Цена доверия в твоих глазах

      Серёжа, этот суровый мужчина, пушистый и плюшевый мишка в душе, если и обижался всерьёз на кого-то — что само по себе явление достаточно редкое — то всегда с особым, ярким смаком, так сказать — фрукт сочнейший, Вася, бери, не пожалеешь.       Матвиенко умел обижаться изощрённо — не просто эффектным поворотом головы и выразительным фырканьем показывать степень раздражения человеком, нет. Он всеми своими жестами и действиями намеренно держал провинившегося над пропастью настоящего безумства, изводя тотальным игнором, доходившем до игр типа «А что это за невидимая стена не даёт мне пройти?», а также хитроумными способами изысканно поднасрать в каждом уголке жизни и в каждые тапки в зоне видимости (импровизация и креативность в реальной жизни тоже весьма полезны, как ни как). А что особенно раздражало — прощение у Матвиенко стоило в десятки раз дороже той гордости, которой не доставало провинившемуся, чтобы искренне извиниться. Можно было задабривать его днями на пролёт, быть пёсиком на побегушках, буквально валяться в ногах, а в ответ всё также получать один единственный, но, сука, неоспоримый аргумент.       «И?»       Это бездна алчности доведённого до края человека была поистине бездонна, бесконечна. Вот только бесконечна по глубине, но, к великому счастью согрешивших — именно такими представлялись люди сумевшие навлечь на себя гнев Матвиенко, — не бесконечна по времени. Секрет крылся, как обычно, на поверхности. Серёже нужно было просто дать время остыть. Столько, сколько времени нужно, чтобы остыть бурлящей лаве, раскаленной как минимум под тысячу градусов Цельсия.       У Арсения этого времени просто-напросто не было.       Уже этим вечером они давали концерт, открывающий очередной тур «Импровизации», а Серёжа всё ни в какую не желал с ним взаимодействовать, что на сцене могло бы вылиться в очень неприятную для всех ситуацию, в которой импровизаторы не смогут сыграться. Решение на крайний случай, конечно, было — рассадить их подальше друг от друга и не ставить в одни сценки, вот только атмосфера присущих их четверки искренности и взаимопонимания неумолима была бы сведена на нет несостыковкой двух из звеньев, прерывая поток креатива и полёта мысли.       Обстановка накалялась, а молчание Серёжи из локальной проблемы перерастало во всеобщий, коллективный, дружный «пиздец».       Стас на каждом шагу преследовал Попова с новой порцией аргументов на тему «почему графская гордость сейчас нахер никому не сдалась и вообще, это всё для зрителя, потому имей уважение, даже испытывая унижение». При этом сами аргументы с каждым разом выходили на всё более высокий уровень, из «факт-заключение» плавно перетекая в «цепляющую за струны души прозу». Креативный продюсер в деле, так сказать.       Шастун нисколько не пытался скрыть собственной нарастающей паники, при этом принимая активное участие в негласном и заведомо безуспешном мероприятии по задобрению Серёжи; безуспешном потому, что «век живи — век не зли Сергея Матвиенко» было выковано у них на подкорках собственным горьким опытом.       Дима, будучи по призванию опорным столбом их временами шаткой конструкции из эмоционального подростка-переростка и неугомонных недо-взрослых, а также имея какой-никакой опыт врача, в частности холодный взгляд на накалённые ситуации, пытался докопаться до сути этой са́мой ситуации. Весьма настойчиво. Чрезвычайно скрупулёзно. Будто полез лечить верхнюю восьмёрку, извернув чужие голову и челюсть самым неудобным, известным человеку, способом; пара строчек на латыни и дьявол свободно вылезает из настежь распахнутой «дверцы». Ещё один работает по профессии.       Арсений же молчал.       С одной стороны не было ни малейшего желания вмешивать ребят в их личные с Серёжей дела — сами разберутся, не маленькие уже, хоть и мозгов иногда как у малолетних. С другой же стороны…       Ему было банально стыдно. За себя, за свои действие, за саму идею, хоть и на пьяную голову пришедшую, подлить Серёже алкоголь. И ладно бы это было сделано как обычно, по приколу, который каждый из импровизаторов проделывал не раз — чересчур не-подозрительные взгляды в противоположную от бокала Серёжи сторону, мультяшные насвистывания под носом и слишком очевидные попытки плеснуть спирта в безалкогольный напиток — над таким всегда смеются, особенно когда сам Матвиенко представлению подыгрывает, «отпивая» из бокала и сразу же «развязываясь». Это всё весело. Это всё не серьёзно.       И тут на сцену выходит Арсений. Изрядно подвыпивший, а потому намного более самоуверенный Арсений, который решает, что все ранние приколы это детский лепет и пора выходить на новый уровень. Довольный собой Арсений, который под оглушающую музыку ночного клуба впихивает Серёже разноцветный спиртной коктейль и, перекрикивая общий шум, уверяет, что алкоголя в принесённом напитке ноль, что там какой-то новый ингредиент, успешно парадирующий характеристичный привкус.       И Серёжа. Ответственный, заботливый Серёжа, который каждый раз напившегося в хлам Арсения терпеливо доводит до дома, хоть по дороге и не ограничивает себя в ругательствах и пинках под зад. Доверчивый Серёжа, который берёт это яблоко раздора из его, Арсения, рук без задней мысли. Серёжа, тёплый взгляд карих глаз которого, в один момент, тот самый момент осознания, простреливает Арсения холодом до глубины души пронизывающего разочарования.       Матвиенко уходит стремительно, уносится из клуба, даже не оглядываясь на Попова, который вслед смотрит уже осознанным, в мгновение протрезвевшим взглядом, как гвоздями к месту прибитый картинкой карих льдин перед собственными глазами.       Он сидит за столиком ещё какое-то время смотря перед собой, не обращая внимание на мельтешащую вокруг пьяную толпу. Возможно, он сидит минуту, возможно пять, десять, возможно целый час. Толчком в реальность становиться вполне ощутимый толчок в плечо от едва удерживающегося на ногах парня, проходящего мимо и случайно заваливающегося на бок.       Попов выходит из клуба. Заказывает такси и, пока ждёт его на ночной прохладе, не перестаёт коситься на оставленную в стороне знакомую машину. Называет приехавшему водителю адрес и весь путь до отеля молча куда-то смотрит сквозь проносящиеся на скорости улицы. Останавливается перед порогом собственного номера, с ключом уже в замочной скважине, и смотрит на соседний номер, в который заселился Серёжа. Смотрит долго, практически дырявит дерево пристальным взглядом, не может оторвать глаз от серебряных цифр. В конце концов, проворачивает ключ собственной двери, входит, закрывает за собой, включает свет.       На глаза попадается чемодан.       Не разобранный, подпирающий стену узкого коридора чемодан.       И Арсений...       И Арсения словно бьёт злополучным шокером.       Барьер воспоминаний прорывается в затуманенный остатками алкоголя разум, расплывчатые картинки недалёкого прошлого вихрем проносятся в сознании и он видит.       Он видит, как они с Серёжей, намеренно приехавшие в нужный город на день раньше остальных ребят, оставляют в отеле свои сумки и просто идут гулять. Проходяться по какой-то известной площади, обедают в кафе, покупают мороженное, сидят на лавочке в парке. Время за будничными разговорами, которых до безумия не хватало обоим, летит слишком быстро и вот они уже в ночном клубе, раскачиваются под настойчивую музыку, поддавшиеся всеобщему заразительному веселью.       Они ведь говорили и о планах на вечер. О том, как поздним вечером завалятся к Матвиенко в номер, проведут ночь в благодарностях не самому дешёвому отелю за толстые стены, уснут вместе, а рано утром Попов, будучи ранней пташкой, уйдёт к себе, чтобы доспать оставшееся время до приезда остальных ребят.       Это должны были стать самые лучшие двадцать четыре часа в его жизни за последнее время. А Попов их испортил. Своим неизлечимым долбоебизмом. Не только себе, но и Серёже, тому, кто заслуживает этого дерьма меньше всего. Арсений знает ведь, откуда эта неприязнь к алкоголю, пассивная агрессия, твёрдый характер — беспокойные ночи и мокрые подушки немыми свидетелями редких всхлипов и судорожного шёпота, потерянного в далёких воспоминаниях и призраках прошлого, отгоняемых чужим теплом, мягкими поглаживаниями и нежными поцелуями.       Серёжа ему доверился, а Арсений это бесценное доверие так легко просрал.       Он опирается спиной о дверь. Собственное тело, вдруг непомерно тяжёлое, тянет к полу, и Попов поддаётся. Спина горбится, руки обхватывают коленки, подтягивая к груди, голова утыкается в них.       Он плачет тихо, вторя тишине за стеной.

***

      Арсений понимал, что напортачил. Вот прям охуеть как напортачил. Осознавал, что серьёзно подставляет всю команду. Знал, что собственные чувство вины и не дающая покоя совесть выжмут его до последней сухой ниточки, медленно, болезненно и без анестезии — к чёрту весь алкоголь после такого.       В конце концов, Попов, хоть и оказался на деле последней тварью, крепкие отношения ценить умел.       Он просыпается резко. Чуть-ли не выскакивает из кровати, подорванный внезапно накатившим чувством необъяснимой паники и настойчивыми лучами утреннего солнца. В уличной одежде, на не расправленной постели и с невыносимой сухостью во рту он начинает вспоминать вчерашние события, только чтобы свалиться обратно на подушки от резкой головной боли. Похмелье. Кто бы сомневался. Стоило уже и привыкнуть.       Вот только к тяжести в теле прибавляется ещё такая же, но на сердце, чего привычный путь алкоголь-сон-аспирин объяснить уже не может. Мысли возвращаются неохотно, со скрипом заржавевших шестерёнок, но всё же капля по капле выливаются в общую картину произошедшего, и…       Серёжа       …уже задремавший было Попов снова срывается с кровати.       Серёжа.       Он вскакивает на ноги, ища равновесие в первых шагах и настойчиво игнорируя боль в висках.       Серёжа.       С усилием направляется в сторону собственной двери, минуя стоящие в узком коридоре чемоданы.       Серёжа.       Дверь поддаётся от одного нажатия, открывая вид на ещё один коридор.       Номер 305. Серёжи.       Он начинает с лёгкого стука.       …       Громкий стук.       …       Звонок.       …       Снова звонок.       …       Он заносит кулак.       — Если ты к Серёге, то он уже на завтраке.       Арсений крупно вздрагивает, мгновенно оборачиваясь на источник звука.       Шаст стоит сбоку на расстоянии двух метров, в повседневной одежде, бодрый и на веселе. Лёгкая улыбка отражает настроение, а глаза заинтересованно разглядывают Попова.       Который час?       — От тебя перегаром несёт. Ты из-за этого такой помятый? — говорит он, картинно отмахиваясь от запаха ладонью. И смотрит. Ждёт ответной реакции. Попов же лишь молчит, отчего улыбка на лице Антона медленно затухает. — Что-то случилось? — спрашивает он уже более обеспокоено. — Серый тоже ходит угрюмый как туча. Молчит, конечно, вот только на лице у него «пошли нахуй» читается отчётливо. — Смеётся. Ждёт. Колеблется. — Вы поссорились? — тихо задаёт волнующий вопрос.       Арсений разворачивается и стремительно входит в только что покинутую комнату. Арсений позорно убегает. От Шастуна, которого посвещать в произошедшее хочется в последнюю очередь. От решающего, неоспоримого факта, что Серёжу задеть ему всё-таки удалось. От собственного сознания, принимающего в голове омерзительный образ мазутно-чёрного болота, тёмного настолько, что оно нисколько не привлекает внимания под фасадом цветочного, вечно зелёного поля.       Он поспешно приводит себя в порядок. Пьёт аспирин, переодевается, умывается, чистит зубы. Зеркала Арсений старательно игнорирует — от собственного отражения тянет блевать.       Завтрак подходит к концу, когда Попов наконец входит в обеденный зал. Серёжи, ожидаемо, он не находит. Антон со Стасом оборачиваются на него, смотрят с прищуром и читаемом в осторожных интонациях беспокойством. Видимо, взглянуть в зеркало всё же стоило — наверняка глаза после вчерашнего ещё немного опухшие. Шастун сообщает, что Дима досыпает в номере, а Матвиенко сразу после завтрака ушёл в сторону города, вполне возможно, что на машине.       «За машиной» услужливо подкидывает память.       Попов готов развернуться, когда Стас его окликает.       — Хочу напомнить, что этим вечером у нас концерт. Пожалуйста, Арсений, если вы с Серёжей поругались, уладьте это до выступления.       Арсений кивает и снова сбегает. На этот раз с целью.       Он начинает со звонка — вариант заведомо проигрышный, но попытаться стоит всегда. Серёжа не отвечает. Хорошо. Могло быть хуже. Его могли и заблокировать. Значит, не всё потеряно.       Тогда он пишет. Расписывает в телеграмме по пунктам причины для того, чтобы считать себя последним долбоёбом, и отправляет голосовые с бесконечными, но оттого не менее искренними извинениями. Матвиенко сообщения, ожидаемо, не читает. С виду. Наверняка ведь нашёл способ всё прослушать и просмотреть не палясь. По крайней мере, Арсению остаётся на это надеяться.       На обеде Матвиенко также его игнорирует. Когда Попов за полупустым столом подсаживается именно к нему, Серёжа демонстративно встаёт и резвым шагом уходит вместе со своим подносом к окошку с грязной посудой, после чего покидает столовую. Оставляет он за собой лишь тишину.       Первым общую мысль высказывает Дима. С тяжёлым, чуть-ли не обречённым вздохом.       — Арс, какой же ты дебил.       Согласны все. Арсений особенно.       Время идёт, Серёжа молчит, обстановка накаляется и каждый из команды начинает понемногу паниковать, задалбливая этой паникой именно Арсения, ведь попытаться поговорить с Серёжей равняется разбить себе лоб о бетонную стену.       Арсений же продолжает отмахиваться от всех советов и наставлений, активно думая над оставшимися ему вариантами — словесные извинения сверх меры возымеют скорее обратный эффект. Поэтому он думает.       Сначала, он просит Шаста передать их общему кавказскому другу на скорую руку собранный букет из любимых Серёжей энергетиков с комментарием «послание от тайного поклонника». Антон, конечно, подкалывает, но всё-таки несёт, сам будучи на нервах перед предстоящим концертом. Приходит через пять минут.       — Принял?       — Ага.       — Сказал что-нибудь?       — Не-а.       Следующими на очереди к Серёже через Антона становятся шоколад, кусок торта, прикольная кружка, фигурка из Марвела, необычные солнечные очки, футболка с интересным принтом, в общем, всё, на что можно положить глаз в ближайшем к отелю супермаркете. Билеты в кино — какая-то новая спортивная драма — Антон брать неожиданно отказывается. «Мне, честно, уже успело стать пофиг на вашу семейную драму. Ебитесь сами.»       Точно. Вот оно. Ебаться они ещё попробовали.       Антоша пафосно уходит в закат, не ведая, на своё счастье, какое гнездо разворошил брошенными напоследок словами.       Стринги. Ярко красные, полупрозрачные, женские стринги. Две полоски, один широкий треугольник и ровный ряд кружева над основной тканью. Находятся они в первом попавшемся секс-шопе и намертво приковывают к себе взгляд Попова.       До технички остаётся не больше часа, ребята начинают понемногу собираться, пока Арсений, в свете всех присутствующих в своём номере ламп и одной позаимствованной от Шаста, внимательно рассматривает новый надетый аксессуар в двухметровое зеркало шкафа для одежды. Крутится, выгибается, ложится, встаёт, тщательным образом следя за тем, как ведёт себя ткань. И та не подводит — кроваво красным пятном лежит на бледной, гладко выбритой коже, натянутая на узких бедрах, прямо поперёк шрама. Накрывает сетчатой тканью не вставший ещё член, ощущаясь приятным натяжением, аккуратно поддерживает мошонку. Идёт вдоль ямок Аполлона, исчезает между округлых ягодиц и лишь раздвинув их лёгким нажатием, видно, как ткань яркой линией подчеркивает ложбинку. Как вишенка на торте, из-за тонкой полоски выглядывают нежные края колечка мышц, ни чем, по сути, не закрытые, ведь стоит аккуратно потянуть за резинку и уже нет никаких препятствий, а дырочка выглядит лишь ещё более зазывающей.       Арсений смотрит долго. Наслаждается таким незнакомым и вместе с тем возбуждающим видом. Выглядит это… по-блядски. То, к чему он и стремился. Знает, что Серёжа такое нереально обожает и устоять не сможет. По крайней мере, если обиды в нём осталось не так много. И если получиться ему эту пошлятину незаметно показать. И если никто другой, кроме Серёжи, его не спалит. А так, план идеальный. Ладно, план хороший — до идеала ему далеко.       Он на скорую руку надевает свои излюбленные узкие и порванные в коленях джинсы поверх стринг, бросает в сумку пару нормальных трусов, пакует остальные вещи и немного крутится перед зеркалом, прежде чем выйти к остальным.       В бусе ничего не меняется. Серёжа его настойчиво игнорит, Стас агрессивным шёпотом задалбливает лекциями хороший манер, Дима прожигает в нём дыру, а Антон, вперив расслабленный взгляд в окно, кайфует под музыку в наушниках — наволновался уже на неделю вперёд, пора и передохнуть.       На техничке всё идёт не радужно. При том, что хотелось бы кардинально наоборот. Первый разогрев проходит по отдельности — они играют в «На одну букву». Далее похожая, но уже командная игра, наподобие «Детектива» — Серёжа с ним всё также не взаимодействует, поэтому сцена выглядит более натянутой. Для последнего разогрева «Это рэп» Арсений умоляет Стаса поставить их с Серёжей в одну команду, ведь «их талантливому креативному продюсеру Матвиенко отказать точно не сможет». Шеминов, очевидно, подозревает, но сходится на том, что план по исправлению ситуации у Попова есть, поэтому — была не была. Каковы шансы, что последний спасательный круг ринется Матвиенко душить, гневая с новой силой? Шансы есть. Для Попова — помноженные на десять. Есть ли у них выбор? Есть. Имеет ли смысл? Нет. Так и живём.       План до безобразного простой, но оттого лишь более рискованный.       Попов ждёт. Стоит вместе с Матвиенко на правой половине сцены, переодически выходит на середину с импровизированными стихами, постоянно оборачивается на кулисы со своей стороны и вертящийся там персонал и в момент, когда правое крыло наконец стоит пустым, делает свой ход. Незаметно подтягивает уже натирающую резинку стринг выше, посылая по телу приятную дрожь от натяжения между ягодиц, выходит с заранее приготовленным рэпом про гопников, садиться в тему на корточки и чувствует прохладный сквозняк, обжигающий открытую поясницу. Сзади стоит Серёжа.       Арсений знает, насколько заметен алый материал на фоне черной одежды, потому ни секунды не сомневается, что взгляд Матвиенко падает в нужном направлении. Он встаёт, не оборачиваясь, и пропускает вперёд Серёжу, чтобы тот выслушал ответку противников. Дело осталось за малым.       Он ждёт.       Дверь быстро закрывается за ними, замок щёлкает и Попова грубо вжимают в деревянную поверхность. Серёжа смотрит бешено. Арсений — торжествующе.       — Ты в конец ебанулся? — цедит он сквозь сжатые от ярости зубы и Попову хочется кричать от переполняющего его восторга, в ответ на первые за сегодня слова для него. Серёжа тяжело дышит. Арсений расплывается в довольной, искренней улыбке.       — Для тебя хоть тысячу раз подряд.       Они смотрят друг другу в глаза до тех пор, пока губы Серёжи не искривляются в польщённой усмешке.       — Чёрт.       — Именно.       Будто последние преграды стёрты, они неудержимым порывом набрасываются друг на друга. Сминают губы напротив в поисках тех сносящих голову ощущений, которых с каждой разлукой не хватает всё больше. Извиваются, чтобы почувствовать родные изгибы, хватаются друг за друга, задыхаясь от переизбытка чувств.       Арсений млеет, тает в любимых руках и просто благодарно мычит в мягкие губы до тех пор, пока Серёжа не отстраняется, всё ещё поддерживая Попова, когда тот теряет опору, заваливаясь на младшего. Матвиенко отодвигается ещё дальше, с нежностью, обожанием, любовью в глазах и режущей сталью в голосе.       — Снимай штаны.       Руки тут же тянуться к ширинке. Его не смущает обстановка — полный коридор не подозревающих ни о чём людей за спиной, кучи вещей его хороших знакомых и коллег в разных углах гримёрки, ничем неприкрытые окна второго этажа, выходящие прямиком на людную улицу — лишь выключенный в помещении свет обеспечивал маломальскую приватность.       Он двигается медленно, поочерёдно обнажая сначала тонкую резинку на бёдрах, потом полувставший член, натянутая ткань на котором завораживающе блестит в приглушённом солнечном свете — Серёжа громко втягивает воздух, — дальше худые бёдра с заметными очертаниями мышц, обнажает икры и ступни — сначала одной ноги, потом другой, переступая и чувствуя тяжесть в налитом кровью члене и мошонке, приятно переваливающихся с боку на бок, провоцируя трение о мягкую сетку.       Он оставляет штаны на полу, отодвигая их в сторону вместе с собственными тапками — короткая, ничего не скрывающая футболка всё также на нём, — и распрямляется, смотря на Серёжу с высоты своего роста.       Тот… заворожён. Округлившимися глазами созерцает предмет одежды так кардинально изменивший весь его настрой. Тёмными омутами впитывает картинку, всё больше разжигая собственное желание.       Арсений ждёт. Даёт Серёже достаточно времени насладиться моментом, осознавая, что сам неимоверно заводится от живьём поедающего взгляда. От румянца на загорелых щеках. От более чем заметного бугра под широкими штанами.       Он не успевает вовремя обратить внимание на руку, нарочито медленно тянущуюся к скованному тканью члену, потому ярчайший момент неожиданного прикосновения застаёт старшего врасплох. Кончики пальцев невесомым нажатием проходятся от основания ствола до самой головки и Попова выгибает от удовольствия. Он с глухим ударом откидывает голову на дверь, жмуря глаза и завывая, руками ища малейшего выступа, чтобы зацепиться и перевести дыхание. Ощущения… крутейшие. Одно лишь прикосновение, искажённое тонким слоем ткани, обретает совершенно новые краски для изнывающего от недостатка стимуляции члена. Это что-то определённо новое.       Серёжа сглатывает и убирает руку.       — На диван, — говорит он глубоким, немного охрипшим голосом, от которого у Арсения дрожь в пальцах и несвойственное ему желание подчиняться.       Думать не приходится — ноги сами ведут к единственному не занятому вещами двухместному диванчику. Маловат для него. Он ступает босыми ногами нарочито медленно, будто по подиуму, раскачивая бедрами и всем видом привлекая внимание публики. Комната не большая, до дивана остаётся немного, когда-       — Раком.       -со спины его достигает твёрдый голос и Арсений наконец поддаётся слабости в ногах, опираясь коленями на грубую обивку, прислоняясь грудью к мягким подушкам, устраивая руки на спинке дивана и сладостно, развратно выгибаясь в пояснице, открыто демонстрируя себя единственному зрителю этого маленького шоу.       Тяжёлые шаги приближаются и хотя голову Попов повернуть не смеет, всматриваясь в горчичного цвета обивку, взгляд на собственном теле он ощущает предельно хорошо. Сетчатая ткань тянется под весом мошонки, уже полностью вставший член прилегает к животу, перетянутый под головкой плотной резинкой, а ряд кружева дразняще колет чувствительную плоть. Непривычно, оттого безумно возбуждающе.       Последний, намеренно громкий шаг звучит у ножек дивана. Старший подбирается, тело немного напрягается в ожидании контакта, невры как оголенные провода, но Серёжа больше не двигается. Обозначает свое присутствие лишь поверхностным дыханием. Упивается тем, как трепещет от его действий Попов. А тот уверен — посмотри он сейчас вниз и увидит черные носки обуви впритык к дивану. Он знает это и не двигается. Не смеет шелохнуться.       Аккуратная ладонь на ягодице заставляет крупно вздрогнуть. Она идёт выше и спина прогибается лишь сильней, подставляя тело под приятные прикосновения. Пальцы пролазят под резинку на пояснице, оглаживая выступающие позвонки и подцепляя место пересечения двух полосок над копчиком, отчего нежную кожу между ягодиц приятно натирает. Пальцы второй руки хватают там же, устремляются вдоль ткани вниз, натягивают её длину, полностью отстраняя от кожи и… намеренно, с заметным нажимом потирают натянутой тканью вверх-вниз вдоль ложбинки.       Арсений завывает, впивается ногтями в обивку и молча проклинает жесткую ткань дивана, от которой разъезжающиеся коленки неприятно натирает. Дискомфорт переплетается с едким удовольствием, когда ткань резкими движениями проходится по анусу, цепляя стенки и натирая безумно чувствительную кожу внутри.       Спустя десяток движений Сережа замирает и Попов может расслабить, тяжко выдыхая и переставая вжиматься всем телом в подушки. Вот только резинка снова натягивается, на этот раз в сторону младшего и, отпущенная, с тихим, но ощутимым шлепком ударяется меж ягодиц и Попов вновь вздрагивает.       — Какое… — снова тянет Матвиенко своим лучшим бархатистым голосом, прекрасно зная о его влиянии на Попова. Обе руки он приземляет на упругие половинки и, подцепляя красную резинку большим пальцем левой, плавно разводит их, с рвением сминая мраморную кожу и с нескрываемым удовольствием растягивая розовые стенки прохода. — Блядство.       Язык — мягкий, горячий, скользкий язык — размашисто мажет между ягодиц и Арсений воет. Стонет в голос, зарывается пальцами в жёсткую обивку, тянет коленки в стороны настолько, насколько позволяет растяжка и извивается ужом от сводящих с ума ощущений того, что его вылизывают. Он задыхается, тонет в этих ощущениях мокрого и скользкого между ягодиц, на колечке мыщц, внутри.       На мгновение язык пропадает и в следующую секунду, через плечо ему суют в рот черную ткань, комкая и запихивая чуть глубже нужного. На другом конце тряпки виден незамысловатый рисунок. Футболка Серёжи.       — Не здесь, — с придыханием сообщает тот.       И продолжает.       Серёжа вылизывает тщательно, с усердием и рвением, стоя на коленях и не отвлекаясь от занятия ни на мгновение. Одна рука блуждает по телу Попова, то оглаживая ягодицу, то дразня внутреннюю сторону бёдер, то разминая стопу, но намеренно не притрагиваясь к изнывающему по прикосновениям члену; пальцами другой руки он растягивает проход, помогая себе языком и слюной, натирает стенки изнутри, намеренно попадая по простате в неожиданные моменты или проходясь колючей щетиной по нежной коже, не давая Арсению окончательно расслабиться и разомлеть от ласк.       А тот и выбора другого не имеет, разве что пускать слюни на импровизированный кляп, жалостливо тянуть ноты и выгибаться сильнее, лишь бы стимуляции получить чуть больше, чем позволяет Серёжа, удерживая на грани между «неудовлетворительно» и «в самый раз», сводя Арсения с ума окончательно, плавя его ещё живого, доводя до состояния губки, высасывая из него всю силу и волю сопротивления.       Голова плавится, колени болят, поясница ноет, челюсть затекает, а у чёрного хода орудует профессионал, потому в какой-то момент расфокусированный взгляд Попова падает на окно, под которым стоит их диван. Точнее, на людей. Те идут по своим делам, занятые и серьёзные, даже не подозревая, что в двух метрах над их мудрёными головами мужику вылизывает зад другой мужик. И ведь звучит это всё куда омерзительнее, чем ощущается на практике. Да и кто вылизывает. Да и кому. Интересной была бы реакция фанатов Артона на этот факт. Строят нам с Антоном совершенно новые личности, основываясь на самых обычных наших взаимодействиях, при этом настойчиво игнорируя очевидное и жирно намекающее на противоположно другое — мы ведь с Серёжей на сцене самых реалистичных парочек «играем»! Да даже чуть ли не трахаемся там же. Но в принципе… ведь и сам Антон не подозревает о том самом очевидном. И Стас, который тоже лишь на Артоне и помешан, латентный шиппер. Димка догадывается, но ему тоже до правды, как стоматологу до нейрохирурга. Либо парочек мы играем всё же не очень, либо ярлык «крепкой мужской дружбы» не отмыть уже никакими отбеливателями. Вот если однажды выставить реальную фотку нашего поцелуя с Серёгой, все тоже будут писать «вот это мы понимаем друзья-не-разлей-вода, а теперь беги к своему мужычку, он соскучился»? А если выложить настоящее домашнее порно? «Вот это нейросеть даёт, ни за что не поверю, что это правда. С Шастуном то всё понятно, а вот с Матвиенко — ни в жизнь». Когда мне в руки всё-таки попадёт нейрализатор, я же это и сделаю в первую очередь — на зло всем и на счастье нам двоим, страстно засосу Серёгу прямо на глазах у всей нашей дружной, гомофобной стра-…       Ягодицу внезапно сильно обжигает, а до ушей доноситься отголосок звонкого шлепка. Арсений, только выдернутый из дрёмы, поворачивается резко, встречая за спиной взгляд тёмных, немного остекленелых глаз.       — Опять уплыл на свои голубые облака? — спрашивают его с ухмылкой. На губах и бороде блестят остатки слюней. У Попова сбивается дыхание. С каких это пор такое заводит его настолько? — Блять, я тут про презики спрашиваю, а ты с кляпом. Забыл. — Он тихо смеётся. Арсений тянется рукой ко рту. — Стой. — Рука замирает. — Не будем сбивать настрой, ответишь так. В рюкзаке? — Кивок. Серёжа с голым торсом идёт к вещам в углу комнаты и берёт сумку Попова. — Наружний? — Он мотает головой.       Матвиенко возвращается быстро, с презервативом и смазкой в руках, и шлёпает уже другую ягодицу.       — Ты ведь сейчас будто течёшь, — скалится он и тянется к собственной ширинке. Одно движение, молния расступается и из штанов, будто из насильного заточение, вываливается твёрдый, тяжёлый, блестящий от предэякулята член. Попов, кажется, неосознанно и безнадёжно залипает, ведь как иначе объяснить эту вмиг расцветшую самодовольную гримасу на загорелом лице.       Серёжа разрывает упаковку презерватива и показушно медленно начинает раскручивать его на своём члене, давая теперь Арсению насладиться возбуждающим зрелищем. А тот наслаждается — не может глаз отвести от пальцев, что плотным кольцом обхватывают эрегированный орган, плавными движениями вверх-вниз ласкают его, спускаются ниже и сжимают уже полную мошонку, перебирая очертания яичек, удобно уместившихся в руке, поднимаются выше и куполом замыкаются на головке, потирая ту о внутреннюю сторону ладони. Сам Серёжа от своих движений распаляется лишь сильнее, стонет гортанно, прикрывает от удовольствия глаза и мелко толкается бедрами в собственную руку. Равораживающее зрелище.       В какой-то момент, достигнув, видимо, внутреннего предела для одиночных ласок, он останавливает движение ладонью, смотрит томно на Попова, откупоривает незанятой рукой смазку и, уместив её прямо над вздёрнутой задницей, обильно льёт на румяную кожу.       Арсений, застанный врасплох разницей в температурах, мелко дрожит, не в силах как-либо это прекратить. Прохладная, густая масса медленно стекает от копчика вниз, обжигая горячие стенки ануса, проникая в разработанное отверстие тонкой стрункой и практически мгновенно нагреваясь в жарком нутре. Те остатки, что текут ниже, в сторону промежности, Серёжа начинает с хлюпающим звуком размазывать между ягодиц и Арсению хочется скулить, когда раз за разом скользкие пальцы с невообразимой легкостью проскальзывают внутрь него и добросовестно смазывают чувствительные стенки, так нагло и злорадно дразня легкодоступную, но лишённую прикосновений простату.       Серёжа орудует рукой донельзя мастерски, круговыми движениями четырех пальцев доводя Арсения до исступления и заставляя покачивать бедрами в такт толчкам, насаживаясь ещё глубже. В какой-то момент рука поддаётся вперед с бо́льшим нажимом, большой палец пытается втиснуться в горячую тесноту, отчего стенки неодобряюще жгут и Арсений сообщает об этом громким возгласом.       — Ладно, ладно, — спешит успокоить Серёжа, всё же вынимая руку. Прохладный воздух приятно контрастирует с горячей кожей приоткрытого прохода. — Просто представь, — продолжает он, — чуть больше времени на подготовку и в тебя спокойно войдёт мой кулак. — Он заговорщически ухмыляется, пока Арсений протестующе мычит и угрожающе стреляет глазами себе за спину. — Согласен, не сегодня. — Младший нежно похлопывает по оголённой ягодице и мельком смотрит в сторону, на настенные часы.       Попов тем временем, ощущая напряжение в теле от одной неизменной позы, на зудящих коленках подбирается чуть ближе к центру дивана, подальше от края. Он выпрямляется, потягивает затёкшие мышцы и, недолго подумав, снимает с себя давно пропитавшуюся потом футболку, не глядя кидая её в сторону. Стринги уже не ощущаются инородным предметом на теле, запредельное напряжение в члене воспринимается лишь фоновым шумом, заметным в такие, как сейчас, моменты передышки, а насквозь пропитавшаяся слюной футболка Матвиенко потихоньку выскальзывает изо рта. Старший запихивает её более сухие концы чуть глубже. Взгляд неожиданно цепляется за ярко синее… Полотенце? Тряпку? …на диване, прямо под ним, пропитанную тем предэякулятон, что всё это время капал с его члена. Когда Серёжа только успел?       — Ты всё? — томно спрашивают его из-за спины. Матвиенко смотрит выжидающе, голый до пояса, с налитым кровью членом на виду. Дай ему знак и глаза в миг нальются звериной похотью, но сейчас он ждёт. Ставит удобство Попова выше своего. Заботится.       Под сердцем неприятно колет, но Арсений отбрасывает эти эмоции куда подальше. «Не сейчас».       Он снова раздвигает коленки, достаточно широко, чтобы член едва не касался дивана, спасибо театральному. Опирает уже нагую грудь о большие подушки, жесткая обшивка которых приятно натирает соски. Руками тянется назад, хватает себя за подогнутые ступни, чувствует выпяченные лопатки и прогиб в пояснице. Голову укладывает на бок и подсматривает за Серёжей, улавливая все изменения в его мимике.       Реакция младшего не подводит. Тот смотрит с сильнейшим вожделением, пылающим яркими искрами в омуте чёрных глаз, находящим выход в крепко сжатых кулаках и сорванном дыхании.       — Бля-я-я-ять, — тянет тот с заметной хрипотцой, сокращая расстояние между ними до жалких сантиметров. Руки уже привычно ложатся на ягодицы, нажимом расдвигая их ещё сильнее, одним большим пальцем шире раскрывая анус, другим оттягивая в сторону пропитавшуюся смазкой резинку стринг. Восторженная, взбудораженная усмешка расцветает на его губах. — Ты не представляешь, насколько это выглядит приглашающе.       Горячий, упругий, такой желанный член трётся всей длинной вдоль ложбинки и Арсений мычит и закатывает глаза лишь от одного этого долгожданного жара между ягодиц.       — Кайфуешь? — низким, пробирающим голосом Серёжа задаёт вопрос, в ответе на который не нуждается ни один из них. Самодовольно смотрит Арсению прямо в глаза, на что тот отвечает вызовом в голубых радужках. Нетерпение съедает их заживо.       Головка наконец пристраивается к колечку мышц и плавным, тягучим движением начинает входить в несопротивляющееся отверстие. Скользкая от смазки плоть миллиметр за миллиметром погружается в жаркое нутро, что жадно затягивает в собственную манящую тесноту.       Матвиенко стонет гортанно, звучно; не спешит, по-хозяйски смакуя это запредельное, одному ему доступное удовольствие прибывания в тесной графской заднице. Сам Арсений места найти себе не может, изнывая оттого что мало, мало, ещё, больше, недостаточно, скулит и чуть-ли не хныкает от непрерывного, но издевательски слабого трения, отпускает собственные ступни и тянет руки дальше, хватает чужие запястья и впивается острыми ногтями в нежную кожу, не в силах держать в узде это сводящее с ума нетерпение. Ладони на ягодицах держут крепко, не дают и шелохнуться, чтобы получить больше, чем то, что дают, и даже обхватившие запястья пальцы, грозящие своим напором не то оставить синяки, не то пустить кровь, темпа ленивому скольжению не прибавляют.       В какой-то момент увесистые яйца прилегают наконец к промежности, движение останавливается и оба выпускают наружу полный облегчения выдох. До предела напряжённые мышцы Попова расслабляются и пальцы на чужих запястьях теряют хват. Полностью заполнивших задний проход член ощущается… Правильно. Бугорок на плоском животе, распирающее давление на внутренние стенки и простату, родное тепло тела за спиной — всё это на месте. Он и Серёжа. Они ощущаются правильно. И от этого становится непередаваемо тепло уже намного глубже внутри, под ребрами.       Ладони Попова уже готовы полностью отцепиться от чужих рук и упасть на диван, когда в мгновение ока за запястья хватают уже его и резко тянут, насаживая ещё сильнее, резче, глубже, сразу же выходя аж до головки и стремительно засаживая обратно на всю длину, со звонким шлепком и хлюпаньем смазки и Арсению уже не до размышлений. Матвиенко повторяет движение, и ещё раз, и ещё, и ещё, и мгновения спустя уже трахает Попова на бешеной скорости, всё более мелкими и быстрыми толчками вгоняет член, насаживает на него старшего и наполняет комнату звуками шлепков кожи о кожу.       Арсений теряется. Мучительно медленно задыхается в этом чрезмерном удовольствии, что оглушает своим контрастом после выворачивающей на изнанку ломки от крайнего недостатка удовлетворения. С каждым пробирающим до глубокой дрожжи толчком он всё дальше увязает в тёмном омуте до предела зашкаливающих ощущений, от которых мутнеет перед глазами, в ушах стоит противный звон, а разум просто напросто не справляется. Тело его не слушается, краски плывут, какофония звуков оглушает и необъяснимая паника готова заглушить все остатки здравых мыслей, когда…       …на плечо ложатся мягкие губы…       …и Арсений ориентируется на единственный лучик света в этой непроглядной тьме. Светящий сейчас только для него. Его лучик света.       Попов пропускает момент когда собственные ладони, до этого в кольце цепких пальцев, падают на диван, и вот уже тёплые руки нежно обвивают его торс и тянут назад. Он отрывается от примятых подушек и мгновение спустя прилегает спиной к тёплой коже родной груди. Загорелые руки прижимают крепко.       Прерванные толчки возобновляются, новый угол добавляет им непередаваемой сладости, каждый раз выверенным движением проходясь по простате и Арсений с новой силой захлёбывается от удовольствия, протяжно стонет, чуть-ли не кричит в измокшую в слюне ткань. Вот только на этот раз его держат крепко, заземляют с необычайной лёгкостью. Пальцы на груди моментами впиваются ноготками в нежную кожу, тут же заглаживая причинённый дискомфорт мягкими движениями, щетина прислонённого сзади лица натирает, а влажные губы оставляют чувственные поцелуи на открытых шеи и плечах, кусают, зализывают, втягивают кожу, трутся и шепчут: рассыпаются в сладчайших нежностях, неуместных в повседневной жизни, но таких искренних, проникновенных и правильных в момент долгожданной близости.       «Хорошо. Очень хорошо. Ты красивый. Такой красивый, не представляешь. Молодец. Да, ещё. Вот так.»       Вот только… Эта нежность, ласковая и заботливая, окутывающая приятным чувством защищённости и любви, та, которой невозможно добиться от Серёжи насильно, но которую тот с достатком и безвозмездно дарит именно ему из всех бесконечно прекрасных людей на этой планете, та самая бесценная Серёжина нежность прямо сейчас ощущается… незаслуженной.       Руки тянутся к загорелым бёдрам сзади, впиваются в кожу, ускоряя и так запредельный темп, и младший поддаётся: вбивается со всей силой в разгорячённое отверстие, стонет громче, руками обхватывает всё крепче и крепче поперёк груди, запирая воздух у Попова под рёбрами. Дыхания не хватает, пальцы оставляют красные следы на форфоровой коже, член безжалостно проходится по простате, собственный орган мучает отсутствие каких-либо прикосновений и в момент, когда тёплая ладонь неожиданно ложится на до предела чувствительный член, острое удовольствие пересиливает старшего. Накрывающая волна оргазма заставляет извиваться в крепких руках, резко дергать бёдрами в тесноте подставленной ладони, сжиматься на чужом органе внутри, выплескивать всю накопишуюся сперму и в беспаменстве стонать в мокрую футболку.       Тело, до последней белёсой капли напряжённое, тяжёлым грузом падает вперёд, на подушки, и тянет за собой цепким хватом прижимающееся сзади туловище, что на последних оргазменных судорогах вбивается во всё ещё сокращающийся проход. Серёжа дышит тяжёло, обжигает шею раскалённым дыханием, под конец вжимаясь бёдрами в чужие ягодицы и снова, снова останавливая собственные губы на бледном плече.       Ладонь Матвиенко, всё ещё на члене Попова, с мягким натиском поглаживает чувствительный орган, приятно согревая и продлевая удовольствие от оргазма. Вторая рука вжимает в себя, ещё ближе, и Серёжа, с обнажённой, открытой на распашку душой, полный окрыляющей любви, снова доверчиво шепчет.       «Молодец. Умница. Ты хорошо справился. Очень хорошо. Ты прекрасен. Люблю тебя. Очень люблю. Обожаю. Люблю.»       Люблю.       Арсений слышит треск.       Возможно, это трескаются его губы, согретые другими, родными, выставленные беззащитно обнажёнными перед жгучим морозом.       Возможно, это треск разноцветных салютов в чёрном небе, отражающихся яркими искорками в глазах цвета такого любимого чёрного кофе.       Возможно, это трескаются сначала наспех натянутые на разгорячённые тела футболки, а после по-детски озорные и до одури счастливые улыбки друг другу.       — Арс..?       Возможно, это треск клеймящего льда в карих омутах, в момент заморозившего их палящий любовью и привязанностью взгляд, обжигающий теперь лишь своим мертвенным холодом.       Возможно, очень возможно, это просто-напросто трескается сердце Арсения. Давящую под рёбрами боль это объясняет лучше всего.       — Арс.       Возможно, злосчастные мелкие осколки разбитого в дребезги органа уже плывут по его сосудам, венам и капиллярам, тоненькими лезвиями коля́ глаза и замыливая взляд.       — Эй, ты чего?       И всё равно, мягкий, заботливый тон режет куда больнее.       Тёплые ладони аккуратно вытаскивают мокрую ткань у него изо рта, крепко обхватывают его щёки, поворачивают голову в сторону, куда сбоку от него уже присел Серёжа и большими пальцами проводят по солёным дорожкам под глазами. Младший, хоть лицо его недостаточно чёткое перед Арсением, смотрит с беспокойством и заботой. Этой проклятой заботой.       Внутри поднимается гнев. Наружу выходит всхлип.       — Сергуль… — выдавливает он из себя, неожиданно жалостливое и бессильное. — Я… — Прерывается. Лёгкие нехотя наполняются спёртым воздухом комнаты. — Прости. Я такой долбоёб.       Он говорит отчаянно искренне, пересиливает себя, болезненно и лишь по капелькам обнажая гноящуюся на сердце рану. Вот только ломанные слова не в силах передать того горького сожаления и жгучей ненависти к себе, что невыносимо болезненно разъедают ещё живую, извивающуюся в муках совести душу.       Проходят секунды, долгие и мучительные мгновения тишины, прежде чем Арсений заставляет себя проморгаться, проясняя замыленный непрекращающимися слезами взгляд, и встретиться наконец лицом к лицу с последствиями собственных горький ошибок.       Мозг обречённо ждёт тех самых льдинок.       Сердце из последних сил надеется на капли прощения.       Глаза же…       …почему-то…       …видят…       Спокойствие.       Не привычное. Не повседневное или беззаботное. Не то, что вселяет такое же, но уже в сердце Попова. Оно… твёрдое. Решительное. Сознательное. Немного грустное.       Смирившееся.       И голос, мягкий и успокаивающий, тоже. Смирившийся.       — Знаю я. Ничего страшного.       Он произносит эти слова невозмутимо, с лёгким сердцем. Глядит равнодушно, прямо Попову в глаза.       Вот только Арсений не согласен. Ни с чем не согласен.       — Да как «ничего»?! — мощный, полный удивления и негодования выкрик грозится перейти на куда более высокие ноты. — Ты ведь… — Собственный жалкий всхлип прерывает его. Голос всё-таки позорно ломается от напирающих изнутри, с усилием сдерживаемых рыданий. — Ты мне доверился! А я… Я… Так легко тебя подвёл! И ты даже не злишься! — Он рвано вдыхает и под конец произносит уже слабее, на выдохе. — Думаешь я поверю?       Последние слова становятся для Матвиенко той самой, нужной сейчас искрой, ведь в глубине карих, самых красивых в жизни Арсения, глаз, он видит отчетливо, на мгновение разгораются ещё тлеющие угли подавленных эмоций.       — Да злюсь я, злюсь, — поспешно произносит он с легким раздражением, но тут же сдувается буквально на глазах, снова возвращаясь к спокойному тону. — Злился, точнее. Но… — продолжает, растягивая последнюю гласную в недолгих раздумьях, — это ведь, типо, не смертный грех какой-нибудь, чтобы теперь до конца жизни тебя гнать.       Арсений замирает. Удивлённо, озадаченно, поражёно. В какой момент ему стало так сложно понимать Серёжу?       — Но твой отец и-…       — И? — не даёт ему закончить младший, твёрдо прерывая на полуслове. — Если ты о том, что он алкоголик и поэтому я так не переношу алкоголь, и т.д., и т.п., — говорит он раздражённо, с пренебрежением в голосе, — то пошёл ты нахер, Попов, со своими семейными драмами. Алкоголь я отказался пить, потому что считал противным. Не надо сюда моего папашу приписывать.       Матвиенко говорит уверенно, убеждённый именно в подобном толковании мотивов собственного выбора, и Попову мгновенно хочется начать спорить, ведь картина в его голове на описанную Серёжей совсем не походит. Его жаждущая победы и превосходства натура уже готова проявить себя, когда одна лишь мысль перечёркивает все прежние намерения.       «С какого перепугу мне решать, как ему думать?»       Возможно, настойчивая мысль продолжает скрести в черепной коробке, пытаясь убедить в своей правоте: «Всё ведь так очевидно!» И пьющий отец, и отвращение самого Серёжи к алкоголю, всё сплетается настолько органично и правдоподобно, что мгновенно убавляются силы противостоять внутреннему критику, но…       Ведь самый важный, не учтённый критерий во всех вычислениях — это сам Серёжа. И это… наконец успокаивает. Серёже он доверяет. Иногда даже больше, чем самому себе.       — Всё равно, прости, — говорит он уже более расслабленно, уверенно, без рвущего связки напряжения в голосе. Внутренняя паника практически полностью затухает к этому времени.       Серёжа поворачивает на него свой вновь раздражённый взгляд.       — Да блять, я же сказ-…       — Пожалуйста.       Матвиенко замирает на полуслове. Тоже, видимо, чувствует разницу. Прямо сейчас у него не просят прощения, не вымаливают помилование и не ждут от него каких-то резких, всё ещё полных обиды фраз, как буквально две минуты назад. Арсений знает, что сейчас, да и всегда, его Серёжа читает между строк, слышит не то, что старший говорит, а то, что хочет донести. Арсений даже представить боится, что бы с ним стало без такой жизненно важной константы в его жизни, как Серёжа.       «Мне жаль. Если ты готов простить меня, дать мне ещё один шанс, я скорее сожгу себя дотла, чем предам твоё доверие, твою веру в меня.»       Матвиенко видит это отчётливо в голубых, как кристально чистая вода, ясное небо в солнечный день, в единственных и самых прекрасных в его жизни, глазах.       Уверенность. Решимость. Преданность.       Возможно, сначала он был зол, возможно, разочарован, но теперь он готов. Готов простить, дать второй шанс.       Он знает цену своему доверию.       А ещё, он знает цену преданности в глазах Арсения.       (Друг без друга они наверняка уже давно стали бы банкротами)       Слова, будто давно отягощающий душу груз, скатываются с языка без лишних усилий.       — Прощаю.       Они улыбаются, вновь приветствуя родную лёгкость в сердцах.