Главное, что последний

Гребаная зарядка от айфона. Сколько должно было сойтись обстоятельств, чтобы Нико оказался этим вечером в номере своего юного снайпера и встретился воочью с тем, что явно было не предназначено для его глаз? Одно большое — совершенно точно, и имя ему — Неманья. Его собственный брат, умудрившийся утащить с собой сразу две ключ-карты — свою, которая чисто случайно заваливается где-то в карманах спортивной куртки, а следом — и его, принимая ее по рассеянности за собственную. А еще куча мелких сверху — например, не зарядившийся за ночь из-за неаккуратно воткнутого штекера телефон, который садится еще во время последней тренировочной карты, а этот факт обнаруживается уже после того, как брат исчезает где-то в ресторанных кулуарах отеля, а он сам встречается с запертой дверью собственного номера и понимает, что попасть туда не представляется возможным от слова совсем. Ну и до кучи сомнительные предпочтения в выборе средств связи второго Неманьи, который Исакович, и капитана, которые предпочитают бессмертной классике флагманские Самсунги. Именно стечение всех этих обстоятельств приводит Нико в номер Ильи и лишает дара речи и воздуха в легких прямо с порога. С того самого порога, с которого он видит... господи, то, чего не должен был видеть, и совершенно не понимает, как реагировать. А ведь неладное можно было почувствовать намного раньше, будь он хоть чуточку внимательнее. Омегой ведь пахнет еще в гостиничном коридоре. Нет, не настолько сильно, чтобы сходу ощерить все животные рефлексы альфы, не так, как могло бы переть на половину этажа, если бы у того вдруг посреди турнира началась течка, но все же запах... как минимум чувствуется, вопреки тому, что обычно Илья принимает подавители, практически лишающие его запаха и оставляющие лишь минимальный, что-то вроде естественного аромата кожи, к которому, при долгом нахождении рядом, можно привыкнуть и практически его не ощущать. Причем он не просто чувствуется, он... он какой-то не такой, как всегда. Как пахнет Илья, Нико не забудет никогда, и не спутает его запах ни с чьим другим даже впав в маразм или кому. Илья пахнет... как лето. Не такое, взрослое лето, а лето из счастливого детства — с нотками разогретой на солнце пыли, свежайшей выпечки из небольших семейных пекарен, что обитают на первых этажах домов, и сладкой ваты, тающей на губах. Это — нечто крышесносное, это что-то, что одновременно возбуждает и окунает в ощущение какой-то беззаветной радости, и возможно — то, с чего началось его влечение, с которым ему приходится жить изо дня в день, подавляя всю тягу, все инстинкты и искренние желания и позволяя себе лишь чуть большую, чем с другими, тактильность, на которую Илья откликается с такой легкостью, что это очень быстро и прочно входит в закрепляющуюся норму их своеобразного взаимодействия. Конечно, все могло бы быть иначе. Без всех этих попыток в дружбу между альфой и омегой, без подавления всех своих гормональных и эмоциональных порывов, будь он чуточку более... эгоистичным? Самоуверенным? Будь он человеком, который пытается заботиться исключительно о своих интересов, игнорируя чужие. Но Нико — другой. Как бы это самоуничижительно ни звучало, он просто... не хочет портить ему собой жизнь. У них ведь почти наверняка разные интересы практически во всем, что касается личных, интимных взаимоотношений. Илья еще совсем юный, неопытный, ему хочется познавать мир, экспериментировать, и при этом не слишком отягощать себе жизнь серьезными отношениями, которые могут мешать киберспортсмену, для которого норма — постоянная жизнь на бегу. Съемные квартиры, буткемпы, перелеты, турнир за турниром. Для него все это только начинается, когда для Нико, наоборот, уже не настолько медленно, как раньше, но верно подходит время искать что-то серьезное, долгое, основательное с прицелом на семейную жизнь. И он просто не имеет права забирать себе то, что должно принадлежать тому, кто сможет целиком и полностью удовлетворить все потребности этого абсолютно уникального омеги. Омеги, от номера которого сейчас пахнет... слишком странно. Да, от этой двери действительно пахнет Ильей, как не должно пахнуть в принципе, но пахнет не так как всегда. К этому чистому солнечному запаху прибавляется что-то еще. Какие-то как будто бы знакомые, хоть и очень отдаленно и не совсем понятно откуда нотки, которые вплетаются в этот запах вроде бы органично, но в то же время слишком режуще его собственное обоняние, готовое в аромате конкретно этого омеги различить каждую нотку в отдельности. Это как будто бы что-то хвойное, словно на море разогревается уже не только песок, но и окружающий его сосновый бор, легкая горчинка, напоминающая не то пересоленные воды Мертвого моря, не то вовсе... что-то, вроде открывшейся где-то вдали у душевной компании, заседающей на пляже, бутылки качественного ирландского стаута. Что-то, что могло бы звучать прекрасно, но не от Ильи, просто идеального в своей нетронутой солнечности его аромата. Наверное, можно было бы сразу предположить, что у Ильи в номере есть кто-то еще — но есть слишком много обстоятельств, которые не позволяют этой достаточно банальной идее прийти в голову. Например — то, что в их команде Осипов — единственная омега, причем во всем составе — не только среди игроков, но и среди всего персонала. А еще то, что если второй омега тоже столь ощутимо пахнет, значит с ним тоже что-то не так, потому что в таком большом скоплении людей и выплеска эмоций, как турнир, все адекватные омеги пользуются подавителями запаха, хотя вне течки и ярких эмоций они и так пахнут недостаточно сильно, чтобы аромат буквально шлейфом тянулся из-под дверей в номер. И всё это схлопывается в одно единственное действие, одну единственную ошибку, которую он совершает. В дернутую ручку двери, которая легко поддаётся и открывается, когда по всем правилам приличий он должен был бы хотя бы постучать, чтобы не смутить если не Илью, то хотя бы его безымянного вечернего гостя. У Нико даже не сразу получается сфокусироваться - потому что едва дверь распахивается, аромат бьёт в ноздри, а оттуда прямиком в мозг в разы сильнее, сшибая с ментальных ног все гормональное внутреннее начало Альфы, заставляя шумно захлёбываться воздухом, пока взгляд моментально затягивает пеленой резко и неотвратимо поднимающегося возбуждения, а когда дымка наконец рассеивается и взгляд снова обретает возможность фокусироваться, видит... Господи, нет, это нужно осознавать постепенно, потому что в черепной коробке что-то оглушительно скрипит и всё равно выпадает в ошибку 404. Он видит Илью. Илью, почти полностью обнажённого, если не считать скатавшейся до самых ключиц игровой джерси, распластанного по смятой постели с раздвинутыми ногами, с этими тонкими пальчиками, цепляющимися за скомканное в один большой клубок где-то за головой одеяло, и вжимающего его во все это мокрое и пропитавшееся омежьей смазкой насквозь непотребство... Кого-то. Кого-то, чьего лица он не может увидеть по определению, потому что с его ракурса, от входной двери можно увидеть лишь бледные ноги, напряжённые бёдра, упирающиеся коленями в матрас и ритмично толкающиеся между раздвинутых ног их снайпера, и сгорбленную спину с широко расставленными, благодаря упершимся в простынь рукам, лопатками, на которой красуется... Его, блядь, Николы Ковача имя. Точнее, конечно, никнейм, но это абсолютно не важно, потому что мыслить какими-то членораздельными словами, не то что предложениями, он сейчас не в состоянии. Кто-то, на ком напялена его, Нико, футболка, игровая джерси, на его глазах трахает его снайпера, его хрупкого мальчишку, нежного и ласкового омегу, к которому он боялся прикоснуться и пальцем в этом, а не чисто дружеском смысле. Кто-то... От кого не пахнет альфой. Эта мысль догоняет на несколько неприлично долгих секунд позже, когда грудная клетка наконец раскрывается, впуская в лёгкие новую порцию воздуха, которая лишь подтверждает - да, тот запах, который он чувствовал за дверью, здесь точно так же раскрывается только сильнее - со всеми этими нотками хвои и горечью, которая теперь вместе начинает скорее напоминать что-то вроде хорошего, дорогого джина, но... Но это не запах альфы. Если бы здесь был трахающий омегу альфа - ему бы попросту резануло по рецепторам бессознательным, заложенным на уровне физиологии "не влезай, убьёт". И не беты, потому что беты не пахнут вовсе, а значит... Тот, кто сейчас ритмично вдалбливает свой член в задницу Осипова - омега. И если чуть лучше сфокусироваться, оценить картинку более детально - этому можно найти более чем красноречивые подтверждения. И в той бледной нежности кожи, и в редкости почти бесцветных волосков на ногах, и, в конце концов, блядь, в липкой влажности, которая течёт по этим самым бёдрам и стекает прямо по аккуратной, идеально гладкой мошонке Ильи на вымокшую постель. Вопросов настолько много, что ответов на них, кажется, просто невозможно найти, и самое лучшее в этой ситуации - просто сделать шаг назад, прикрыть дверь снаружи и сделать вид, что ничего не видел, но в следующее мгновение он слышит то, что останавливает его на месте с вылетевшим на автомате вопросительным вздохом и скрипом повидавшего жизнь ламината. Его собственное имя. Имя, которое слишком отчётливо различается в надрывном стоне Ильи, когда тот пытается приподнять свою задницу ещё чуть выше и находит какой-то особенно удачный угол. Имя, на которое он просто не может не отозваться на автомате, и в следующую секунду встретиться с широко раскрытыми глазами, в которых полыхают расширенные до предела, заполняющие всю радужку зрачки. - You... Это - последний человек, которого он ожидал бы увидеть в постели Осипова. Кто угодно, блять, да даже из его команды, даже собственный брат. Или кто-то из старых друзей, вроде Валеры, которого Илья знает ещё с времён Нави Джуниор, и о тесности отношений с которым Нико никогда не задавал вопросов. Но точно не он. Не их бывший тиммейт и нынешний капитан основного состава Нави. С Алекси было трудно найти общий язык ещё в те времена, когда они играли плечом к плечу. Замкнутый, имеющий слишком обособленное мнение по любому поводу и придерживающийся слишком строгих внутренних принципов, многие из которых любому другому показались бы сущей глупостью. Нелюдимый, вечно как будто бы улыбающийся через силу, и всё равно как-то тускло, без вот этого живого блеска в глазах. Неразговорчивый и по ощущениям - как будто бы глубоко чем-то травмированный, но всем своим видом демонстрирующий, что говорить об этом он не собирается ни с кем. Они все ведь даже не сразу поняли, что он омега. Конечно, на альфу он не тянул, но и от омеги там практически не было никаких вторичных признаков - ни хоть каких-то характерных ноток запаха, ни утончённости в жестах или хрупкости в теле. Илья потом пояснил, что так бывает, когда омеги принимают жёсткие подавители - не те, которые деликатно приглушают запах, а подавляют его на гормональном уровне, полностью убирая не только омежий аромат, но и существенно влияя на процессы, связанные с течками. И именно поэтому ими пользуются так редко - потому что те могут подавить гормональное омежье начало и вместе с ним течки полностью, вплоть до бесплодия. И у Нико нет ни единой идеи, как этот человек оказывается сейчас не просто в номере Ильи, но и... В нём. В самом прямом смысле этого слова. В нём, пока на нём надета вообще невесть откуда взявшаяся е г о футболка, а Илья скулит е г о имя, и это, кажется, здесь не смущает никого, кроме его самого. По крайней мере, до того момента, пока на него не устремляется уже два взгляда. И пока один - почти по канонам настоящего альфы затуманен в этом порыве даже не совсем собственнического, но такого "верхнего" агрессивного возбуждения, второй выглядит гораздо более здраво испуганно, но тело, по всей видимости, настолько не подчиняется хозяину и сковывается этим эффектом неожиданности, что максимум, на что хватает Илью в такой ситуации - это нервно, до белеющих костяшек вцепиться пальцами в простынь под тихий рык Виролайнена, которого в этот момент очевидно с такой же силой сжимает внутри. - Niko, you... Здесь, наверное, должны быть какие-то слова про "ты всё неправильно понял", но произнести это Илья не в состоянии, потому что забывает в одну секунду напрочь весь английский язык. А говорить это и в любом случае бесполезно, потому что Нико... И не понимает ничего, и понимает всё одновременно. Он нихрена не понимает, как Илье удалось затащить в свою постель человека, с которым он даже внутри команды не то, чтобы особо общался, нелюдимого и слишком душно правильного омегу, и тем более - уговорить его напялить чужую футболку с вполне определёнными целями. И Нико мог бы хоть на секунду засомневаться в них, предположить, что это какое-то дикое совпадение, где эта футболка была первой попавшейся после душа перед очередным заходом, но не после того, как Алекси даже бровью не ведет на стон с отчётливым чужим именем. Зато это окончательно доказывает то, что Нико понимает, что именно делает Илья. Хоть и не понимает ни зачем, ни когда он сам успел проглядеть всё то, что в итоге заканчивается на его глазах вот так. Свой запах почувствовать невозможно, но Нико почти уверен - эта футболка не из стиральной машины, она насквозь пахнет им и его альфа-феромонами, и не смотрит на финна, утыкаясь лицом в простыни и выстанывая туда же его имя он точно не просто так. Загадкой остаётся лишь мотивация самого Алекси, соглашающегося на такую авантюру в качестве живой куклы, заменяющей... Его. - Why didn't you tell me? - I... I thought you don't like me. I mean... Don't want me? I mean... Илья захлебывается воздухом, бегает потерянным взглядом, краснеет до кончиков ушей и в какую-то секунду Нико даже становится неловко. Наверное, поднимать какие-то личные темы с омегой, внутри которого находится член, причем не принадлежащий участвующим в диалоге, как минимум странно, а как максимум — даже капельку некрасиво, и это подтверждает резкий надрывный вскрик, как ответная реакция на короткий, но глубокий толчок, с которым бледные бедра вдавливаются во все еще бесстыдно мокрую задницу. Кажется, Алекси в происходящем смущает лишь то, что его отвлекают от процесса, и не более того. Ему абсолютно плевать на присутствие в помещении третьего человека, даже несмотря на его вторичную половую принадлежность. Может его настолько не интересуют альфы, и в целом, исходя из имеющихся вводных, эту странную для омеги особенность вполне можно допустить, а может быть просто черти, живущие в этом максимально тихом и закрытом омуте, слишком хорошо знают, кто тот единственный омега, который интересует медленно, но верно заполняющего душный, влажный воздух номера своими феромонами альфу. Всё это выглядит настолько... Прагматично, расчётливо, исключительно удовлетворяюще какие-то внутренние физиологические потребности, которые в случае Ильи Нико уже хоть как-то может понять, а относительно Виролайнена до сих пор не поддаются ни малейшему, даже приблизительному пониманию, что у него в буквальном смысле мурашки бегут по коже. И тёмные волоски на руках тоже поднимаются дыбом, потому что здоровый организм всё ещё молодого и крепкого альфы просто не может не реагировать на близость двух омег. Двух мокрых, возбуждённых, занимающихся сексом прямо на его глазах омег, один из которых для него максимально, и, кажется, небезответно, при каких бы диких обстоятельствах это бы ни было выяснено, привлекателен. Будь что-то хоть на йоту иначе, смути это Алекси хоть на лёгкий румянец на бледных, как и всё скандинавское тело, щеках - он бы не сделал ни шагу навстречу. Назад - да. Один, другой, закрыл бы дверь с обратной стороны и выбрал более удобный момент для того, чтобы поговорить обо всём с омегой, который хотел его до такой степени, что смог найти человека, который будет готов надеть чужую футболку и слушать чужое имя в своей постели. Ну или почти своей. Но, кажется, его здесь не волнует вообще ничего, кроме того, что омега, внутри которого сейчас находится его член, слишком зажимается и вертится напуганным ужиком, вместо того, чтобы просто целиком и полностью снова раствориться в процессе, какое бы участие в нём ни решился принять нарушивший заданный ритм альфа. Алекси вообще сейчас не выглядит как омега. И точно не выглядит как человек, к которому он рискнул бы прикоснуться... В каком-то интимном смысле. Он словно все ещё сравнительно хрупкий относительно альф волчонок, который ещё не в состоянии порвать тебя на куски, но уже скалит зубки достаточно для того, чтобы понимать - к этому дикому зверьку лучше не лезть. Но это совершенно не касается самого Ильи. Будто вот эта ощерившаяся требовательность не имеет под собой ни капли собственнического начала. Будто у него внутри какая-то своя, едва ли не более чётко определённая, чем у самого Осипова, картинка, за которую он готов цепляться и рвать зубами, но которая при этом не имеет никакого отношения лично к русскому мальчишке. Это странно. Это не подчиняется никакому здравому смыслу, оценивающему ситуацию со стороны. Но это полностью развязывает ему руки. Шаг вперед выходит сам собой, чисто на внутренних животных инстинктах. А вот следующий — уже гораздо более осознанно. Осознанно благодаря стремительно накрывающему пониманию — можно. Все, что было нельзя столько времени, которое они проводили вместе буквально плечом к плечу, теперь можно. Потому что ничего более красноречиво подтверждающего то, что он нужен, желанен, что этот мальчишка настолько не готов отпустить эту ситуацию и просто найти себе кого-то более подходящего, что готов идти на столь отчаянные шаги, просто нет и быть не может. - I'm here. Just relax and enjoy it. - крепкая ладонь ложится на начинающее дрожать от напряжения плечо и слегка давит, опуская узкие ребра обратно на мокрую простынь. Это странно, для кого-то более ортодоксального может быть даже дико, но вся эта картинка вообще не вызывает внутри ни капли ревности. Даже тот факт, что внутри его... да, черт возьми, его омеги, как бы об этом ни было еще рано говорить, но внутренний альфа все решает гораздо быстрее, чем рациональное сознание, сейчас находится член другого человека — даже это не поднимает каких-то собственнических чувств. Конечно, это не означает, что он готов будет повторять подобный опыт снова и снова, но конкретно в моменте здесь и сейчас, в этом внезапно свалившемся на голову сюрреализме, это воспринимается как что-то отдельное. Отчасти — как возможность получить разрядку, которая, судя по количеству влаги, впитывающейся в матрас, отчаянно нужна обоим омегам, отчасти — потому что если бы ни все это невероятное стечение обстоятельств, тот самый внутренний омега сейчас не рычал бы от предвкушения всего того, что ждет их впереди — уже наедине друг с другом. А пока он может просто дать свою близость, никак не вмешиваясь в тот процесс, который новой волной захлестывает приходящий в ритмичное движение клубок и заставляет узкое плечо размеренно толкаться в его ладонь под низкие грудные всхрипы покрывающего собой его мальчишку омеги, впивающегося своими зубами в его загривок. Опуститься на смятую постель ближе к изголовью, крепче обхватить ладонями уже буквально дрожащие, но отнюдь не от движений члена внутри, а скорее от перекрывающей эмоциональной перегрузки плечи и потянуть чуточку ближе к себе вместе с накрывающим его своим весом вторым омегой, чтобы опустить хрупкими ребрами себе на грудь и буквально накрыть чужими губами свои, вплетая стекающие по лопаткам пальцы в отрастающие пряди светлых волос. Илье больше и не нужно. Почти. Его и так всего трясет, он захлебывается воздухом, не то пытаясь втянуть еще больше запаха Нико, который до сих пор кажется чем-то нереальным, не то просто пытаясь продышаться и убедиться, что все это не сон, но снова и снова утопая в кроющих с головой эмоциях и ощущениях, которыми раздирает омежье тело, ощущающее одновременно так необходимую ему заполненность и близость самого желанного альфы. Почти, потому что им обоим — и Илье, и Алекси нужно что-то, какой-то свой собственный толчок, какая-то деталь, которая перебросит их через эту грань. И это вообще не имеет никакого отношения к руке на члене в случае Осипова, которому, кажется, подобная опция не нужна вовсе, ни к лишней тугости, сжимающей хлюпающий в мокрой уже практически как в самом разгаре течки заднице член. Маленькая деталь, которую найти для Ильи не составляет никакого труда. Буквально одна единственная фраза, прошептанная в даже толком не целующие, просто вжимающиеся в его рот с каким-то болезненным надрывом губы. - I'm here, little boy. I'm with you. You can. И этого более чем достаточно. Уже на последнем «you» затянутые пеленой избыточного возбуждения и бешеного коктейля эмоций глаза закатываются и все хрупкое тело буквально выкручивает какой-то дикой судорогой, от которой даже у просто лежащего отчасти снизу Нико болезненно отдается в ребрах, пока мальчишку раз за разом, волну за волной трясет под густые, тяжелые, очевидно слишком долго копившиеся выплески, растекающиеся под прижатым к матрасу животом. Растекающиеся под хриплый рык откуда-то сверху, от которого Нико успевает лишь краем глаза заметить резкий рывок вниз той самой, сбившейся к самому верху лопаток футболки, один короткий, но врезающийся в сетчатку в своей пронзительности темно-синий взгляд — и все, второго омегу буквально смывает следом за первым, растворяя в синхронном, оглушительном для обоих оргазме. *** - So that's who his motivation is. Нико заговаривает не сразу. Даже очень не сразу — проходит немало долгих минут, пока омеги приходят в себя. Безусловно, Алекси — быстрее, будто даже в такой ситуации ему не удается до конца усыпить свою пронзительную бдительность и гиперконтроль, которые включаются вместе с этой ощеренной вибрацией сразу же, как только у него светлеет в глазах. Он не говорит ни слова — только с какой-то секундной в своей теплоте благодарностью проводит ладонью по до сих пор подрагивающим плечам растекшегося по простыням омеги и поднимается с кровати, ни единым мускулом на лице не выражая эмоций по поводу растекающейся по бедрам собственной смазки и остатков спермы на плавно опускающемся к бледным бедрам члене. Просто встает с постели, как ни в чем не бывало, подхватывает с распахнутой двери ванной пушистый банный халат и, накидывая его на взмокшие плечи, исчезает в закоулках гостиничных коридоров. А взгляд Нико наконец фокусируется на расслабленной спине мальчишки и видит никнейм, слишком узнаваемый в своей длинности и окружающих ее желто-голубых оттенках. - I didn't know omega dramas look like this. Все встает на свои места. И терпимость к чужому имени в постели, и полное отсутствие Алекси в моменте здесь и сейчас, цепляющееся за что-то свое, за какую-то собственную картинку, стоящую в голове настолько отчетливо, что он, кажется, реально пребывал в своем собственном мире, не имеющим никакого отношения ни к Илье, ни к присутствующему во всей реальной картинке альфе. И вообще сама концепция, которая теперь выглядит максимально адекватной болезненным фантазиям, требующим физиологичного выхода. Сильный, лишенный практически всех наиболее очевидных вторичных половых признаков омега, не представляющий опасности в дальнейшей перспективе, в отличие от любого нормального, здорового и получившего такого омегу, как Илья, в свои руки и под свой член альфы... И напротив, слишком ярко выраженный в своей характерной мягкости, хрупкости и податливости омега, на которого при должном воображении достаточно легко наложить нужный, остроносый блондинистый образ. - It was the first time, we had never done it before... - Илья вздергивает вверх голову, судорожно пытаясь подобрать слова в свое оправдание, но бегающий взгляд тут же прикрывается в секунду расслабляющимися веками, едва шершавые губы альфы накрывают его красноречиво уверенным прикосновением. - The main thing is that the latter. And sometimes you can just talk. Tell him later.