Не ныряй в этот омут, молю тебя!

      Он не видел её с позапрошлой осени. Та осень была невообразимо прекрасной, точно списанная со страниц фэнтезийного романа. Холодными зимними вечерами он думал, что тогда стоило поразмыслить мозгами и понять: перед тем как погаснуть, лампочка горит в два раза ярче. Но весной сердечный ритм восстанавливался, и он верил: так было правильно. Было правильно не замечать очевидного, поддаваться на её уловки и жадно впитывать каждую улыбку горящих серо-голубых. В них не было привычного льда — лишь холодное синее море плескалось о черноту возвышающихся скал, так и маня в свои смертельные объятия. И он нырнул в них сломя голову.       Чёртово колесо крутанулось резко, не дав опомниться. Календарные дни завертелись со скоростью назойливой мухи, которая цепко хваталась за него лапками и жужжала, жужжала, жужжала. Один, два... семь, тринадцать, двадцать шесть! И каждое число отдавалось звонким ударом больших настенных часов с кукушкой. Какого чёрта в фэс делают часы с кукушкой?!       Он обыскал лабораторию, спустился в гараж, заглянул в морг. Валя что-то спросила, когда он пулей вылетел в коридор. Стена, налево, лифт, прямо, стоп! «Глава ФЭС. Полковник Рогозина Галина Николаевна», — тик-так, тик-так. Снова часы с кукушкой. Они не в фэс, Ваня Тихонов. Они — ты, Вань, очнись.       — Вань, очнись, ты чего? — Валя тормошит его за рукав.       Он упирается ладонью в белый дверной косяк и сквозь прозрачное стекло смотрит на пустующий кабинет. В ушах у него — шум воды. Бездонное синее море бьётся о скалы. Его качает. Он не здесь. Он не часы. Он — Ваня Тихонов. Он тонет в морской пучине под именем Галина Рогозина.       Валя заставляет его повернуться к ней, после чего сдерживается, чтобы не вскрикнуть. Стеклянные глаза, пересохшие губы, бледное лицо. Он будто умер только что, когда она коснулась его руки. Раньше...       — Раньше я не думал, что такое может случиться, — едва шевеля непослушными губами, Ваня говорит что-то бессвязное кому-то третьему, кого нет в этой комнате.       В этой чёрной комнате, до которой едва доставало море, омывая его ступни ледяной водой, он сидел на стуле, укутанный в плед. Доносился едва различимый запах кофейных зёрен. Он вглядывался в темноту, ожидая, что она будет смотреть в ответ. Смотреть внутрь него, в пустоту, в дыру, которую ранее занимало что-то другое. Но темнота не смотрела в него, она лишь давила своими необъятными твёрдыми лапами ему на плечи и едко пищала, с каждой секундой увеличивая громкость. Ваня сполз на пол, намочив всю одежду, и с силой закрыл уши руками.       Вдали кто-то отчаянно звал женщину, молил и требовал, всё быстрее отдаляясь от него. И Ваня вдруг почувствовал слабый ветер, что-то сухое под собой и щекочущие прикосновения множества стебельков. Он не смог открыть глаза, боясь не увидеть того, что ощущает. Над ухом что-то жужжало, а левое предплечье кололо и чесалось. Но вдруг снова послышался вопль, полный отчаяния и боли.       Его собственный крик разрезал тишину. Холодильник гудел в унисон с перегорающей серой лампой до тех пор, пока та не издала свой последний треск и не погрузила помещение во мрак. Сейчас ночь? Или утро? Потихоньку раскрыв зажмуренные глаза, Ваня дёрнул головой и с размаху впечатался затылком в металлическую ножку барного стула. Обратное движение — и море вернулось: зашумело, загудело, расправилось. В глазах заплясали искры, в носу зашевелилось что-то вязкое. Это море. Оно зовёт его. Она зовёт его. Ваня! Тик-так, тик-так. Тик-так!       — Ваня! Тихонов, возьми трубку!       — Я тут.       «Алиса с детьми разговаривает куда более эмоционально», — думает Валя, но вслух произносит лишь: «Приезжай. Срочно».       Он не едет. Его несёт море. Он давно отдался ему без страха и жалости. Отрастил чешую, сменил красно-вязкую на хладно-синюю, оброс тиной и болючей колючкой. Море также боролось со скалами, швыряя его в их сторону, с каждым разом всё приближая его конец. Он был жив только потому, что ещё не нашёл её. Быть может, море и есть она, как он и думал. Но он был не прав.       Морем был он. Холодным, бушующим, не могущим найти себе место, добивающийся внимания высоченных чернеющих глыб. Они — скалы, — они и есть она. Галина Николавна! Тик-так. Тик-так!       Море в последний раз бьётся о скалы и расплывается в стороны, снова погружая его во мрак. Ступням холодно от воды; он перебирает ногами, а потом вглядывается во тьму. На этот раз и она вглядывается в него. Он прищуривается, моргает, замирает на месте — его сшибает ледяной волной. Сердце колотится о грудную клетку как умалишённое.       Темнота накрывает его вновь, но не давит. На этот раз — согревает, обволакивая, привлекая. Он чувствует её руки, поглаживающие его лопатки; её вздымающуюся от дыхания грудь; выбившиеся пряди на своей щеке. Он бесконтрольно сжимает её в объятьях, обессиленный и обречённый. Сейчас даже она, и ранее превосходящая его в физической силе, вряд ли сможет выбраться из этой хватки. Он скорее умрёт — разобьется о чёрные скалы, нежели отпустит её снова.       Мрак отступает. Шум волн становится тише, размеренней. Часы с кукушкой остаются в дальней комнате, отныне запертой на утерянный ключ. В окне разгорается утреннее солнце.       Ваня сидит на тахте рука об руку с ней, пытаясь совладать с собой. Несколько минут назад ей удалось убедить его ослабить объятия только заверениями, что она вот-вот задохнётся. Она улыбается и для вида трёт покрасневшие плечи.       Он улыбается боязно. Вдруг вспоминает: над морем, вдалеке, было поле. Зелёное поле с рассветным солнцем, играющим с его слипшимися ресницами. Тем же солнцем, что разливается сейчас в окне.       — Галина Николавна, фиалка или лютик?       — Лютик, — он отвечает вместе с ней на выдохе, задержавшись на долю секунды.       Она хмыкает, обозначая вопрос. Он на это и надеялся.       — Фиалка — неприхотливый домашний цветок, а лютик — свободолюбивый, стремящийся. — поясняет Ваня. — вы лютик, Галина Николавна.       Она не издаёт ни звука. Он лишь чувствует её взгляд на себе. Но когда поворачивает голову, она уже смотрит в окно. Он снова смотрит на свои ноги.       — Лютик, — едва слышно, а потом уже громче: — земное солнышко. Вот тут, только рукой дотянись. — тянет трясущуюся ладонь в её сторону, — но только сорви, оставь себе — зачахнет. — Ваня поднимает голову и смотрит на неё в упор: — вы — лютик, Галина Николавна.       Он в полутьме чешет левую руку и улыбается слишком искренне. По карте зелено-голубых вен едва заметной акварелью расползаются жёлтые пятилистники.       Вы лютик, Галина Николавна.