за твою помощь. Я не знал, какой нужно было брать, но этот показался мне хорошим… Судя по реакции друга, не прогадал. — Лосось. Радостно сообщает, дважды хлопает; его глаза улыбаются, и Юта чувствует сначала мягкие руки мага, забирающие лекарство и почти невзначай коснувшиеся; а после – как тугой упругий жгут внутри начинает медленно раскручиваться, освобождая сердце и легкие. Вот же ж. Он был влюблен по уши. Юта всю жизнь был чем-то скован, если одна проблема исчезала, появлялась другая; справедливо ли будет заключать, что тó были реальные проблемы, если юноша сам создавал их в своей голове, при этом прекрасно все осознавая. Прошло уже довольно много времени с изгнания Рики; он помнил все, как будто это было вчера – долго сидел на коленях, извинялся, плакал, держал призрачные руки. Говорил, что ему нужно идти дальше; существовать сепарированно; жить. Его внешний вид сильно изменился после исчезновения девушки – волосы отросли и стали часто залезать в глаза – так что он зачесывал их набок; кожа заметно побледнела и приобрела не самый здоровый оттенок, особенно у глаз. Парень плохо спал. А теперь спит и того хуже, потому что… Вот же блять. Он потерял голову от собственного же однокурсника. И до одури боялся ему в этом признаться. Во время того, как Юта давал традиционное «пять», празднуя победу над очередным проклятием – потому что парни отлично работали вместе – он старался держать за руку на несколько секунд дольше положенного. Но если сказать, что этот жест равняется словам «Знаешь, Инумаки, ты мне давно нравишься, мне кажется, что я тебя люблю», то это было бы бредом умалишенного. Ему оставалось наблюдать. Наблюдать за тем, как мило он ест, аккуратно вытирая пальцами губы и убирая рисинки; как усердно тренируется, как капельки пота стекают по тонким жилистым запястьям и щиколоткам; иногда – как мирно и спокойно он спит, если доводилось делать это рядом. Но еще чаще он не наблюдал, а представлял: их первый поцелуй, такой сладко-медленный и невинный, который становится увереннее с каждой секундой, представлял, какая у него мягкая кожа на шее, груди и внутренней части бедер, как он проводит по ней влажными губами, а потом… — Делишки! Юта вздрагивает от появившегося из ниоткуда учителя Годжо. — Вам заказ, ребята. — «Проклятие как раз под вас», — Юта с оттенком недовольства заканчивает за учителем предложение, которое они слышали точно не меньше сотни раз. Но, наверное, стоит отдать ему должное – так он сможет вполне себе хорошо отвлечься. — Лосось. — Верно! Вот. Сатору протягивает протокол с информацией о проклятии, Инумаки подходит ближе, чтобы тоже посмотреть в лист. — Первый уровень… В четырехстах метрах от центра Сугамо… — вчитывался молодой человек, пытаясь игнорировать то, что к его боку жался объект симпатии, — Понятно. — И да… Постарайся не использовать Рику, призывай ее только в крайних случаях, — просит Годжо, и маг не понимает: это такая проверка силы или учитель просто не хочет оправдываться перед начальством за финансовое покрытие реставрации зданий. Дорога до назначенного места заняла около получаса, и Юта чувствовал напряжение. Предчувствие чего-то нехорошего витало над головой и ядовито проникало внутрь: даже после присвоения ранга «особый», Оккоцу переживал перед каждым заказом, особенно – когда рядом был Инумаки. Он нисколько не сомневался в его силе, но бесконечно боялся потерять. Со временем он даже стал носить в кармане куртки лекарство для горла – на всякий случай. Инумаки был полной противоположностью в реагировании – по пути он почти всегда мирно посапывал, уютно спрятавшись в широкий воротник. Когда юноши вышли из машины и ассистент директора опустил завесу, вежливо пожелав удачи, они начали с осматривания местности. Поначалу все было тихо, даже слишком. Маги блуждали между закоулков, ища намек на присутствие духа – но первый, разумеется, уже был. Признак нахождения рядом чего-то проклятого – тяжелый спертый воздух. Как проверить? Вдохнуть полными легкими. И Оккоцу проверяет. Грудь вздымается, но невооруженным глазом видно, как она останавливается примерно на середине вдоха. — Мы совсем близко. Инумаки кивает и они продолжают движение до той поры, пока блондин с ужасом не видит, что на Юту со скоростью распространения света несется что-то гигантское, но едва различимое; Юта замечает призрачный контур слишком поздно – эта чертова штука двигается до одури быстро. Тоге, не думая, кидает прямо в голову магу бутылек с лекарством. Оккоцу, приняв лбом собственный же подарок, падает спиной на землю, чем спасает себя от неминуемой гибели или, как минимум, очень серьезной травмы. Мастер проклятых слов подбегает и быстро помогает ему встать, а затем хватает флакон – как хорошо, что он пластиковый и не боится разбиться о твердую земь. Крепко сжимая уже мокрую рукоять меча, Юта устремляет взгляд в сторону, в какую улетел дух. Снова ни звука. Инумаки отходит ближе к стене, предполагая, что так будет безопаснее осматриваться, и уже хочет позвать однокурсника за собой, но не успевает, потому что совершает огромную ошибку. Прямо из зацементированного покрытия с расклеенными на нем сомнительными рекламами вылетает проклятие, но не совсем так, как, наверное, хотело бы – правую руку Тоге глубоко исполосовывает тысяча лезвий, коей было усеяно тело нечисти. Вперемешку с паровыми клубами плеснула кровь, алыми разводами покрывая стену и форму заклинателя, и он сразу же хватается за пораженную часть тела, рыча от боли. Примерно рассчитав направление движения при минимальном количестве времени, Юта ставит клинок прямо поперек проклятия, а затем чувствует на нем тяжелое рассечение. Лицо и форму окропляет жидкостью темно-фиолетового цвета, которую с натяжкой можно назвать лимфой, на теле чувствуются порезы и жжение – зараза все-таки немного достала его, а затем ненадолго повисла в воздухе. Теперь его можно было лицезреть во всю красу – нечто, похожее на сороконожку, красно-морковного цвета, с множеством глаз по всему туловищу и лапками, которые, судя по всему, были по совместительству режущим оружием. Оно начало бурчать фразы, которые роняли посетители этого места, но голосов отчего-то было чересчур много. Инумаки замечательно пользуется моментом и расстегивает ворот. — Взорвись! Проклятие моментально разрывает на тысячу кусочков, вызывая целый вихрь из дыма и раскаленной жидкости, наполнявшей его тело, и исчезает из виду, оставляя после себя только липкие ошметки. Юта бросается к парню. — Ты в порядке? Как рука? — Лосось, — хрипит юноша, когда Оккоцу трогает изрезанную руку с повисшим, как старая тряпка, рукавом. Ладонь мага тут же становится алой и мокрой. — Потерпи немного, — Юта аккуратно поднимает заклинателя, но замирает столбом. Тоге подхватывает это настроение, одновременно показывая пальцем в небо – завеса никуда не делась. Ужасно напоминает их первое задание, выполненное в паре. Юта краем глаза замечает движение сбоку и рефлекторно выставляет туда меч – руки начинают вибрировать от разрезания. Это еще не конец. — Оно становится невидимым, когда перемещается, — заключает маг, — потому что делает это очень быстро. Стоит его замедлить, и оно показывается. Но… Действительно, «но». Инумаки кивает, понимая: либо проклятие не одно, либо у него несколько частей тела, теперь за исключением уничтоженного. Если их несколько, то где главная? — Надо забраться повыше, чтобы пригвоздить его. Бежим, — Юта хватает парня за руку и они поднимаются по пожарной лестнице на два пролета вверх; разбредаются недалеко друг от друга. Маги пытаются углядеть хоть что-то, что выдавало бы сущность. — Икра трески! Оккоцу, прекрасно зная, что произнесенное с такой интонацией словосочетание обозначает «осторожнее» или «пригнись», накрывает голову руками, и по костяшкам адским пламенем проезжаются обломки деревянных балок, оставляя занозы и раздирая кожу. В голову все равно прилетает что-то тяжелое, даже околокаменное, и рассекает кожу на лбу, из-за чего взор перекрывает кровью; из глаз летят искры и картинка несколько секунд очень размазанная – он не видит того, что происходит в четырех метрах от себя; юноше остается только надеяться, что кости Инумаки не были переломаны мощным весом. Отвлекаясь от параноидальных мыслей, маг высовывается вниз; там – рушащийся каркас перил, хоть пыль и красная кипящая жидкость режут глаза, парень заносит катану и прыгает прямо в прозрачное нечто. У него получается ненадолго обездвижить духа мечом, лезвие которого пробило плотное хитиновое туловище и глубоко воткнулось в гравий. Панцирь у существа и правда крепкий: неудачно приземлившись, Юта подворачивает лодыжку и начинает падать, крепко сжимая катану и автоматически вытаскивая ее из земли. — Держись на месте! — раздирающе выкрикивает в Юту заклинатель, и парень не соскальзывает с духа, а после – крепко встает на обе. Существо становится видимым – его хвост оканчивался разорванной капающей плотью. Это означало, что Инумаки взорвал только один фрагмент «насекомого» и едва зацепил второй. Проклятие, стараясь избавиться от меча в своем теле, побежало в обратную от своего привычного движения сторону – до этого оно двигалось взорванной частью вперед – и начало разрезать себя пополам. Юта стремительно валится на спину, сжигая об острый рельеф одежду вместе с кожей, вытаскивает меч из гравия и отряхивает. Теперь тело сороконожки было похоже скорее на язык змеи. Парня осеняет. — Инумаки, я понял! Оно движется хвостом вперед! Скорее всего, голова – это его слабое место! В этом был смысл, учитывая, что дух выбрал разрезать почти целое туловище вплоть до оторванного хвоста, нежели пожертвовать головой, в которой находится эпицентр проклятой энергии, и изгнать само себя. Тоге разгребает обломки, игнорируя водопады крови из руки, наваливается на перила и сосредотачивает взгляд на «последнем» фрагменте сороконожки с противоположной стороны. — Раздавись! Голова проклятия сжимается и лопается, а вместе с ней – и все остальное тело. Завеса исчезает. Теперь все. Тоге заходится страшным кашлем, выплескивая изо рта приличное количество крови. Юта, несмотря на травмы, бежит за парнем и помогает ему спуститься вниз. Инумаки без сил валится и бьется спиной о здание, тяжело и хрипло выдыхая. Тут же срывает зубами защитную пломбу с флакона и делает несколько крупных, жадных глотков сиропа. Да, Юта знает толк в выборе лекарств. Даже застегнуть ворот обратно очень трудно, и он оставляет его распахнутым. Вслед за однокурсником Юта падает на ребристую стенку гаража и тут же жалеет об этом. Натруженные позвоночные диски проигрывают в схватке с жесткой поверхностью, но, к счастью или к сожалению, боль всего тела и, особенно в местах кровоточащих порезов и ранений, давала знать о себе все-таки больше. — Икра лосося. — Да. Инумаки изнеможенно откидывает назад голову и вытягивает ладонь неповрежденной конечности. Юта так же медленно хлопает по руке Тоге, а потом мягко сжимает ее в своей – традиция. Но он был слишком уставшим, чтобы отпускать кисть. Тоге тоже не двигался. Юноши несколько секунд сидят молча, плечом к плечу, держатся за руки и синхронно сверлят глазами заляпанные какой-то неведомой проклятой жижей обшарпанные стены. Потом тишину убивает звук отправленного смс-сообщения – и Юта мог бы поклясться, что там было что-то из разряда: «Заберите нас уже пожалуйста, здесь очень неудобно. Мы устали и ранены». Кисло-железный вкус крови на языке был абсолютно не жизнеутверждающим, но парадоксально хорошим – потому что равнялся свидетельству их силы и заслуги жить. Жить. Юта с головы до ног ощущал это «выжили», а в груди в который раз выматывающе ныло: «Я ведь мог в любой момент его потерять». Не отпуская руку, маг поворачивает голову к Инумаки, который тоже отзывается взглядом – лавандовые глаза, сейчас уставшие, но такие красивые, словно хрустальные голубичные леденцы. Парень не может более бороться с самим собой. Возможно, он будет сожалеть об этом, да и пофиг. Проходит мгновение, и Юта прижимается к губам Тоге, рвано и нервно, наверное, очень неловко – но всецело самоотверженно и сквозь кости влюбленно. Чуть ли не мыкает от удивления, когда его язык сталкивается с чужим, так горячо и внезапно, и полностью тонет в этом чувстве. Вкус крови ощущался теперь во множество раз отчетливее из-за разодранной глотки, смешивался с травянистым сладко-медицинским, но юноше ничуть не становилось от этого неприятно. Тепло чужой кожи током распространялось по собственной, аромат, пусть и смешанный с металлическим, дурманил обонятельные луковицы и выкидывал в серый, густой транс. Наверное, он просидел бы так вечность, пока сам не превратится в уродливый проклятый сгусток, на счастье принявший неповторимую красоту какого-нибудь животного. Выдергивается обратно в реальность, правда, он так же легко: Инумаки упирает руку в грудь однокурснику, отталкивая, а потом произносит хриплое, едва различимое, ругательное: — Рубленый угорь. Оккоцу обдает жаром волнения, за чем идет неминуемая суета. — Прости! Мне не стоило так… Он замолкает, потому что Инумаки медленно закрывает глаза и начинает падать вбок. Парень перехватывает его, абсолютно неподвижного – значительная потеря крови и изнеможение кричали во все горло, но очень долго игнорировались. Юноша, гонимый чувством вины, прижимает к себе отключившегося заклинателя, укутывает некогда белым окровавленным рукавом, как лисица укрывает хвостом лисят, и снова откидывается спиной на ребра стены, наступая на те же грабли – и хмурится от боли. Сил подниматься, да и ещё нести на руках пусть и легкий вес – тело не то что не скажет ему спасибо, а просто откажется служить впоследствии. В глазах летают прозрачные черно-зеленые вспышки, трубочки, звездочки и прочие зрительные иллюзии, вызванные то ли легким сотрясением, то ли изнурением организма. Картинка постепенно отпускает руку четкости, а далее за ней – и ее цветового оформления. Болит голова. Встрепанная, взмокшая угольная челка мешает даже такому двадцатипроцентному взору, но Оккоцу не готов выпускать из рук молодого человека, теплившегося на груди, чтобы поправить неровные пряди. Он чувствует, как сильно хочется уснуть следом, ожидая, пока их заберут помощники. … Юта просыпается в больничной койке. Тело, похоже, решило слиться с матрасом в одно целое – потому что иначе парень не мог объяснить, почему так тяжело пошевелиться. Он расправляет крылья-лопатки, разводит руки в стороны, растягивая затекшие мышцы и раздражая только-только затянувшиеся раны. — О, очнулся наконец? Славно, — в палату заходит мастер проклятого оружия в очках и присаживается рядом. — Как себя чувствуешь? — Привет, Маки. Лучше, — Юта берет с тумбочки стакан воды и отпивает. Потом садится прямо, свешивая ноги – холодный пол бьет в стопы. — Тоге в порядке? Молодого человека несколько пробивает током, потому что он называет его по имени. — Да, — кивает девушка, — его изрядно потрепало, но госпожа Шоко вовремя пришла на помощь. Сейчас у него гости. Гости, вот как. Юта догадывался, кто это может быть. Он недолгое время беседует с Маки, уже и позабыв о том, что когда-то она жестоко подтрунивала его за слабость, чего давно уже не делает; перехватывая зеленое яблоко, он окончательно разминает тело. Тяжеловато – но жить можно. Он осматривает себя в зеркало – белоснежная медицинская перевязка на лбу ему даже шла, чудесно резонируя с болезненными синяками – наверное, так сказал бы какой-нибудь эстет, получающий удовольствие от наблюдения чужих страданий. Пройдя всего ничего от столовой до палаты, где лежал драгоценный маг, Юта аккуратно приоткрывает дверь, держа в руках стакан с горячим фруктово-ванильным чаем. За то время, что юноша обучался в техникуме, он выучил, что Тоге очень любит сладкое. Да, он знает – но знают и другие, потому что взгляд сразу приковывается к тумбочке около кровати, заваленной вредными, но очень вкусными ярко обернутыми сахарными снеками и симпатичными десертами в пластиковых стаканчиках, что теснились с лекарствами для горла. — Оккоцу-сенпай! Жизнерадостный голос Итадори Юджи, которому Юта приходился неформальным учителем, нисколько не меняет выражение лица последнего. Магу теперь было неловко, поэтому даже после воскликнутого «Присоединяйся!» он стоял с каменной физиономией и откровенно жалким, на фоне других угощений, стаканом. — Дня, Итадори. Благодарю за заботу. Холодно отчеканивает; Юта смеряет Итадори слегка надменным наставническим взглядом и присаживается на кровать ко вполне живенькому парню. — Как ты? — Горчица, — Инумаки радостно кивает, подтверждая: «все хорошо», параллельно копается полностью забинтованной рукой в пачке мармелада причудливой формы. Юта улыбается, все же будучи очень благодарным Юджи за то, что тот смог порадовать пострадавшего. — Я и тебя планировал навестить, вот, — первокурсник с персиковыми волосами показывает на пакет с какими-то гостинцами, явно предназначавшимися Оккоцу, — Зайду позже. До встречи! Итадори хватает сумку, и его алый капюшон исчезает за дверью, сопровожденный сдержанным «спасибо». Ну что за прелестный парень. Оккоцу отвлекается от самопровозглашенного ученика и совершенно не вовремя вспоминает смазанный поцелуй сразу перед отправкой на больничные койки; ему сиюсекундно становится так стыдно, как не было никогда в жизни. Дурацкий румянец начинает расползаться по ушам и щекам, и Юта напрягается, глупо смотря в стену, на дверь, куда угодно, лишь бы не на возлюбленного. Из мерзкого чувства вырывает протянутая ему открытая ладонь с мармеладкой в форме медвежонка. — А.. Спасибо, — Оккоцу чуть дрожащей рукой берет угощение, — На Панду похож. Инумаки щурит глаза и улыбается, чуть склоняя голову вбок. Сладкий вкус отрезвляет и возвращает на землю. Спасибо. Спасибо, Юджи, что принес конфеты, и спасибо, Инумаки, за то что такой проницательный, заботливый, красивый, и вообще… — Инумаки, — Юта все же решает развернуться к заклинателю и замечает, что тот пьет принесенный им чай. Хоть темноволосый не в силах сдержать теплой улыбки, он берет себя в руки. — Прости меня за то.. ну… Я был так рад, что у нас получилось изгнать того духа, и… — Васаби, — невозмутимо качает головой юноша и ставит пустой на три четверти стакан на тумбочку. — Что значит «не извиняйся»? Я, все-таки, вторгся в твое личное пространство, и… ну.. в общем… как бы это… Тоге зажимает в кулаке его лонгслив в районе плеча и резким движением тянет на себя. Юта, прежде чем что-то осознать, быстро вдыхает и чуть ли не давится слюной от изумления. Блондин несколько секунд смотрит в темно-синие застывшие глаза, находящиеся менее, чем в десяти сантиметрах от собственных, а потом легко и бережно прикладывается губами к чужим. Никогда ранее инициатива не была такой мягкой – и Оккоцу тут же сносит голову от этого контраста. Осознание того, что это ответ «да» на все интересующие его вопросы, явно не стоит больше в затемненном углу. В мозг нежно ударяет конфетно-лавандовый запах, а рот обжигает горячий знакомый вкус – потому что перед тем, как принести чай, Юта больше десятка раз пробовал его на идеальную сладость, и чтобы она перекрывала специфический вкус леденцов для горла. Но все же эвкалипт и ментол на его языке ощущались довольно сильно. И то, что Оккоцу чувствует это из чужих губ, а не из кружки, выбивало опору из-под тела. Как же он сходит с ума. Не дает себе отчет в том, что руки начали сами собой прогуливаться по телу юноши, поглаживая бинты и забираясь под футболку, в трезвом уме Юта точно бы подумал, что это слишком – но не сейчас. Более того, Инумаки никак не протестовал, что давало повод идти еще дальше. Тоге невозмутимо позволял себе зарываться обеими руками в иссиня-черные, спутанные после водных процедур волосы, и держать так, чтобы нельзя было сдвинуться в сторону. Потом он захватывает край кофты Юты и быстрым движением задергивает ее, словно шелком, проводит пальцами по мышцам спины. Кожу мурашит. Оккоцу захлебывался в собственных эмоциях. Он чувствовал себя утопающим в огромном фиолетовом океане, где вся вода прохладная и сахарная, она черничным молоком заполняла глотку и легкие, не оставляя никаких шансов на вдох. Организм молниеносно реагировал соответствующе ситуации, и маг в своей манере приподнимал таз, чтобы не смутить однокурсника твердостью в штанах. Юта, такой Юта. Инумаки понимает это блестяще – и тоже приподнимается, неизбежно сталкиваясь низом живота с чужим стояком, явно прося чего-то большего, чем поцелуи. — Тоге, — Юта заходится рваным полушепотом, выдыхая так быстро и часто, как не дышал даже после своей первой интенсивной тренировки, а после произнесенного обращения по имени, так и вовсе фатально держит в руках оголенный высоковольтный провод. — Тунец с майонезом… Инумаки решительно перемещает руку ему на пах и аккуратно ведет вверх. Оккоцу готов заорать от переполняющих эмоций. Прежде чем сказать, вздыхает полустоном. — Я никогда раньше… Прерывается поцелуем. Таким, что голосит: «все в порядке, не волнуйся». Поражает способность наполовину безмолвного человека так тонко чувствовать и говорить жестами. Заклинатель все делает сам: несмотря на недавно порубленную конечность, стягивает-таки с него несчастную кофту, а Юта и не против – но смущается так, что краснеют даже округлые плечи. Пока юноша неспешно пожирает глазами оголенный торс, Оккоцу аккуратно оттягивает ворот футболки однокурсника – ему очень нравились ключицы. Он проводит по ним большим пальцем и чуть ли не режется – настолько красиво они выступали. Снимать элемент одежды не спешит – но задирает его до шеи. По коже Инумаки сразу же проходится волна мурашек, вызванная прохладой палаты, но Юта уверен, что сейчас же это исправит. Он проходится языком по ключицам, мышцам груди и соску, отчего Тоге облачает мелкой дрожью и более тяжелыми вздохами. В голове чувства идут импульсивными приятными вспышками – быстрыми, успеть осознать невозможно, но ощущаются во всю силу. На коже остаются горячие мокрые дорожки, и они продолжают появляться – Юта находится уже на нижней части живота с платиновым пушком – ложится горящей щекой на тело почти полностью, продолжая свои ласки с влажными поцелуями, и сжав в напряженном кулаке резинку просторных тонких штанов, оттягивает. Ноги Инумаки, несмотря на то, что он был полон уверенности – или ему так только казалось – начинают трястись от волнения. Ребята в техникуме второго и первого курсов (иногда – и обучающиеся Киотского техникума) часто обсуждали непристойные темы, и это совершенно нормально для их возраста; но, черт побери – чаще всего они делали это в компании Юты; будучи совсем другим человеком на первом курсе, он ужасно смущался и всегда думал, что друзья так над ним подшучивают, ожидая смешной ответной реакции, а не делятся сокровенным с тем, кому доверяют, как это было на самом деле. Однажды такой сплетнеческий разговор разгорелся между – главным образом – Инумаки, Пандой и Оккоцу – и последний готов был провалиться сквозь землю по трем причинам: Первая – почему они обсуждают сексуальное влечение с проклятой куклой, у которой даже нет половых органов, и откуда Панда так осведомлен об этих делах?; Вторая – Юта, только познакомившись с Инумаки, не понимал ни одного его ответа на вопросы о предпочтениях; Третья – у Юты никогда не было половых связей и темы он поддерживал не совсем искренне, выдумывая из головы случайные вещи, которые, в теории, могли бы ему понравиться. Но наверное, тот неловкий разговор оказался полезным – пусть он не понимал, что значит «Темпура» на нескромное: «Как тебе больше нравится в сексе?», он смог прокрутить в голове чей-то комментарий: «А мне не нравится нежно». Тогда еще Юта готов был сломать бóшку, лишь бы не ассоциировать безобидное «сахар для риса» со словом «минет», да и поскорее забыть об этом. Хорошо, что сейчас вспомнилось. Юноша стягивает штаны где-то до середины бедер, со слегка намокшим нижним бельем чуть медлит, но все же отправляет следом, уделяя внимание успокаивающему поглаживанию кожи, потому что Тоге, будучи довольно разгоряченным, дрожал, как от сильнейшего холода. Паляще выдыхает, аккуратно обхватывая ладонью стоящий член заклинателя и делая пару пробных движений. Горячо. Мокро. Эти две характеристики умножаются в десятки раз, когда Юта неумело берет в рот. И, как видел в интернете и знал из разговоров, медленно двинул головой вниз-вверх под удобным наклоном. Спасибо жителям сетей, что записывают туториалы на столь пикантное занятие. Наконец-то пригодилось. Инумаки, все еще не веря в происходящее, выдыхает в потолок, запрокинув голову до хруста в шее – потому что сомнения с треском выбиваются крышесносными ощущениями. Он возвращает взгляд к пыхтящему Юте – и кистью гладит волнистые, нерасчесанные черные волосы, избегая надавливания на макушку, хотя очень хочется. Оккоцу старается – потому что тупо боится признаться юноше, что это у него впервые – но где-то глубоко внутри осознает, что Тоге еще в тех разговорах все понял. Парень чередует ласки языком с недозаглатываниями, делает все максимально нежно и пластично – так сразу и не скажешь, что неопытен. Тоге стискивает зубы до боли в челюсти, чтобы чего-нибудь случайно не сказать. Он рваными вдохами пытается вернуть себя на землю, пытается, но безуспешно. Не проходит и минуты, как он чувствует близость разрядки. — Соевый,.. — стонет; Оккоцу не слушает, разогнавшись в темпе и максимально пряча острые зубы; Инумаки буквально отрывает его от себя же, и член выскальзывает из рта Юты с пошлым звуком, оставляя на подбородке слюноподтеки, от которых чуть ли не идет пар. Сопротивляться такому виду мага Тоге не в силах: он пододвигается вплотную и горячо впивается в раскрасневшиеся губы. Юта перехватывает инициативу и аккуратно укладывает юношу на спину. Тянется пальцами, чтобы подготовить, пока заклинатель молниеносно не сжимает его руку и отрицательно машет головой в стороны. — Тунец, тунец! — Что? Тоге начинает оглядываться, ища какую-то вещь глазами. — Икра лосося. Видимо, не найдя нужное, он берет правую руку Юты и помещает себе в рот несколько его пальцев. Оккоцу густо краснеет и не знает куда себя деть, а в штанах распирает еще сильнее. Пальцы горят от раскаленной липковатой слюны, между ними перекатывается клейменный проклятой меткой проворный язык, и магу кажется, что только от этого он сейчас кончит. Тоге вытаскивает сам, за рукой тянутся ниточки слюны, которые неизбежно разрываются и оседают на шее и вороте белой футболки. Юта понимает, что заклинатель искал что-то, что способно заменить смазку. Выбранный вариант, откровенно, так себе – так он читал на каком-то сайте, но это все же лучше, чем ничего. — Говори что-нибудь, если будет неприятно, хорошо? Только не переусердствуй, — разряжает обстановку парень, легонько улыбнувшись. Инумаки кивает и разводит ноги по обе стороны от Юты, чтобы тому было удобнее. Оккоцу нервничал, но его рука совершенно не дергалась – потому что главной его задачей было принести удовольствие, а не боль. Он начинает с легкого поглаживания, игнорируя то, что его сейчас разорвет от возбуждения, а потом аккуратно и медленно вводит один палец. Тоге хмурится и зажмуривает глаза. — Постарайся расслабиться, милый, — слова с ошеломляюще убеждающей и уверенной интонацией слетают с губ сами собой, неосознанно; и Оккоцу охуевает, что может так говорить в обращении к возлюбленному – доселе видел себя только жутко переживающим и нелепым. Инумаки ерзает спиной и постепенно привыкает к распиранию даже таким малым диаметром; организм у него обладал хорошей приспосабливаемостью и высокой болевой выносливостью, так что через несколько минут он спокойно выносил уже два пальца. Маг целует успокаивающе, источая ауру надежности, хоть сам был в шоке от того, как у него чудесно – для первого раза, конечно – все получается. — Не больно? Спрашивает, когда добавляет третий. — Скумбрия. — Хорошо. Он продолжает двигать пальцами внутри, очень мягко растягивая и тонко улавливая вздохи Инумаки, по которым судил, все ли в порядке. Закончив с подготовкой, Юта наконец снимает штаны с бельем и блаженно выдыхает, потому что одежда при таком уровне возбуждения начинала откровенно натирать. Тоге приподнимается и внимательно рассматривает его, полностью голого, и Оккоцу просто взрывается, когда заклинатель в предвкушении облизывает верхнюю губу. — Горчица. Инумаки кладет руки на чужие плечи и сажает Юту спиной к стенке, а потом неспешно седлает его бедра. Закусывает край своей футболки, оголяя пресс, – Оккоцу неизбежно засматривается на молочную влажную кожу, желая припасть к ней губами снова; и делает это, но прерывается собственным гортанным стоном, когда Тоге, предварительно плюнув в руку и смазав, садится на его член примерно до середины. Щеки реагируют на воспламенение ниже живота и тоже вспыхивают по новой. Хватая ртом воздух, Юта смотрит на парня: он, с прикрытыми глазами, привыкал к новым ощущениям. По центру лица аналогично расплылся блестящий нежный румянец, а кусочек белой ткани в зубах был уже полностью мокрым. Голова идет кругом, когда Инумаки начинает в медленном ритме привставать на коленях и опускаться обратно. Оккоцу кладет руки на необычно изящную для мужского пола талию, несильно сжимает, добавляя процент в контроль движений. Тоге сдавленно стонет – и слышать это было очень захватывающе. У него такой красивый голос. Взяв нужную скорость, он насаживался практически до упора, держась одной рукой за плечо Юты, чтобы самому не свалиться от нахлынувшего удовольствия, а второй водил по мышцам пресса и низу живота, не прикасаясь к собственному члену – видимо, чтобы отсрочить оргазм. Инумаки безупречно знает, как действовать – сколько же раз у него было до этого? Оккоцу стонал судорожно; чувствовал так много всего сразу, что разобраться хоть в чем-то одном было невозможно. Хотя нет, он был безумно счастлив. Юноша впивался в шею скачущего Тоге, оставляя смазанные от движений следы зубов и маленькие кровоподтеки, уже без стеснения контролировал его правильный темп, иногда задерживая внизу и не давая подняться. Странно, что горячее дыхание не дает конденсата на коже. Юта, позволяя твердости заполнить разум, опрокидывает парня на спину и нависает над ним, зажимая левое запястье – даже будучи затуманенным, помнит, что правая рука заклинателя травмирована, и лучше ее не беспокоить; сразу же резко входит. Этим выбивает вскрик, замечательно гармонирующий с распахнутыми от неожиданности сиреневыми глазами. Оккоцу не дает времени на передышку, начиная вбиваться в тело парня высокоамплитудными толчками в сопровождении рычащих стонов. Обязательным шагом задирает опустившуюся обратно футболку юноши. Кровать, и так хлипкая на вид, ходит ходуном и шатает тумбочку. С нее сыпятся вещи, что-то Инумаки сбивает сам рукой, пытаясь найти, во что вцепиться – и задевает граненый стакан с недопитым чаем, который с плеском падает, разбивается о кафель и создает острую сладкую лужицу. Парни этого не замечают, будучи целиком и полностью поглощенными друг другом. В сладкую лужицу сейчас превратится сам Инумаки. Юта случайно выбирает поразительно хороший угол, и Тоге выгибается в спине, почти крича на всю палату. Пытаясь не сбить полученное, Оккоцу продолжает двигаться таким образом. Тоге настолько хорошо, что он рефлекторно пытается выползти из этого удовольствия, но парень ему не позволяет, крепко держа за тазовые кости. Инумаки ездит головой по сбитой простыни и голосит, не сдерживаясь, тянет за волнистые волосы, хоть немного облегчая свою сладчайшую агонию. — Юта- Юта почти кончает от собственного имени, произнесенного скулящим голосом; однако спохватывается вовремя и с ошарашенными глазами зажимает ладонью рот заклинателя, пока тот не сболтнул лишнего. — Тоге, слова! Инумаки изумленно таращится на замершего мага. Качает головой в безмолвном «прости, я не специально», но кто-то из них резко дергается. Очень хорошо дергается. Блондин мычит в ладонь, мгновенно забыв про случившееся, и Юта тоже не стопорится. Он возвращается в прежний темп, теперь сдавливая пальцами мягкую кожу щек и симметричные печати вокруг рта. С интересом отмечает, что по температуре от кожи они чуть отличаются – холоднее. Рука молодого человека была ничуть не хуже любой повязки, которая берегла от случайного обронения слов, что несли за собой разрушение, разрушение, разрушение. Да, он действительно был проклят своей же способностью. Поэтому Тоге очень редко выпивал алкоголь, а если и выпивал, то в крайне разумных количествах – он знал, что в состоянии замутненного сознания является тем ещё болтуном, только вот эта болтовня потом оборачивалась раскрошенными вещами, поломанными стенами, а иногда даже травмированными людьми. Он ведь не хотел такого для Юты, так что был целиком и полностью за. Фиалковые глаза были поволочены туманом, прикрыты, а тело – такое разгоряченное, сопротивлялось парню все меньше, абсолютно принимая свою участь и отдавая себя на самое приятное, из всех возможных, растерзание. Тоге, оставив любые попытки тянуть удовольствие дальше за неимением сил, изливается горячей спермой на свой живот. В голову Оккоцу, после увиденного, сильнейше ударяет оргазм и он кончает на нежную кожу на животе, покрывая его окончательно. Несколько секунд находится в биологическом ступоре, смотрит в одну точку, потом, проморгавшись, переводит взгляд на выдохшегося Инумаки. — Ты как? — прерываясь на тяжелые вздохи, спрашивает. — Лосось. Юта слегка улыбается и тянется к пакету, что принес Юджи, за салфетками – первокурсник предусмотрительно положил их, заботясь о том, чтобы юноши смогли вытереться от шоколада или карамели, но, по удачному стечению обстоятельств, вытираться пришлось от кое-чего другого. Парень кидает грязные салфетки к мусору и слегка прикрывает одеялом наблюдающего за ним Тоге; садится рядом, неровно накинув на себя только белье. — Пацаны, простите, я оставил тут свой… — словно солнышко после вспомнившегося лучика, Итадори врывается без стука, максимально беспечный, как обычно, но веселая интонация стихает, когда его взгляд цепляется за почти голых второкурсников и запотевшие окна, — телефон… — Выйди из палаты! Маги кричат это одновременно и один из голосов действует на Юджи соответствующе принуждению: парень, не успев ничего сделать, насильно удаляется. Несколько секунд – тишина. — Телефон-то отдайте потом! — слышится за дверью. Инумаки сначала слегка прочищает горло – такое слабое использование техники практически не вредило ему, так что делает он это скорее по привычке; потом заливается громким смехом, пока Юта желает лишь сгореть до тла от ужасного стыда. Только-только начавший утихать румянец разгорелся снова. — Хватит ржать! — Оккоцу накрывает подушкой смеющегося юношу, но тот легко от нее отбивается. — Как же стыдно… Тоге берет с тумбочки свой телефон и что-то печатает в нем, а затем показывает запись. «Ты нравился мне с первого курса.» Сердце Юты пропускает удар. Заклинатель пишет дальше. «В общем, я часто выносил ему мозг про тебя. Вряд ли он сильно удивился. Извини.» – и смайлик сердечка в конце. — Вот как… Ясно. Парень подхватывает радостный смех. Итадори станет первым, кто узнает об их отношениях, а пока… Юта валится обратно на койку, теперь уже без какой-либо боязни берет за руку парня, сплетая пальцы. Возможно, на безымянном будет теплиться новое кольцо.