Гангста кусь

      − Кого я вижу, сам Мин Юнги своей персоной? — вальяжно крутя за спусковую скобу пистолет, потертый и впитавший в себя слезы и кровь и возможно еще что-то неугодных его владельцу. И сейчас, он хоть и не издавал в ближайшее время звука, но явно принес боль, отблескивая свежими явно не вина каплями.       Мужчина, чье имя так ехидно перекатилось по полупустому кабинету, вальяжно лежал на кожаном диване, смотря на загнанно плавающую рыбку в аквариуме, то и дело пуская на нее табачный дым.       − Вижу, кто-то тебе отбил мозг, раз сюда пришел. Последний раз ты заглядывал с огромной сворой псов за своей спиной, неужели их всех уложили мои, как ты там назвал, полудохлые утопленные котята?       − Заткнись, а? — пистолет щелкнул, перезаряжаясь. — Почему в моем районе мне пришлось решать проблемы твоей задницы, не чувствуешь, что стоило бы извиниться?       − Чимин, единственный, кому стоит извиниться — это твоим родителям, что породили тебя на свет, − Юнги кинул равнодушный взгляд на того, кто приставил дуло ему к виску. — Мы знаем, что ты не выстрелишь, иначе будешь самым ахуенным и некого будет пытаться превзойти.       Заливистый смех, кажется, спугнул рыбку, ибо та от резкости звука беспорядочно заметалась в своей стеклянной клетке.       − Боже, ты серьезно считаешь себя лучшим после того, как меня подставил? Ты жалкая крыса, Мин Юнги, я не хочу даже стоять с тобой в одном предложении криминальных сводок, ибо считаю это наибольшим унижением, которое только можно для меня придумать, − Чимин все же жмет на курок.       Юнги кистью выбивает пистолет из рук, резко притягивая за ворот футболки близко к лицу, выдыхая последний дым выкуренной сигареты.       − Пак Чимин, тебе подарить пули, или ты каждый раз меня будешь пугать хлостыми? — едкая улыбка и блеск ярости в ответ.       Это последний раз — так себе говорил Чимин, когда шел убирать свою самую главную проблему, но все равно играл в русскую рулетку, держа надежду, что сегодня — точно конец.       Юнги слишком правильно смотрелся на его бедрах: насмехался, смотря сверху вниз, упираясь ладонями в подлокотник. И эту улыбку хотелось убрать, стереть и превратить в слезы, жалкий скулеж, вымесить всю ту злость, с которой он пришел… Но всегда против него играл, как бы он не хотел признавать, лучший соперник. Трудно принести боль тому, кто от нее получает удовольствие.       − Детка, ты прикусил язык? Забыл еще и как пользоваться своим прибором между ног? Давай, вставь мне, − Юнги водил языком по ушной раковине, медленно сжимая пальцами вокруг шеи.       Так было из раза в раз, Чимин чувствовал, как просто его ломают, унижая и ставя на свое место, но делали это так искусно, что сопротивляться этому было бы самым большим грехом, который он бы совершил.       Он спихивает с себя Юнги, напущено грозно уходя в соседнюю дверь.       − Ты такой любитель комфорта, Пак Чимин, неужели кожа тебе так неприятна? А я так долго выбирал его, − возможно эта была обида в голосе, но Юнги все равно последовал в комнату, что никогда не использовал по предназначению. Хотя именно такой «отдых» действительно давал ему расслабление.       Закрывая дверь на ключ и оставляя его там, Юнги знал, что за этим последует. Жадные поцелуи в шею мурашками отдаются по позвоночнику, пуская слабость по всему телу.       − О, неужели кровь прилила к твоему мозгу?       − Заткнись, пожалуйста, − Чимин знал, что ему скажет в ответ Мин, заранее затыкая его поцелуем.       Мокро, грязно, громко. По канону одежда — это первое, что вылетает из этой игры. Простыни, которые не понятно кем меняются, проминаются под тихий облегченный стон Юнги, распластавшегося в ожидании его лютого врага. Хотя врагами скорее их считал Чимин, а Мин никогда не воспринимал того в серьез. «Лает, а не кусает» − так он описал своей банде главу Пусанской организации.       − Мин Юнги, неужели ты готовился к моему приходу? — Пак скользит по идеально гладко выбритому паху Юнги, смотря на то, как тот блаженно прикрывает глаза, ощущая сдавливание рукой члена. — Сука, не говори, что это было специально…       − Ты давно не заглядывал со своими наездами, Чимин, − довольно улыбается, зная, как на него сейчас прожигающе смотрят.       Чимину требуется время, чтобы утихомирить злость, душащую его изнутри. Он забывал, что медленно толкающийся в его руку мужчина был тем, кто ради скуки уложит район, не взяв ничего, оставляя только хаос и гору тел, причем порой и своих. Как только его никто не сверг — остается тайной. И положить жизни других ради того, чтобы взбесить его любимого пса — не что-то из вон выходящего.       − Какая же ты мразь, Юнги…       − Знаю, вылижешь меня, чтоб я кончил без рук? Давай, детка, ты ведь так любишь меня доводить своим языком, − Мин нежно гладит по щеке, после переворачиваясь, прогибаясь в пояснице, по кошачьи вытягивая руки вперед.       Он убьет его когда-то. Он размозжит голову с этой усмешкой на лице, он заткнет навсегда этот рот. Но сейчас хочется просто отрубить все свои чувства, оставив только желание довести того, кого он ненавидит до сладкой истомы, тем самым доставив удовольствие себе.       Вылизывать Юнги стало его фетишем, слыша не то стоны, не то реальное урчание, поддерживая раздвигающиеся ноги от того, насколько же тот просто отдавался моменту. Того совсем не беспокоило не то, чей язык толкается в его задницу, и не прирежут ли его, потерявшего какую-либо бдительность. Он так доверял тому, кто его ненавидит, что эта власть ситуации заводила. Но Чимин знал, что все равно не был доминатом момента от слова совсем, ведь он буквально по одному слову станет на колени, чтобы Мин Юнги на него наступил. Его слова имели покоряющую власть, даже если они сказаны шепотом, на выдохе, в столь открытой позе.       − Чимини, боже, глубже, − он сам раздвигает половинки, концентрируясь на хлюпающих звуках сзади. Знает, что им упиваются, знает, что этим доводит не себя, а Чимина, что действительно был готов кончить, насколько ему нравилось это.       Содрогаясь, Юнги, прикусывает себя за запястье, обильно кончая под тихий смех.       − Твои враги знают, что твоя слабость сзади? — Чимин, облизываясь, садиться к изголовью кровати, наблюдая, как медленно приходит в себя Мин.       − Детка, меня все любят и прогибаются подо мной, − смаргивая накрывшую пелену, мужчина тяжело приподнимается на руках, забираясь на бедра Пака. — Ты не особенный, не надумай, просто меня так устраиваешь больше.       − Как скажешь, − приставив головку ко входу, Чимин резко насаживает сморщившегося Юнги на член, резко притягивая к себе за подбородок, − тогда устраивайся поудобнее и пользуйся как пожелаешь.       Громкие шлепки, руки, беспорядочно скользящие по всему телу, борьба в поцелуе — пик перед тем, как они вновь «навсегда» разойдутся.       − Я ненавижу тебя, − Чимин откидывает голову назад, чувствуя разливающуюся по телу негу и жуткую боль от впившихся зубов в его плечо. Юнги никогда не мог кончить что-то при этом не прикусив.       − Говори это чаще, детка, мне это нравится, − размазывает чужую кровь по губам, куда-то пытаясь дотянуться, не желая выпускать из себя член.       Пак видит перед лицом пистолет, не свой, и направленный к нему рукоятью. Такой подарок ему делают впервые.       − Он заряженный, хочешь попробовать его на мне? — Юнги прижимает дуло к своему горлу, держа за ствол, ожидая, когда пистолет возьмут, как положено.       − Ты псих. Но с удовольствием, − Чимин берет пистолет, заводя курок.       − Ты все равно не будешь лучше меня, Пак Чимин, − шепчет в губы.       − Уверен? Щелк.