Флейта

Они идут по переходам дворца, оставляя за собой открытые двери и холодный ветер. Гао Чжань понятливо кланяется и отходит в сторону. Покои наследного принца гораздо роскошнее, чем комнаты той резиденции, где Цзинъянь жил раньше. Но в этой комнате обстановка так же проста, ничего лишнего. Это замечается мельком, отрешённо, как факт. Цзинъянь подходит к кровати и, резко развернувшись, смотрит на него. У него такое лицо, словно он в битву идет, а не… Мысли разрознены и легки, как летние бабочки, взлетающие с травы. Цзинъянь похож на меч — такой же прямой и убийственный. В умелых руках. Кто возьмётся за эту рукоять после его смерти? Есть еще Цзин-гуйфэй, и это успокаивает. Мэй Чансу щурится и смотрит на Цзинъяня, словно на пламя свечи. Глаза слезятся. Сам его выбрал, так давно, что уже и не помнит когда. Сам решил возвести на престол. Остаётся теперь только одно — верить в него. Это всё, на что Мэй Чансу сейчас способен. На лицо Цзинъяня наплывает растерянность. — Линь Шу? Ты как себя чувствуешь? …Всё, что остается Мэй Чансу — улыбаться и подходить ближе. — Я же уже говорил. Тебе незачем тревожится. — А тебе незачем это доказывать, — сжимаются губы, Цзинъянь знакомо и упрямо наклоняет голову, и от этого простого движения сердце обрывается. Оно ещё есть, это глупое сердце, стучит в груди, гонит кровь по жилам. — Незачем. Но я этого хочу. Нельзя? — эта глупость ещё страшнее, чем та… игра на флейте. Потому что сегодня точно — последний раз. Но он сейчас гораздо больше Линь Шу, чем Мэй Чансу. А молодой командующий никогда не умел отказывать своим желаниям. Цзинъянь делает шаг вперёд и становится вплотную. Достаточно близко, чтобы чувствовать тепло чужого тела, но нестерпимо, невыносимо далеко для всего остального. — Ну? — Линь Шу разводит руки в стороны — Я не сломаюсь. Так обнимают после долгой разлуки, так обнимают, когда хотят врасти в чужое тело, стать одним целым и никогда уже больше не отпускать. Линь Шу чувствует себя пьяным, пьяным правдой, которую они оба знают, но в которую Цзинъянь не хочет верить — это последняя ночь. Что бы не обещал Мэй Чансу, Линь Шу вернется на северную границу и завершит, наконец, свой долгий бой. Но эту правду нельзя произносить вслух, и потому с губ слетает другая. — Как ты красив, ваше высочество, — Линь Шу поднимает руку и ведёт ею по лицу Цзинъяня. — Знаешь, я мог бы сложить стихи о твоих бровях — они словно тушью нарисованные, и о волосах — они густые как весенняя трава в степи, когда только кончились дожди… — Сяо Шу! — И скулы высокие. Ты покраснел. — Прекрати. — Почему? — Линь Шу ведет пальцем по его губам. — Перестань! Цзинъянь перехватывает его руку. — Думаешь, что я плохой поэт? Или вот, посмотри на свои руки. Они достойны не только стихов, но поэмы. — Линь Шу подносит к губам широкое запястье и целует там, где бешено бьётся жилка. Потом целует ладонь. Дыхание Цзинъяня обжигает щёку. — Ты прав, стоит сделать перерыв, иначе мы так и проведем всю ночь у постели. — Сяо Шу! — Раздеваемся. Я хочу воспевать все твоё тело, а в одежде, боюсь многого не увидеть. Он прячется в насмешку, словно в плащ — это защита от холода всех последующих ночей. Этой — он не замёрзнет. — Ты тогда тоже. — Конечно. Линь Шу смотрит, как на пол опускаются расшитые золотом одежды наследного принца, и раздевается сам. В покоях тепло, но озноб прокатывается по коже. Когда они наконец прижимаются друг к другу — телом к телу — исчезают и мысли, и насмешки, и где-то в ворохе шёлка и чужих волос теряются все слова. Язык немеет, словно он снова отравлен ядом Огня-Стужи, и остаются только губы и руки, прикосновения и поцелуи — в сгиб локтя, в плечо, в шею. Потом вниз, вниз, языком в ямку пупка и ещё ниже, пока перед глазами не оказывается давешняя флейта. И дар речи снова возвращается. — Я ведь неплохо играю, правда, Цзинъянь? Тебе понравилось? — Линь Шу проводит пальцами по стволу, словно подбирая нужный лад. — Сяо Шу! — голос у Цзинъяня не дрожит, но член на эти слова реагирует весьма однозначно. — М-м-м, какая красивая флейта… — Линь Шу обводит головку кончиками пальцев и, наконец, добивается своего: Цзинъянь краснеет так же отчаянно, как когда-то в юности. — Или нет, я был невежлив. Как мы будем называть его, ваше высочество? Нефритовый жезл? Наверное, нет. Меч. Это определённо меч, в конце концов ваше высочество в первую очередь — воин. Лишь Шу пьян той правдой, что нельзя высказать, пьян чёрным отчаяньем, заполняющим до краёв, и как всегда в такие моменты перестаёт контролировать свою речь. Мэй Чансу не испытывал таких чувств, просто не позволял себе их. Но Линь Шу вернулся. Слишком рано. — Тогда… — Цзинъянь медленно садится на постель, и взгляд его опасно темнеет. — В стрельбе из лука и спорах ты выигрывал всегда. Но вот во владении мечом… Намеренья Цзинъяня вполне ясны, только вот Линь Шу не может двигаться и сопротивляться, завороженно глядя в чужие глаза. Цзинъянь слишком красив сейчас. Эта минута слабости ему дорого стоит. Его втягивают на простыни, сверху наваливается сильное тело. Отчего-то остро пахнет благовониями и маслом, а руки Цзинъяня там, где им сегодня (и никогда — потому что другой ночи не будет) не предполагалось быть. И движения — спокойные и уверенные. Привычные. Ярость бьёт под дых, и Линь Шу пытается перехватить чужие руки. — С кем? Они застывают в неловком равновесии. Цзинъянь смотрит удивлённо, а потом приподнимает брови, широко улыбается и двигает пальцами. — Отец… прислал трактат, который должен знать каждый наследный принц. О битвах в постели. Стратегия… тактика. — Пальцы двигаются, растягивая, принося странные ощущения. — Я… как почтительный сын — изучил. — Последнее движение коротко, но от него искры вспыхивают перед глазами. Линь Шу забыл, как это — настолько сильно чувствовать. — А ещё там описан способ лечения. Не знаю уж, насколько оно эффективно, но поделиться энергией янь я с тобой могу. Линь Шу жарко. Впервые за долгое, долгое время. Распущенные волосы липнут к шее, и он мотает головой. Дар речи утерян. Страсть, равная страданию, изматывает, заставляет дышать глубже, впиваться пальцами в чужую спину, разводить колени шире. Сегодня он проиграл. Стоит это признать. Когда Цзинъянь, наконец, входит — эта боль не сравнится с той, что он испытывает во время приступов. Немного жжёт. Но желание гораздо сильнее, и потому он шепчет, наматывая на кулак волосы Цзинъяня: — Двигайся. Давай. Вместо этого Цзинъянь целует его шею, подбородок — беспорядочно, бессмысленно — зарывается пальцами в волосы и дрожит. Дышит хрипло и часто. Желание невыносимо, словно над выжженой летом степью собирается гроза, и ожидание дождя измучивает до боли. — Цзинъянь! Цзин… — дыхание выбивает с первым же движением. Поза не слишком удобна, что-то упирается в бок, кажется, его собственный зажим для волос, но это совсем не важно. Цзинъянь чуть сдвигается, делает ещё один толчок, и мир разлетается на мелкие осколки. Может быть, Линь Шу стонет, может быть, кричит — внутри вспыхивают молнии и дождь изливается на землю. Огонь смешивается с водой, и отчего-то становится лучше. Цзинъянь лежит сверху, придавливая к кровати всей тяжестью своего тела, но Линь Шу дышится легче, чем когда-либо раньше, легче, чем после битвы в горах Мэйлин. Ему не больно дышать. Вероятно, он совершил ошибку. Но жалеть об этом не будет. Мэй Чансу мог страдать и лгать в глаза. Линь Шу просто хочет быть счастлив. Хотя бы одну ночь. Он поднимает руки и обнимает Цзинъяня. — Ты ведь даже не знаешь, сколько я этого ждал. Голос Цзинъяня низок и тих: — Тринадцать лет? — Немного больше. — Немного? — Примерно с того дня, как я дал тебе прозвище. Говорить правду легко. Не больно. Он очень устал лгать. Он просто очень устал. Цзинъянь молча целует его, и это лучший ответ из возможных. Ошибка, глупость, пусть. Намного страшнее, если бы в их жизни этой ночи не случилось. И ведь она еще не закончилась. Войска выступают на рассвете. Отвечая на поцелуй, Линь Шу разрешает себе надеяться.